В цеху кондитерской фабрики пахло ванилью и топленым маслом. Воздух был густой, сладкий, им даже дышать было трудно — будто легкие забивались сахарной пудрой.
Лидия Петровна, старший мастер смены, неторопливо двигалась между длинными столами.
Ее глаза видели все: крошку на полу, чуть сбитую дозировку в творожной массе, взгляд работницы в окно.
Она работала здесь тридцать лет и чувствовала ритм цеха кожей — как стук конвейеров, так и тихое недовольство в углу.
Ее невестка, Алёна, трудилась на линии упаковки всего полгода. Молодая, резкая, с острым локотком и таким же острым взглядом.
Она не ходила, а порхала. Не говорила, а звенела. И с самого начала повела себя странно, не так, как все.
Не с тем почтительным страхом, с которым обычно новенькие относились к Лидии Петровне.
Алёна улыбалась ей слишком широко, называла «Лидочкой» при всех, что резало слух, и постоянно норовила слишком навязчиво чем-нибудь помочь.
Конфликт между невесткой и свекровью назревал, как дрожжевое тесто в тепле. Поводом стали рабочие заготовки: сменные задания, планы и отчеты.
Лидия Петровна, как старший мастер, готовила их с вечера, раскладывая по папкам на утро.
Аккуратные, выверенные листки, испещренные ее твердым почерком. Каждой бригаде — свое.
Алёна же взяла за привычку приходить раньше всех. И тихонько, пока цех был пуст, забирать часть папок с заготовками, чтобы лично вручить коллегам из своего сектора.
— Доброе утро, Таня! Тебе твое задание, я уже все просмотрела, — звенел ее голосок.
— О, Ванек, привет! Держи, я тебе самые легкие коржики оставила, знаю, у тебя спина болит.
Сначала Лидия Петровна не придала этому значения. Подумала — молодость, хочет всем понравиться.
Однако потом поведение невестки стало раздражать, затем и — бесить, потому что за простым «желанием помочь» проступила четкая, корыстная логика.
Алёна не просто раздавала листы. Она их комментировала и намекала на то, что может «договориться», «подкорректировать», «посмотреть сквозь пальцы».
Невестка создавала себе репутацию доброй феи, мелкой покровительницы, в то время как Лидия Петровна оставалась в глазах коллектива суровой контролершей.
Однако очень быстро система дала сбой. Началась путаница. Кто-то, получив задание не из рук мастера, относился к нему спустя рукава.
Кто-то шел к Алёне с претензиями по нормам. Лидия Петровна впервые за долгие годы почувствовала, что почва уходит из-под ног.
Ее авторитет, выстраданный за три десятилетия, начал таять, как мороженое на солнцепеке.
— Алёна, ко мне! — отозвала она как-то невестку в свой крохотный кабинет, заваленный бумагами и образцами глазури.
— Да, Лидочка? — войдя, Алёна сразу же взялась поправлять рулон бумажных полотенец на столе, демонстрируя свою хозяйственность.
— Хватит уже раздавать мои задания. Это не твоя работа.
— Ой, да я же просто помогаю! Хочу облегчить вам жизнь, — улыбка Алёны была ослепительной и абсолютно фальшивой. — Людям приятно, когда о них заботятся. Не все же формально, по-чиновничьи.
— Порядок есть порядок. Задания готовлю я, распределяю я. Это мое. Поняла? — Лидия Петровна сжала губы.
— Конечно, поняла, — кивнула невестка, но в ее глазах мелькнуло что-то дерзкое, почти насмешливое. — Больше не буду.
Однако свое обещание она выдержала всего один день. Потом все повторилось.
Только теперь еще хитрее. Алёна забирала папки не открыто, а будто невзначай, прихватывая вместе со своими вещами.
А когда Лидия Петровна, поймав ее на этом, сделала замечание при всех, девушка громко, чтобы слышали все упаковщицы, сказала:
— Простите, пожалуйста! Я случайно. Я так хочу быть полезной, как вы. Вы для меня пример!
В цеху засмеялись. Смешок был нервный, но он был. Лидия Петровна покраснела, но не от стыда, а от бессильной ярости.
Она была сильной, прямой, привыкла решать проблемы окриком или одним леденящим взглядом.
Но с этой… с этой сладкой змейкой, которая была женой ее сына, все методы не работали.
Дома, за семейным ужином, царило тягостное молчание. Сын, Андрей, беспокойно переводил взгляд с матери на жену. Он что-то подозревал, но предпочитал молчать.
— Мам, Алёна говорит, ты к ней придираешься на работе, — выпалил он как-то вечером, моя посуду.
— Я не придираюсь. Я требую, чтобы она не лезла не в свое дело, — сухо ответила Лидия Петровна.
— Она хочет карьеру строить, проявить себя. Ты могла бы помочь, а не гнобить...
— Карьеру? — фыркнула свекровь. — Ее карьера строится на чужих заготовках. Буквально.
Андрей промолчал, но обида в его глазах была явной. Алёна же дома была идеальной: готовила, убирала, ласково говорила с мужем. И как-то раз, за чаем, обронила:
— Знаешь, Андрюш, я, наверное, пойду на курсы управления. Начальство обратило на меня внимание. Говорят, я отлично налаживаю контакт с коллективом.
Лидия Петровна, сидевшая в кресле с вязанием, уколола палец спицей. Контакт с коллективом? На ее заготовках? На ее труде? На ее тридцати годах в этом цеху?
Последней каплей стал инцидент с Ольгой, пожилой упаковщицей. Лидия Петровна, зная, что у той внук в больнице, специально составила для нее облегченное, но хорошо оплачиваемое задание.
Она положила папку отдельно. Утром этого листа на месте не оказалось. Ольга, бледная, с красными глазами, стояла у пустого места и тупо смотрела на конвейер.
— Где твое задание? — спросила Лидия Петровна.
— Алёночка сказала, что сегодня дефицит на легкие участки, и отдала мое Кате. А мне вот это, — Ольга показала лист с тяжелым, монотонным объемом.
Лидия Петровна нашла Алёну у стеллажа с готовой продукцией. Та, улыбаясь, что-то объясняла Кате, похлопывая ее по плечу.
— Алёна. Папку Ольгиной бригады. Немедленно.
— Ой, Лидия Петровна, да я же все оптимизировала! Катя быстрее справится, а Ольга — человек опытный, ей любая работа по плечу. Мы же одна команда!
В глазах у Лидии Петровны потемнело. Года терпения, месяцы мелких уколов, подкоп под ее авторитет, игра в милую невестку на глазах у сына — все это сейчас всколыхнуло в ней раздражение и ярость.
Она видела не просто наглую девчонку, а того, кто пришел на готовое, кто считает, что все можно получить красивой улыбкой и хитростью, кто плюет на порядок, на уважение, на чужую жизнь.
Тихо, но так, что в наступившей вдруг тишине было слышно каждое слово, Лидия Петровна сказала:
— Алёна. Ты — наглая, мелкая душонка. Ты пришла в мой цех и думаешь, что можешь тут устанавливать свои правила? На моих заготовках? Ты выслуживаешься за мой счет, как последняя подлиза. Твоя «помощь» — это воровство. Твоя «команда» — кучка дураков, которых ты морочишь. Ты думаешь, я не вижу, как ты готовишься сесть на мое место? На место, которое я заработала потом и кровью?
Алёна побледнела. Улыбка съехала с ее лица, обнажив злую, перекошенную обиду.
— Я… я просто…
— Заткнись, — холодно прервала ее свекровь. Голос женщины был ровным и тяжелым. — Ты не просто невестка, которая ведет себя как последняя скотина. Ты — профессиональное ничтожество. И сейчас ты возьмешь эту папку, — Лидия Петровна ткнула пальцем в сторону, — отнесешь Ольге Васильевне и извинишься перед ней на весь цех. А потом заберешь свои вещи и проваливаешь отсюда. На фиг. Поняла? На фиг!
Последнее слово она произнесла с ледяным презрением. В цеху повисла гробовая тишина.
Даже конвейер где-то вдалеке затих. Все замерли, боясь пошевелиться. Алёна стояла, как истукан.
Она попыталась что-то сказать, но из горла вырывался только хрип. Не дожидаясь ответа невестки, Лидия Петровна развернулась и пошла к себе в кабинет.
Шаги ее гулко отдавались по бетонному полу. Она чувствовала, как десятки глаз провожают ее.
Алёна в тот же день уволилась «по собственному желанию». Андрей неделю не разговаривал с матерью, а потом пришел, сел на кухне и спросил:
— Нужно было так публично?
— А как нужно было? — ответила Лидия Петровна, глядя ему прямо в глаза, — Надо было терпеть? Я тридцать лет честно работала и год терпела. Хватит.
В цеху снова пахло ванилью и маслом. Папки с заготовками лежали на своих местах, и никто, никогда больше, не смел к ним прикоснуться без спроса. Порядок снова был восстановлен.