Лариса с силой швырнула телефон на больничную тумбочку, и он со звоном отскочил от стены. Опять гудки, бесконечные и назойливо-монотонные. Уже третий раз за утро она пыталась дозвониться, и снова трубку не поднимали.
Она откинулась на жёсткую подушку и уставилась в потолок. Он был белым и безликим, с желтоватыми разводами в самом углу, напоминавшими карту неизведанной земли, куда ей предстояло отправиться через несколько часов. Операция на печень, новообразование… Врачи произносили этот диагноз так обтекаемо и осторожно, словно боялись назвать вещи своими именами, будто не произнеся слово «опухоль» вслух, они могли заставить её исчезнуть. Тошнота накатывала волнами, методично и беспощадно, сжимая горло и заставляла смыкать веки.
С самого утра она не прикоснулась ни к воде, ни к еде — было категорически нельзя. Голова раскалывалась на части, казалось, будто кто-то вбивает гвозди в виски с той жестокой точностью, которую знает только болезнь. «Ничего, потерплю, — убеждала она себя. — Главное — пережить этот день». Но в глубине души что-то настойчиво шептало: «А если не переживёшь?»
Лариса прикрыла глаза, пытаясь представить, что будет после операции. Реанимация, бесконечные капельницы, тихий гул аппаратуры… и голос сына. Нет, стоп, Дима не придёт. Он ведь не отвечает на звонки. И сейчас, в это самое утро, он снова не отвечал. Он не приезжал уже три года, с тех самых пор, как она вышла замуж за Геннадия.
«Мама, ты с ума сошла? Ему тридцать пять! Он младше тебя на целых пятнадцать лет! Да он просто денег хочет!» — кричал тогда сын в телефонную трубку. Она в ярости швырнула аппарат в стену, и он разлетелся на куски, а её собственный крик эхом разносился по пустому дому. Сын её не понимал, совсем не понимал! *Я имела полное право на личную жизнь. Я устала от одиночества и заслужила, наконец, простое человеческое счастье.*
Геннадий тогда обнял её за плечи, нежно погладил по волосам и успокоил своим бархатным голосом: «Ларочка, не переживай так. Он привыкнет, просто дай ему время». Время прошло. Дима так и не привык. Странно устроена человеческая душа — можно потерять здоровье, веру, последнюю надежду, но самая невыносимая боль рождается, когда теряешь того, кого родила, растила и любила больше собственной жизни.
Она попыталась повернуться на бок, но мир вдруг завертелся с такой силой, что ей пришлось застыть, вцепившись пальцами в край подушки. «Надо выйти, подышать, — пронеслось в голове, — иначе можно сойти с ума в этих четырёх белых стенах». Медленно, преодолевая головокружение, она поднялась с койки, накинула больничный халат, от которого пахло чужой стиркой и дезинфекцией, и вышла в коридор.
Клиника была современной, одной из лучших в городе. Геннадий так этим гордился, показывая ей фотографии в интернете. «Видишь, Ларочка, там самое европейское оборудование. Врачи мирового уровня, для тебя — только самое лучшее», — говорил он с той убедительной интонацией, которой она так доверяла. В дальнем конце коридора была стеклянная дверь, ведущая в сад. Крохотный зелёный уголок между корпусами, словно островок живой жизни посреди безмолвного царства болезней.
Лариса толкнула тяжёлую дверь и сделала глубокий вдох. Свежий, почти осенний воздух ударил в лёгкие, и на мгновение стало легче. Она прикрыла глаза, позволив себе просто стоять и дышать: вдох, выдох, вдох, выдох… и чувствовать, что она ещё жива.
Сад был пустынен. Несколько бетонных скамеек, клумба с поникшими астрами да одинокая берёза, уже начавшая желтеть. Лариса направилась к дальней скамейке и вдруг остановилась. У самой земли сидела девочка лет семи. Светлые волосы были аккуратно заплетены в две косички, а на розовой футболке красовался весёлый единорог. Перед ней на асфальте была выстроена целая композиция из пластиковых фигурок: роботы, куклы, машинки.
— Привет, — тихо сказала Лариса.
Девочка подняла голову и улыбнулась той самой открытой, солнечной улыбкой, которая бывает только у детей.
— Здравствуйте, тётя!
Лариса вспомнила — они уже виделись позавчера в этом же саду. Девочка представилась Дашей и сказала, что приходит к бабушке, которая работает санитаркой в соседнем корпусе.
— А что ты здесь делаешь совсем одна? — спросила Лариса, опускаясь на скамейку.
— Играю, — серьёзно ответила Даша, поправляя фигурку робота. — Бабушка велела тут посидеть, пока она полы моет.
— И во что же ты играешь?
Девочка оживилась, её глаза заблестели.
— Вот этот дядя — врач-Супермен! Он делает сложную операцию одной тёте, потому что она сильно болеет. Но тут приходят плохие врачи, и они хотят сделать всё неправильно, чтобы тётя умерла. А ещё есть злой дядя, который даёт ей тайком яд. Но врач-Супермен всех побеждает и спасает её!
Внутри у Ларисы что-то резко дёрнулось, будто натянутая струна.
— Дашенька, а ты что, смотришь какие-то страшные фильмы с хорошим концом? — осторожно поинтересовалась она.
Девочка нахмурила лоб, задумавшись.
— Нет, я фильмы такие не смотрю. Я просто слышала…
— Слышала? Где?
Малышка смущённо опустила глаза, перебирая куклу в руках.
— Я в один кабинет залезла… Ну, куда бабушке ходить нельзя. Я под большим столом спряталась, тихонько сидела, играла. А потом пришли дяди и разговаривали как раз про одну тётю…
Сердце Ларисы замерло, а спина внезапно покрылась леденящим холодом. Во рту пересохло.
— Какие… какие дяди? О чём они говорили? — её собственный голос прозвучал чужим и напряжённым.
— Один дядя сказал, что тётю уже давно травят, поэтому никто ничего не заподозрит. А другой, в халате, ответил, что врачи сделают так, чтобы она не выжила после операции, и тогда они получат очень много денег.
Мир перед глазами Ларисы качнулся и поплыл. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, лишь бы не закричать.
— А ты помнишь, как выглядели эти дяди? — еле выдохнула она.
Даша задумалась, прикусив губу.
— Один был высокий, с бородкой… А другой — в белом халате и в очках.
Высокий, с бородой… Геннадий. Воздух застрял в горле. Лариса не могла дышать, не могла думать. Внутри всё рухнуло в одно мгновение, как карточный домик, который она с такой надеждой строила все эти три года. Её муж, её опора, человек, который клялся в вечной любви, который держал её за руку в самые тяжёлые минуты и обещал всегда быть рядом… Он её травил.
— Тётя, вам плохо? — тревожно спросила Даша.
— Нет, ничего, всё нормально, — хрипло выдавила Лариса. — Дашенька, скажи, а когда это было?
— Позавчера.
Позавчера. Геннадий приезжал в больницу, привозил ей фрукты, сидел рядом, гладил по руке и говорил, что всё обязательно будет хорошо, а на прощание нежно целовал в лоб. А потом шёл в кабинет к врачам и договаривался о её смерти.
Лариса закрыла лицо руками. Дикий, животный крик рвался из груди, но она сжала зубы, позволив себе лишь глухо, беззвучно рыдать. Как она могла быть такой слепой? Как не увидела? Но ведь она видела — просто отчаянно не хотела верить. Не хотела признавать, что снова ошиблась в человеке, что снова выбрала не того и что снова осталась в страшном одиночестве.
— Даша, а ты точно уверена, что это не из какого-нибудь фильма? — сделала последнюю попытку Лариса.
— Конечно уверена! Я же уже не маленькая, — с лёгким упрёком ответила девочка.
Лариса резко встала. Голова закружилась, но она удержалась на ногах, опираясь на спинку скамейки.
— Спасибо тебе, солнышко. Ты мне очень-очень помогла.
— Я помогла? — лицо Даши озарилось радостным удивлением.
Лариса быстрыми, неуверенными шагами направилась обратно в корпус. Ноги подкашивались, но она шла, стиснув зубы и сжимая кулаки, потому что знала — если остановится сейчас, то уже не поднимется.
В палате её ждал Геннадий. Он сидел на её кровати, рассеянно листая что-то на телефоне. Увидев её, он мгновенно озарился той самой обаятельной улыбкой, от которой когда-то таяло её сердце. Теперь эта улыбка вызывала лишь приступ тошноты.
— Ларочка, ну где же ты ходишь? Я тебе звоню, звоню! Телефон тут лежит, — сказал он, делая вид, что беспокоится.
Она молчала, глядя на него. Говорила удивительно спокойно, хотя внутри всё кипело и кричало от ярости и боли. Как он смеет сидеть здесь, на её постели, улыбаться ей и разговаривать так, будто ничего не произошло? Будто не он два дня назад в соседнем кабинете обсуждал детали её убийства.
— Ладно, слушай, я тут подумал, — начал Геннадий, откладывая телефон. — Нам нужно кое-что обезопасить. Мало ли что… Ты ведь будешь долго на больничном. Давай-ка ты оформишь на меня временную доверенность на управление твоей компанией, на всякий случай. А то ведь Дима может узнать, что ты здесь, и захочет вмешаться. Он же меня, как ты знаешь, на дух не переносит, — он вздохнул с деланным огорчением.
Вот оно. Вот настоящая цель. Лариса смотрела на него и не узнавала этого человека. Улыбка была неискренней, натянутой. В глазах светился не любящий взгляд, а холодный, хищный расчёт. И эти руки, которые она так любила целовать, всё это время подносили ей яд.
— Я уже нотариуса вызвал, — продолжал Геннадий, не замечая её ледяного молчания. — Он скоро подойдёт, и мы быстренько всё оформим.
— Не надо, — тихо, но чётко сказала Лариса.
— В каком смысле «не надо»?
— Я уезжаю.
— Куда уезжаешь?! — Геннадий вскочил с кровати, и в его глазах мелькнула неподдельная паника, та самая, что выдаёт человека, чьи коварные планы внезапно рушатся. — У тебя же операция через два часа! Ты что, с ума сошла?
— Отменяю операцию. Гена, отойди от двери.
— Ларочка, опомнись!
В её голосе прозвучала такая сталь, что он невольно отступил на шаг в сторону. Лариса быстрыми движениями собрала вещи в сумку, накинула поверх халата свою куртку и вышла из палаты, не оглядываясь.
Она шла по длинному белому коридору, а внутри всё дрожало от страха, боли и полного отчаяния. «Я одна. Снова одна. Сын отвернулся, муж оказался убийцей. Идти мне просто некуда». Но она продолжала идти, потому что понимала — остаться здесь значит подписать себе смертный приговор.
Через час она уже была в другой клинике, которую ей когда-то рекомендовали знакомые. К вечеру она прошла полное, тщательное обследование. Врач, пожилой мужчина с усталыми, но добрыми глазами, долго изучал результаты анализов, а потом снял очки и внимательно посмотрел на неё.
— Лариса Сергеевна, у вас нет никакой опухоли.
Она молчала, не в силах произнести ни слова.
— У вас диагностировано хроническое отравление солями тяжёлых металлов. Кто-то планомерно, в течение нескольких месяцев, вводил вам яд. Симптомы искусно маскировались под онкологию.
Она просто сидела, глядя в одну точку, и внутри была такая пустота, какой не бывает даже в самые страшные моменты жизни.
— Вам необходимо срочно написать заявление в полицию, — мягко сказал врач, наливая ей стакан воды. Она не притронулась к нему.
— Напишу, — глухо пообещала она.
— И ещё… Те врачи, которые вели вас в предыдущей клинике… Они либо проявили вопиющую некомпетентность, либо действовали сознательно. Такое отравление элементарно диагностируется. Они не могли его не увидеть.
Лариса молча достала телефон. Пальцы дрожали, но она набрала номер, который не набирала очень долгое время. Послышались гудки.
— Алло? Мама? Что случилось? — голос сына, такой родной и знакомый, прозвучал мгновенно, полный тревоги.
Она зажмурилась, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу.
— Дима… Ты был прав. Прости меня.
Геннадия арестовали через три недели. Вместе с ним задержали двоих медиков из той больницы и заведующего отделением. Следствие шло быстро: муж, оказавшись за решёткой, не выдержал и сдал всех сообщников. Он задолжал огромную сумму, проигрался на бирже, влез в безнадёжные кредиты, и наследство Ларисы должно было разом решить все его финансовые проблемы.
Дима приехал в тот же день, как только узнал о произошедшем. Он молча вошёл в дом, крепко обнял маму, и она, наконец, разревелась — впервые за все эти недели выплакала весь накопившийся страх, боль и отчаяние.
— Мам, прости, что не был рядом… Я должен был настоять, приехать, забрать тебя силой, — с горечью говорил он.
— Не надо, сынок. Ты был прав, а я не хотела слушать. Я сама виновата.
— Я тоже виноват. Надо было быть мудрее.
Они сидели на кухне, пили чай, и Дима рассказывал о своих детях, о жене, о работе. Лариса слушала и с болью понимала, как много драгоценного времени она упустила из-за своей глупой гордости. Но всё же она была не одна. У неё есть сын, есть внуки, и, значит, есть будущее.
— Знаешь, мам, я тут подумал… Может, переберёшься к нам? В Москве отличные врачи, мы тебя полностью подлечим.
— Нет, Димуля, не надо. Мне здесь лучше.
— Но ты же одна…
— Не совсем одна, — тихо улыбнулась Лариса.
Через неделю в просторный дом Ларисы переехала бабушка Даши, Светлана Ивановна. Пожилая женщина, потерявшая мужа два года назад, едва сводила концы с концами на крошечную пенсию, вынужденная подрабатывать, где придётся. Мать Даши уехала на заработки и навещала дочь крайне редко. Лариса предложила им пожить у неё, помогая по хозяйству. Сначала Светлана Ивановна отнекивалась, смущалась, но Лариса мягко настояла. «Мне очень нужна компания, — сказала она. — А ваша Даша — моя спасительница, я обязана ей жизнью».
Девочка была безмерно счастлива. У них с бабушкой теперь была светлая, уютная комната с окном в сад. Даша делала уроки за большим столом в гостиной, рисовала и без умолку болтала. Лариса научила её печь яблочный пирог и каждый вечер читала ей сказки перед сном.
— Тётя Лариса, а вы теперь совсем здоровы? — спросила как-то Даша, уютно устраиваясь с книгой на диване.
— Совсем здоровы, — улыбнулась та, поправляя ей прядь волос.
— А вы больше никогда не будете есть яд?
— Никогда. И замуж больше не выйду.
Девочка рассмеялась.
— А зачем вам замуж?
— Не зачем, — серьёзно сказала Лариса. — У меня теперь есть ты.
Даша счастливо прижалась к её плечу.
Однажды вечером Лариса вышла на террасу. Воздух был уже по-осеннему прохладен. Она закуталась в мягкий плед, устроилась в плетёном кресле и подняла глаза к звёздам. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Димы: «Мам, договорились. На этих выходных приезжаем всей толпой. Покажу наконец внуков, а то ты только на фотках их видела». Лариса улыбнулась и набрала ответ: «Жду с нетерпением».
Из распахнутых дверей дома донёсся звонкий смех Даши. Светлана Ивановна что-то рассказывала ей, и девочка хохотала в голос. Лариса прикрыла глаза. Иногда по ночам она всё ещё просыпалась в холодном поту, вспоминая натянутую улыбку Геннадия в больничной палате и леденящий душу ужас от понимания, насколько слепой и доверчивой она была. Но теперь этот кошмар отступал, растворяясь в тёплом свете дома, наполненного жизнью.
Где-то вдалеке залаяла собака. Вечерний ветерок зашелестел в почти голых ветках старой яблони. В доме зажёгся ещё один свет — тёплый, жёлтый, уютный. Лариса встала и пошла внутрь, к этому свету, к смеху, к своей новой, настоящей жизни. К жизни, где не нужно ничего притворяться и никого убеждать в своём счастье. К жизни, где рядом находятся те, кто любит тебя без всяких условий, без расчёта и без предательских мыслей за спиной.