Туман ман над кладбищем был не просто сыростью... Он был густым, как кисель и холодным, как прикосновение небытия. Он воровал краски у мира, оставляя лишь оттенки свинца и пепла. И в этой безмолвной, застывшей белизне, как пятно чернил на выцветшем пергаменте, появился он...
Валлиф... Некромант...Не в драматическом балахоне с черепами, как обычно представляют таких, как он разные сказочники, а в поношенном, пропыленном дорожном плаще, края которого медленно впитывали влагу. Его лицо, бледное и резкое, напоминало высеченный из старого мела профиль на надгробии. Только глаза жили – два уголька холодного, мерцающего интереса, в которых отражался не мир, а его изнанка, тихая пульсация угасших жизней под землей.
Он наблюдал. И видел, как сквозь молочную пелену тумана проступило иное пятно – золотое и алое.
Королева шла по центральной аллее, одна, без свиты. Ее платье цвета спелой вишни горело в монохромном мире, словно последняя осенняя роза, забытая морозом. Золотые нити в волосах, собранных высоко, тускло светились, как забытое солнце. В руках она несла белую лилию, такую же нежную и хрупкую, как ее запястья.
Она остановилась у простого, но массивного саркофага из черного мрамора. На мгновение некромант увидел не правительницу, а скорбящих женщину– плечи ссутулились под невидимой тяжестью, пальцы в тонких перчатках сжали стебель так, что он мог переломиться. Она что-то прошептала, положила лилию на камень и коснулась ладонью холодной поверхности, как будто пытаясь почувствовать сквозь гранит биение сердца или хотя бы остаточное тепло.
Некромант, знавший язык нежити, язык шепота костей и стонов подземных вод, не расслышал ее слов. Но он почувствовал их. Не смысл, а форму. Они были острыми и чистыми, как осколки хрусталя, но несли в себе такую тихую, такую бездонную печаль, что даже воздух вокруг нее, казалось, вибрировал от нее. Эта печаль была ярче любого плача, сильнее любого заклятия , которые он когда-либо накладывал.
Он сделал шаг. Не с угрозой. С почтительным, но неотвратимым любопытством ученого, нашедшего новый, невиданный феномен. Сухая ветка хрустнула у него под ногой.
Королева обернулась. Не испуганно, не грозно. Ее глаза, цвета дымчатого неба перед рассветом, встретились с его горящими угольками. В них не было страха перед его ремеслом. Была лишь усталость, такая глубокая, что она простиралась дальше смерти, и была в них лишь капелька удивления.
— Вы пришли поговорить с ним? — спросил некромант. Его голос звучал непривычно тихо, почти бережно, как скрип несмазанных ворот в безветренную ночь.
— Я пришла помолчать с ним, — ответила она. Ее голос был мелодией, какой-то тихой, бархатной скорби. — А вы? Вы пришли… позвать его?
Он покачал головой, и тень капюшона колыхнулась.
— Его уже не позвать. След на этом камне… он чистый и ровный, Видите? . Как шрам, который зажил. Я чувствую только покой. — Он помедлил, глядя на ее лицо, на влагу на её глазах, которую она не дала скатиться слезами.. — Но я чувствую и вашу боль. Она здесь висит… плотнее этого тумана. Тяжелее бремени вашего правления.
Королева не отшатнулась от его странных слов. Она смотрела на него, на этого человека, который разговаривал с тенями, и в ее взгляде появилось что-то вроде понимания.
— Вы видите конец всех историй, — сказала она. — А я застряла на самой грустной странице. И не могу ее перелистнуть.
Некромант, привыкший, что его боятся или ненавидят, стоял, ошеломленный. Она боялась не его, не мертвых. Она боялась своей живой, неутолимой тоски. И в этой тоске была красота, более странная и могущественная, чем любое ожившее проклятье.
— Иногда, — произнес он, подбирая слова с неловкостью юноши, — тишина мертвых громче любых слов живых. Они… не кричат, они шепчут... Они просто есть.
Она слабо улыбнулась, и эта улыбка была печальнее любых слез.
— Спасибо. За то, что не предложили мне фальшивого утешения.
Она еще раз взглянула на черный саркофаг, потом на некроманта — этого призрака в мире живых, встретившего живую душу в царстве мертвых. И медленно пошла прочь, ее алое платье растворяясь в тумане, как последняя капля крови на мутной воде.
Некромант долго смотрел ей вслед. Потом его взгляд упал на белую лилию на черном камне. Цветок угасающей жизни на ложе смерти. Красота, оплакивающая красоту.
Он щелкнул пальцами. Тихий, почти неразличиемый шепот пробежал по могильным плитам. И с мшистого камня у его ног медленно, преодолевая холод и туман, пробился и расцвел крошечный, синий василек. Дикий, живой, не требующий ухода. Цветок для мертвых от того, кто умел будить лишь тени. Жест, который никто не увидит и не оценит. Кроме, может быть, той тишины, что царила под черным мрамором, и той печали, что уходила в туман, закутавшись в алое...
Андрей Крыло Ворона
