Часть 2
Он начал не просто представлять, а вживаться. Убирая в первой квартире, он не просто вытирал пыль с медицинских справочников — он на секунду становился Ольгой Васильевной, врачом-пенсионеркой, которая тоскует по поликлинике и молодым коллегам, зовущим её «бабой Олей». Он ловил её горьковатую улыбку в потёртом зеркале в прихожей.
Он начал приносить в квартиры мелкие вещи «для полноты образа». В пепельницу Николая Петровича (хотя тот не курил, конечно) он положил старую монету — «на счастье». Для Аркадия Семёновича принёс дешёвый, но яркий заграничный сувенир — магнит с видом Парижа. Он клал его рядом с попугайской клеткой, будто дипломат только что вернулся из командировки.
Зима в городе была белой и беззвучной. Снег глушил все звуки, и три окна в старом доме на тихой улице светились ровным, тёплым светом до глубокой ночи. Будто кто-то не ложился спать, переходя из комнаты в комнату.
Алексей больше не считал себя Алексеем. Имя отзвучало, как эхо в пустом коридоре, и затерялось среди других: Николай Петрович, Ольга Васильевна, Аркадий Семёнович. Он стал проводником, местом встречи, живым порталом. Его собственная жизнь — съёмная комната, неоплаченные счета на столе, старый телефон без новых сообщений — потускнела и рассыпалась, как прошлогодний снег на тёплом подоконнике. Реальным стал запах старой бумаги в библиотеке, тихий скрип половиц под ногами Аркадия Семёновича, когда тот беспокойно расхаживал по гостиной, и слабый, горьковатый аромат лекарственных трав, витавший вокруг Ольги Васильевны.
Он выполнял ритуалы. По утрам заваривал чай в синем чайнике — «как для Марии». В полдень настраивал радио на волну с классической музыкой — «для успокоения нервов Аркадия Семёновича». Вечерами перебирал карточки с рецептами на кухне Ольги Васильевны, хотя готовил редко. Он жил в трёх временных потоках сразу, и его сознание научилось искусно дробиться, не рваться.
Но за зеркальной гладью этой новой жизни зрела трещина.
(продолжение следует)