— Ты совсем с катушек съехала? Две квартиры — и ты всё равно жадничаешь? — Максим бросил ключи на подоконник так, что они звякнули о пластик и отскочили на пол.
Светлана даже не сразу подняла взгляд. Она стояла посреди пустой гостиной, где ещё пахло свежей краской и строительной пылью, и пыталась не дать себе сорваться — хотя внутри уже клокотало так, будто в ней кто-то кипятил воду.
— Повтори, — сказала она тихо. — Только медленнее. Я хочу расслышать, где именно я «жадничаю».
Максим прошёлся по комнате, оглядывая стены так, будто они его предали. На полу лежала защитная плёнка, в углу торчали два нераспакованных рулона обоев «на всякий случай», а на кухне, в коробке, лежала новая вытяжка, купленная в рассрочку.
— Ты получила наследство, — выдохнул он. — Квартира в центре. И вместо того, чтобы решить вопрос по-человечески, ты начинаешь: «моё, моё, моё».
— Наследство — да, — Светлана поставила чашку на подоконник. Чашка дрогнула, но не упала. — Вопрос какой?
— Мамин, — сказал Максим так, будто это объясняло всё. — Ей шестьдесят. Она в коммуналке. Там то потоп, то драки, то кран течёт годами. А ты… ты сидишь и считаешь, сколько можно получить со сдачи.
Светлана улыбнулась — не весело, а так, как улыбаются человеку, который по какой-то причине решил, что может диктовать чужую жизнь.
— Да, я считаю, — сказала она. — Потому что у нас ипотека на двадцать лет. Потому что ежемесячный платёж — сорок тысяч. Потому что «своё жильё» звучит красиво, пока не видишь, как деньги испаряются к пятому числу.
Максим махнул рукой:
— Не начинай бухгалтерию.
— Я бухгалтерия и есть, Макс. Мы на ней держимся, если ты не заметил.
Он открыл рот, чтобы ответить, но Светлана опередила:
— А теперь скажи прямо. Не ходи вокруг. Что ты хочешь?
Максим остановился у окна. За стеклом был тихий двор — новая детская площадка, ровные дорожки, газон, который ещё не успели вытоптать. Всё выглядело прилично, почти счастливо, как на рекламном баннере «Живите иначе».
— Продадим твою квартиру, — сказал он. — Купим маме дом в пригороде. Нормальный. С удобствами. Чтобы она не мучилась.
Светлана моргнула. Потом ещё раз. Слова не сразу складывались в смысл, словно мозг защищался.
— Ты сейчас… это серьёзно? — спросила она.
— Абсолютно, — Максим повернулся к ней. Глаза у него были упрямые, почти злые — те самые, которые у него появлялись, когда он считал себя правым. — Мы же можем. Это правильно.
Светлана почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
— «Мы можем» — это кто? — она говорила ровно, но голос стал тоньше. — Ты? Я? Твоя мама? Или все вместе, как на семейном собрании?
— Не язви.
— Я не язвлю. Я уточняю: ты предлагаешь продать моё наследство и купить твоей матери дом. Ты это произнёс, да?
Максим тяжело вздохнул, будто Светлана заставляла его повторять очевидное:
— Да. Потому что иначе она так и сгниёт там. Ты хоть раз была в их кухне? Там вечный шум, кастрюли пропадают, люди чужие ходят. Мама уже боится вечером выйти. А ты… ты думаешь о подушке безопасности.
Светлана внутренне сжалась от слова «подушка» — оно звучало правильно, разумно, но в его устах превращалось в обвинение.
— Сдавать квартиру — это не «думать о себе», — сказала она. — Это думать о нашем будущем. И да, я хочу жить так, чтобы не трястись каждый месяц.
— У тебя уже есть жильё, — резко сказал Максим. — Зачем тебе второе?
— Чтобы не жить впритык, — Светлана подняла подбородок. — Чтобы досрочно гасить ипотеку. Чтобы у нас была возможность, если, не дай бог, кто-то заболеет. Чтобы не клянчить у людей. Да хоть чтобы ремонт тут не растягивать на три года.
Максим скривился:
— Всё у тебя про деньги.
— А у тебя — про маму так, будто я обязана обеспечить ей идеальную старость, — Светлана подошла ближе. — Макс, ты взрослый человек. Почему ты решил, что эта ответственность перекладывается на меня?
Он ударил ладонью по столешнице — не сильно, но так, чтобы было слышно.
— Потому что ты часть семьи! — голос стал громче. — Семья — это когда не делят на «твоё» и «моё».
Светлана тихо рассмеялась.
— Интересно, — сказала она. — Когда мы подписывали ипотеку, ты отлично делил. Ты тогда сказал: «Ничего, как-нибудь выкрутимся». И «выкрутимся» почему-то означало: я беру подработку, я экономлю, я считаю, я отказываюсь от отпуска. А теперь, когда у меня появился шанс выдохнуть, ты вдруг вспомнил, что «не делят».
Максим побледнел.
— Ты сейчас специально бьёшь по больному.
— Я просто впервые говорю вслух, — ответила Светлана.
Эта квартира была их мечтой. Новостройка, две комнаты, кухня-гостиная, раздельный санузел. Застройщик сделал ремонт «чтобы заехать», и Светлана честно радовалась: больше не надо платить хозяйке за съёмную однушку, где стены слушают, как ты живёшь, и где могут попросить освободить жильё «до конца месяца, потому что племянник переезжает».
Ипотека на двадцать лет выглядела как приговор, но Максим тогда обнял Светлану, сказал: «Зато своё. Мы вытащим». Они вдвоём посчитали: он — инженер на заводе, шестьдесят пять тысяч, она — бухгалтер в небольшой фирме, сорок восемь. Платёж сорок тысяч. Останется на жизнь — смешно, но можно. Главное — дисциплина.
Через неделю после переезда приехала Татьяна Дмитриевна. Свекровь зашла, как хозяйка на осмотр владений: не снимая пальто, оглядывая углы, оценивая окна.
— Просторно, — протянула она. — Ремонт приличный. Максим, молодец.
— Это Света выбирала, — улыбнулся Максим тогда. — Я бы взял что подешевле.
— Ну и правильно, — свекровь посмотрела на Светлану так, будто ставила ей галочку. — Женщина должна думать наперёд.
С собой Татьяна Дмитриевна привезла подарок: красивый чайный сервиз — тонкий, с золотой каймой, явно не дешёвый. Светлана даже растерялась: откуда у женщины с пенсией и коммуналкой такие траты?
— На новоселье, — сказала свекровь. — Пусть у вас в доме всё будет как у людей.
Фраза прозвучала тепло. Но в ней было что-то ещё — как будто подарок был не просто жестом, а… отметкой: теперь вы должны соответствовать.
За ужином Татьяна Дмитриевна рассказывала про коммунальные будни, и чем дальше, тем мрачнее. Соседка орёт из-за немытой плиты, хотя сама оставляет после себя грязь. В ванной течёт кран, хозяин «обещает уже третий месяц». По ночам музыка из соседней комнаты, и никто не может на это повлиять.
— Устала я, — вздохнула свекровь, откладывая вилку. — Шестьдесят лет, а живу как в общежитии. Иногда даже чаю спокойно не попить — кто-нибудь обязательно припирается на кухню.
Максим слушал, хмурился, сочувственно кивал. Светлана тоже сочувствовала — она не была бездушной. Но у неё сразу всплывала в голове цифра «сорок тысяч» и список расходов на месяц.
— Пенсия у меня восемнадцать, — продолжала Татьяна Дмитриевна. — Куда мне? Я и рада бы уйти, да некому помочь.
Светлана тогда молчала. Слова «некому помочь» повисали над столом и словно оседали на посуде липким налётом. Но просить прямо свекровь не просила — и на этом Светлана держалась: пока нет просьбы, это просто жалобы.
Потом визиты участились. Сначала — «забежала на час», потом — «переночую, потому что там опять дебош», потом — «у нас воду отключили, можно у вас помыться». С каждой новой историей Максим становился тяжелее — как человек, которому постоянно показывают одну и ту же боль и требуют немедленно её вылечить.
— Мне бы хоть маленькую однушку, — однажды сказала Татьяна Дмитриевна, уставившись в чашку. — Чтобы дверь закрыла — и тишина. Но где мне…
Светлана тогда впервые подумала: «Она не просит — она подводит».
И вот — наследство.
Нотариус позвонил в обеденный перерыв, когда Светлана сидела над отчётом и уже мечтала о выходных.
— Вам необходимо явиться для оформления наследственного дела, — сказал сухой голос. — Ваша родственница, Галина… оставила вам квартиру.
Светлана сначала даже не поняла, о ком речь. Тётя Галя по маминой линии — редкая, колючая, с которой она не общалась годами. Жила одна, никого близко не подпускала, говорили, что характер тяжёлый. Светлана помнила только, что у неё квартира в центре.
Когда они с Максимом поехали туда, внутри пахло затхлостью и старой мебелью. Дом — пятиэтажка без лифта, третий этаж, подъезд с облупленной краской. Но место — действительно центр: парк рядом, магазины, остановки, жизнь.
— Тут ремонт сделать — и можно сдавать, — сказала Светлана, открывая окно. Воздух ворвался свежий, городской. — По рынку — тысяч сорок пять спокойно.
— Это покроет ипотеку, — Максим тогда сказал это быстро, и глаза у него даже загорелись. Светлана на секунду обрадовалась: значит, он тоже видит выход.
Но радость продержалась недолго. Уже дома он замолчал, ушёл в телефон, потом ходил по комнате, измерял рулеткой стены — как будто примерял в голове будущую сделку.
— Зачем ты меряешь? — спросила Светлана.
— Да так, — буркнул Максим, не глядя.
И вот теперь он стоял перед ней и говорил: «Продадим».
— Макс, — Светлана вдохнула, пытаясь говорить спокойно. — Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Это моя квартира. Мне её оставили. Не тебе. Не твоей маме. Мне.
— Какая разница? — вспыхнул Максим. — Ты что, специально цепляешься за слова? Мы вместе живём. Значит, всё вместе.
— Нет, — отрезала Светлана. — Мы вместе живём, но это не значит, что я обязана отдавать всё, что у меня появляется, на решение чужих жилищных вопросов.
— Чужих? — Максим побелел. — Моя мама — чужая?
— Для меня — да, Максим. Она мне не мать. Я её уважаю, я ей не желаю плохого. Но я не обязана продавать наследство ради её мечты о доме.
Максим шагнул ближе, голос стал низким:
— Ты понимаешь, как это звучит?
— А ты понимаешь, как звучит твой «продадим»? — Светлана подняла руки, будто защищаясь. — Ты уже решил за меня. Ты не спросил. Ты объявил.
— Потому что это единственный нормальный выход! — он почти кричал. — Ей там плохо! Она одна! А ты сидишь и строишь планы, как на этом заработать!
— Я строю планы, как нам жить, — Светлана почувствовала, как у неё дрожат губы. — Ты хочешь помочь — помогай. Но не через мою квартиру.
Максим отступил на шаг и посмотрел на неё с таким выражением, будто она впервые показала ему настоящую себя.
— Значит, так, — сказал он тихо. — Ты просто… черствая.
Светлану ударило. Не слово даже, а тон — как приговор.
— Не смей, — прошептала она. — Не смей меня так называть только потому, что я не согласна распродавать свою жизнь.
Максим резко развернулся и ушёл в коридор. Хлопнула входная дверь. В квартире стало тихо — так тихо, что слышно было, как где-то в стене шипит батарея.
Светлана села на край дивана и уставилась на пол. В голове стучало одно: «Вот и всё? Из-за квартиры? Нет, не из-за квартиры. Из-за того, что меня тут никогда не считали отдельным человеком. Меня считали ресурсом».
Холод начался на следующий день. Максим пришёл поздно, молча поел и лёг на диван в гостиной. Утром ушёл рано. Ни «привет», ни «пока». Вечером снова молчание. Информация передавалась короткими фразами, как в офисе: «платёж завтра», «вынеси мусор», «ключи где». Жить рядом стало невозможно, но разъехаться — страшно: ипотека, обязательства, привычка.
Через неделю приехала Татьяна Дмитриевна. Светлана сразу поняла: Максим рассказал.
Свекровь села на кухне, аккуратно сложив руки на коленях, и посмотрела на Светлану так, будто та — подчинённая, которая провалила важное поручение.
— Светочка, — начала она мягко, но в мягкости уже торчали крючки. — Максим говорит, вы поссорились.
— Это наше дело, — сухо ответила Светлана, наливая воду.
— Но разговор обо мне, — вздохнула Татьяна Дмитриевна. — Я не хочу быть причиной. Я же не прошу… Я просто устала.
Светлана медленно поставила чайник.
— Я понимаю, что вам тяжело. Но у меня есть план: сдавать квартиру, закрывать ипотеку. Это поможет и нам, и в перспективе — вам, если мы сможем откладывать.
Свекровь прищурилась.
— В перспективе… — повторила она. — А мне жить сейчас. И не в перспективе, а в конкретной коммуналке, где ночью люди ругаются, а на кухне каждый сам за себя.
— Я не спорю, — Светлана держала себя из последних сил. — Но продажа квартиры — это не помощь. Это требование.
Татьяна Дмитриевна наклонилась вперёд.
— А по-человечески, Света? — её голос стал ровнее и опаснее. — Тебе оставили жильё, ты теперь… обеспеченная. А я что? Доживать в проходной комнате, пока ты будешь сдавать двушку в центре?
— Я не «обеспеченная», — Светлана резко повернулась. — У меня ипотека. У меня обязательства. И это наследство — не мешок денег. Это шанс. Для меня.
— Вот, — сказала свекровь тихо. — «Для меня». Я всё поняла.
Она встала, взяла сумку и направилась к выходу. На пороге остановилась и бросила, не оборачиваясь:
— Максим прав был. Сердца у тебя нет.
Дверь закрылась. Через час пришёл Максим — мрачный, с каменным лицом.
— Мама плакала, — сказал он, проходя мимо, будто Светланы не существовало.
Светлана перегородила ему путь.
— Макс, хватит. Давай говорить нормально. Ты правда готов разрушить нашу жизнь ради того, чтобы я продала квартиру?
Максим посмотрел ей в глаза.
— Я готов выбрать то, что считаю правильным, — сказал он. — И я не хочу жить с человеком, который не способен помочь.
— Я способна. Но не так, как вы решили, — Светлана чувствовала, что сейчас она либо сломается, либо станет жёсткой. — Ты не просишь помочь — ты требуешь отдать.
Максим молча развернулся и пошёл в спальню. Через минуту послышался шорох — он доставал сумку. Светлана стояла в дверях и смотрела, как он складывает вещи, не поднимая головы.
— Ты что делаешь? — спросила она.
— Уезжаю к маме, — сказал Максим. — Мне так проще. Я не могу находиться рядом с тобой сейчас.
Светлана хотела сказать что-то резкое, но вместо этого у неё вырвалось другое:
— То есть я — «рядом с тобой», а мама — «семья»?
Максим застегнул сумку и впервые посмотрел на неё прямо.
— Ты сама всё показала, Света, — сказал он глухо. — Для тебя важнее имущество. А для меня — люди.
Он вышел. Дверь закрылась без хлопка — спокойно, как закрывают шкаф, который больше не нужен.
Светлана осталась в тишине новостройки, где стены ещё не успели пропитаться их жизнью, и вдруг поняла: самое страшное не то, что он ушёл. Самое страшное — что он ушёл так, будто она виновата в его выборе.
На кухонном столе лежали расчёты по ипотеке и распечатка с ценами на аренду. Светлана смотрела на цифры и думала: «Они хотят, чтобы я почувствовала себя монстром. Чтобы я сама принесла им ключи».
Телефон завибрировал. Сообщение от Максима было коротким:
«Надо поговорить. Завтра. В кафе у метро».
Светлана положила телефон экраном вниз, медленно выдохнула и подошла к окну. Во дворе качались качели, кто-то выгуливал собаку, жизнь шла, как будто у неё ничего не рушилось.
Она знала: завтра разговор будет не про чувства. Завтра будет разговор про то, кто кому должен — и сколько.
Кафе у метро оказалось из тех, где всегда пахнет пережаренным кофе и чужими разговорами. Столы стоят слишком близко, стулья скрипят, официанты смотрят сквозь людей, как сквозь стекло. Светлана пришла раньше, села у окна и сразу поняла: место выбрано не случайно. Здесь не покричишь, не устроишь сцену. Здесь всё должно быть «прилично».
Максим появился через десять минут. Без сумки, без куртки — будто зашёл по пути, между делом. Сел напротив, не улыбнулся.
— Привет, — сказал он.
— Говори, — ответила Светлана. Она не стала тратить слова на вежливость.
Максим помолчал, пододвинул к себе меню, но не открыл. Потом положил на стол папку. Тонкую, серую, с заломленным углом.
— Я подал на развод, — сказал он так же ровно, как говорят «у нас закончился сахар».
Светлана кивнула. Внутри что-то кольнуло, но без паники. Скорее — подтверждение.
— Хорошо.
Максим прищурился, будто ожидал другой реакции.
— Ты не удивлена?
— Нет. Это логично. Мы давно говорим не друг с другом, а мимо.
Он вздохнул и продолжил, уже деловым тоном:
— Квартиру в новостройке будем продавать. Закроем ипотеку, остаток — пополам. Всё по-честному.
— Согласна.
— И ещё, — он задержал паузу, — я хотел, чтобы ты знала: я не передумал. Я считаю, что ты поступила неправильно.
Светлана посмотрела на него внимательно. Перед ней сидел человек, с которым она жила несколько лет, планировала, считала, экономила, делила усталость. И сейчас он говорил с ней, как с оппонентом.
— Ты имеешь право так считать, — сказала она. — Как и я — не соглашаться.
— Для меня семья — это когда не считают, кто сколько вложил, — Максим говорил тихо, но с нажимом. — Когда помогают без условий.
— А для меня семья — это когда тебя не ставят перед фактом, — ответила Светлана. — Когда тебя слышат. Когда твои решения не объявляют эгоизмом.
Он усмехнулся:
— Вот видишь. Мы даже определения разные используем.
Официантка принесла кофе. Они замолчали. Несколько секунд только стук ложек и фоновая музыка.
— Мама не будет с тобой больше общаться, — вдруг сказал Максим. — Она сильно обижена.
— Я не удивлена, — Светлана сделала глоток. Кофе был горький. — Она общалась со мной, пока я была удобной.
— Не надо так, — поморщился Максим.
— Надо, — спокойно ответила Светлана. — Я больше не собираюсь притворяться, что всё происходило случайно.
Он хотел что-то сказать, но передумал. Закрыл папку, отодвинул чашку.
— Документы через юриста, — сказал он. — Я напишу.
Они встали почти одновременно. Ни объятий, ни рукопожатий. Только короткий кивок. Как у людей, которые закрыли общий проект.
Продажа квартиры прошла быстро. Новостройки в этом районе брали охотно, особенно с ремонтом. Нашёлся покупатель, который даже не торговался. Шесть миллионов двести. Светлана сидела в кабинете у нотариуса, подписывала бумаги и чувствовала странное опустошение. Ни радости, ни горя. Просто конец.
После закрытия ипотеки осталось два миллиона четыреста. По миллиону двести каждому. Деньги легли на счёт — ровно, без эмоций.
Наследственная квартира в центре осталась за Светланой. Максим не спорил, не пытался что-то оспаривать. Видимо, понимал: сил и аргументов нет.
— Удачи, — сказал он на прощание, когда они вышли из офиса.
— И тебе, — ответила Светлана.
Он ушёл, не обернувшись.
Ремонт она делала быстро и без сантиментов. Никаких дизайнерских выкрутасов, никаких «на века». Светлые стены, нормальная сантехника, простая кухня, удобная мебель. Двести тысяч на работу, сто — на обстановку. Квартира перестала быть чужой и старой. Она стала нейтральной. Чистой. Спокойной.
Переехала в начале осени. Первый вечер провела на полу, на пледе, с коробкой пиццы и чаем из старой кружки. Было тихо. Не давяще — просто тихо.
Телефон молчал. Максим не писал. Татьяна Дмитриевна — тем более.
Через неделю позвонила подруга.
— Ну как ты?
— Нормально, — ответила Светлана и поняла, что не врёт. — Странно, но нормально.
Она устроилась на новую работу через месяц. Зарплата выше, коллектив спокойный. Никто не лезет с советами, никто не спрашивает, почему она «не помогает».
Иногда по вечерам она вспоминала разговоры, интонации, фразы. Особенно «ты должна». И каждый раз ловила себя на том, что внутри больше нет желания оправдываться.
Однажды она достала из коробки чайный сервиз — тот самый, с золотой каймой. Поставила одну чашку на стол, посмотрела на неё и убрала обратно. Не выкинула. Просто отложила. Как вещь из прошлой жизни, к которой больше не нужно возвращаться.
Максим больше не появлялся. Она знала от общих знакомых, что он живёт с матерью, что-то планирует, копит, «как-нибудь». Она не злорадствовала. Просто отмечала факт — как погоду.
Осенью в парке под окнами желтели деревья. Светлана шла с работы, останавливалась у киоска за кофе, поднималась по лестнице и каждый раз чувствовала одно и то же: здесь никто не требует, не давит, не решает за неё.
Однажды вечером она поймала себя на мысли, что больше не боится слова «одна». Оно перестало звучать как приговор. Скорее — как пауза. Чистая, нужная.
Она села у окна, посмотрела на город и подумала:
«Меня пытались купить чувством вины. Не получилось».
И это было, пожалуй, самое важное приобретение в её жизни.
Конец.