Деревня Березовка не умирала. Она гнила заживо.
Убийцей была гора. Она выросла за лесом всего за три года — гигантский, пульсирующий холм, над которым черным роем кружили жирные, откормленные чайки и воронье. Официально это называлось «Полигон ТБО "Эко-Град"», карта номер три. Местные называли это просто — Гнойник.
Запах здесь был не гостем, а хозяином. В сырую погоду он пах сладковатой трупной гнилью, от которой еда во рту казалась протухшей. В жару — резкой химией, выедающей глаза до слез. Иногда с полигона приходили крысы — наглые, размером с кошку, они не боялись людей и скреблись под полами, как хозяева.
Баба Нюра проснулась от того, что задыхалась. Она села на кровати, хватая ртом вязкий, отравленный воздух. В груди свистело и булькало. Старый дом мелко дрожал, а посуда в серванте жалобно звякала — по дороге, в двадцати метрах от палисадника, шла колонна мусоровозов.
— Чтоб вам пусто было, ироды… — прошептала она, сплевывая вязкую слюну.
Она посмотрела на стену, где висели две фотографии. На одной — муж, Степан, которого схоронили двадцать лет назад. На второй — сын. Пашка.
Пашка был её незаживающей раной. Непутевый, слабый на водку, но добрый. Десять лет назад он, в очередной раз протрезвев и покаявшись, собрал сумку.
«Поеду, мам, на севера. Денег заработаю, крышу перекроем, пить брошу».
Уехал — и сгинул.
Первый год писал, звонил. Потом замолчал. Соседи говорили прямо: «Спился твой Пашка где-нибудь в Норильске, да и замерз под забором. Или по пьяни прирезали». Вся деревня его похоронила. А Нюра — нет.
К тому времени она уже начала сдавать. Годы и одиночество брали свое, путая мысли, как старые нитки. Иногда она забывала, какой сейчас год, и искала школьный портфель Паши, чтобы собрать его на учебу. Иногда выходила за калитку и звала корову, которую продала пять лет назад. В голове у неё время остановилось и зациклилось. Она жила в мире, где Паша просто «задержался».
Каждое утро молилась за здравие, а не за упокой. Оставляла дверь незапертой — вдруг ночью постучит? Ждала. Потому что в её слабеющей памяти он всё ещё был жив, и это ожидание было единственным, что удерживало её рассудок от окончательного распада.
В деревне уцелело восемнадцать жилых дворов. Окна у всех были заклеены крест-накрест скотчем и завешаны марлей — от ядовитой пыли. Те, кто поумнее, сбежали ещё год назад, продав дома за бесценок скупщикам. Остались только старики, которым некуда было ехать, да Ленка с малым дитём — муж у неё пил, а денег на переезд не было.
Нюра вышла на крыльцо. Небо на востоке серело, но рассвет был мутным, болезненно-желтым, словно солнце смотрело на землю через грязную тряпку. На перилах крыльца сидели зеленые навозные мухи — сонные и ленивые.
Она взяла ведро и пошла к колодцу. Опустила ведро, цепь звякнула. Подняла. Вода была темной, густой, с радужной бензиновой пленкой. От ведра пахнуло тухлым яйцом.
— Опять фильтрат пошел, — сказал сосед, дед Архип, который курил у своего забора, сплевывая под ноги черную мокроту. — Яд со свалки в жилу пошел, Нюра. Всё, отравили землю-матушку. Теперь только помирать.
Мимо, обдавая их облаком удушливой пыли и выхлопных газов, с ревом пронесся очередной «КамАЗ» с московскими номерами. Кузов был накрыт сеткой, но из щелей всё равно летели ошметки полиэтилена. Один пакет, грязный и липкий, прилетел прямо на забор Нюры, повис, как белый флаг бедствия.
Ленка, соседка, выбежала на крыльцо с ребенком на руках и закричала, кашляя:
— Да чтоб вы перевернулись! Чтоб вы сдохли все! Мы же живые здесь! Ребенок задыхается!
Водитель «КамАЗа» даже не притормозил. Ему платили за рейсы, а не за жалость к "аборигенам".
Нюра вылила отравленную жижу на землю. Трава там давно выгорела, осталась только серая грязь.
— Пойду на Родник, — сказала она Архипу. — Там, говорят, еще чисто.
Родник был далеко, за лесом, в глубоком овраге, куда техника не могла добраться. Идти туда было тяжело — ноги болели, спину ломило, — но выбора не было.
Лес встретил её тишиной. Здесь, среди елей, запах свалки слабел, перебиваемый ароматом хвои и мокрой земли. Нюра шла медленно, опираясь на палку, и шептала молитву — за Пашку. Чтобы живой был. Чтобы вернулся.
Вчера была гроза. Страшная, с ливнем, который размыл глинистую лесную дорогу в кашу. Нюра смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться на мокрых корнях. Она спустилась в овраг и вдруг остановилась.
Внизу, в кустах папоротника, в грязи лежало что-то темное. Сначала она подумала — лось. Или кабан, подстреленный браконьерами и ушедший умирать.
Она подошла ближе, щуря подслеповатые глаза. Сердце екнуло.
Человек.
Он лежал ничком, раскинув руки, наполовину погрузившись в жидкую глину. Одежда на нем была грязная, порванная в клочья.
— Господи Иисусе… — прошептала Нюра, крестясь.
Она спустилась к нему, кряхтя и оскальзываясь. Перевернула тяжелое тело.
Лицо мужчины было залито кровью, смешанной с землей. На лбу — огромная, страшная ссадина. Он был бледным, как смерть, но грудь едва заметно вздымалась. Нюра вгляделась в его черты. Волевой подбородок, заросший щетиной, высокий лоб, нос с горбинкой.
— Паша?.. — выдохнула она, не веря своим глазам. — Пашенька? Сынок?
Те же волосы. Тот же разворот плеч. И даже шрам над бровью — точь-в-точь как у Пашки, когда он с мотоцикла упал.
— Живой… Вернулся… — заплакала она, падая перед ним на колени в грязь и гладя его по липким волосам. — Говорили — сгинул, а ты вернулся! Побитый, но вернулся!
Человек застонал, не приходя в сознание.
— Архип! — закричала Нюра так громко, как могла. — Архип, люди! Помогите! Сын нашелся!
***
Как они тащили его — Нюра не помнила. Архип, матерясь, соорудил волокушу из веток. Тащили через лес, огородами, чтобы никто не увидел. Нюра боялась: вдруг милиция? Вдруг он сбежал откуда? Вдруг опять заберут?
Дома она уложила его на кровать. Раздела. Тело было в синяках, ребра, кажется, целы, но дышал он тяжело.
Она обмыла его теплой водой. Смыла кровь и грязь. Перевязала голову чистой тряпицей. Он не приходил в сознание два дня. Нюра сидела рядом, меняла компрессы, поила его отваром трав с ложечки. Она почти не спала.
— Терпи, сынок, терпи, — шептала она. — Дома ты. Мама рядом.
На третий день он открыл глаза. Взгляд у него был мутный, расфокусированный. Он обвел глазами комнату: почерневшие бревна, иконы в углу, печь с облупившейся побелкой. Потом посмотрел на Нюру.
— Где я? — голос был хриплым.
— Дома, Паша. Дома, — Нюра заплакала, прижимая край фартука к губам. — Вернулся ты. Я знала. Я ждала.
Он нахмурился, словно пытаясь что-то вспомнить. Боль пронзила виски. В голове была пустота. Белая, звенящая пустота. Ни имени, ни прошлого. Только темнота и этот голос, который звал его «Паша».
— Паша… — повторил он медленно, пробуя слово на вкус. — Пить… — попросил он.
Он восстанавливался медленно. Сначала только лежал, слушая, как гудит ветер и как надрывно кашляет старуха в соседней комнате.
Память не возвращалась. Врач из райцентра, сказал: «Ретроградная амнезия. Удар сильный был. Может, вспомнит, а может, и нет. Пусть лежит».
Паша учился жить заново.
Он учился вставать, держась за спинку кровати. Учился есть еду — вареную картошку с постным маслом, соленые огурцы. Через неделю он впервые вышел во двор. Реальность ударила его по органам чувств.
Первым был запах. Сладкий, гнилостный, тошнотворный. Он накрывал волной, забивался в нос, оседал на языке. Его согнуло пополам, вырвало прямо у крыльца.
— Ничего, сынок, ничего, — суетилась рядом Нюра. — Ветер сегодня с горы, вот и несет. Привыкнешь. Мы все привыкли.
Он вытер рот рукавом старой фланелевой рубахи, которую ему выдала «мать».
— Чем это воняет? — спросил он.
— Свалкой, Паша. Полигоном. Они там, за лесом, город построили мусорный.
Он поднял голову. Над лесом, закрывая горизонт, возвышалась гора. Она была неестественной формы, с плоской вершиной, по которой ползали крошечные, как жуки, бульдозеры. Над горой висело облако пыли и птиц.
Вторым был звук. Грохот. Рев моторов.
Мимо дома, по разбитой в хлам дороге, прошел караван. Оранжевые «Скании», грязные «КамАЗы», старые «Мазы». Они шли плотно, бампер к бамперу. Колеса месили жирную черную грязь, брызги летели на забор, на окна, на белье, которое сушилось во дворе.
Он почувствовал, как внутри поднимается волна глухой, темной ярости.
— Они что, офонарели? — прохрипел он. — Тут же люди живут.
— Им всё равно, Паша, — вздохнула Нюра. — Мы для них не люди. Мы так… помеха.
Он узнал, что воды в колодце нет. То есть она есть, но пить её нельзя — «отравлена».
— Фильтрат, — объяснил сосед Архип, зашедший проведать воскресшего. — Яд со свалки в землю уходит, а потом к нам.
Паша, шатаясь от слабости, взял два ведра и пошел с Нюрой на родник. Три километра. Туда — с пустыми, обратно — с полными.
Он видел, как Нюра считает копейки, когда приезжает автолавка. Хлеб, молоко, пачка самого дешевого чая.
— Паш, может, пряников возьмем? — спросила она робко.
Он посмотрел на ценник. Посмотрел на мелочь в её узловатой ладони.
— Не надо, мам. Не люблю я пряники.
Он соврал. Сладкого хотелось. Очень.
Вечерами, когда темнело, они сидели при свечах. Электричество часто отключали — «аварии на линии», говорили диспетчеры, но все знали: энергию забирает дробилка на полигоне.
Нюра рассказывала ему про его детство.
— А помнишь, как ты с крыши сарая прыгнул? Ногу сломал, я тебя на себе в больницу несла…
Он слушал. Он не помнил сарая. Не помнил школы. Но он видел её глаза — выцветшие, полные слез и любви. И он кивал.
— Помню, мам...
Однажды утром он проснулся от шума. Во дворе кто-то орал. Лаяла собака. Он выглянул в окно. У калитки стоял черный джип «Ленд Крузер». Чистый, блестящий, он смотрелся здесь как космический корабль пришельцев.
Около джипа стояли двое. Крепкие парни в кожаных куртках. Один из них пинал ногой калитку.
Нюра стояла на крыльце, маленькая, сгорбленная, прижимая руки к груди.
— Уходите! — кричала она тонким, срывающимся голосом. — Не продам! Здесь отец мой жил, и я умру здесь!
— Бабка, ты не поняла! — орал один из парней. — Это не предложение! Это уведомление! Земля изымается под муниципальные нужды! Расширение санитарной зоны! Тебе дают компенсацию — бери и вали в дом престарелых, пока бульдозер не приехал!
— Ироды! Убийцы! — плакала Нюра.
Он почувствовал, как в голове что-то щелкнуло. Слабость исчезла. Осталась только холодная, кристальная ясность. Он вышел на крыльцо.
Он был в старых трениках с вытянутыми коленями, в растянутой майке-алкоголичке и галошах на босу ногу. Небритый, с шрамом на лбу. Но вышел он так, как выходят хозяева.
— Эй! — крикнул он.
Голос прозвучал неожиданно властно. Низкий баритон, привыкший отдавать команды. Парни обернулись. Усмехнулись.
— О, защитник выискался. Алкашня местная? Вали в будку, пока цел.
Он спустился с крыльца. Он шел на них медленно, глядя прямо в глаза тому, кто орал на мать.
— Ты как с женщиной разговариваешь, щенок? — спросил он тихо.
— Ты чё, бессмертный? — парень шагнул навстречу, замахиваясь.
Паша не думал. Тело сработало само. Рефлекс. Уклон, перехват руки, удар в корпус, подсечка. Парень в кожанке влетел лицом в грязь. Смачно, с хлюпаньем.
Второй дернулся к карману (травмат? нож?), но он уже был рядом. Он схватил его за лацканы куртки и впечатал спиной в полированный бок джипа.
— Уезжайте, — сказал он. Он не кричал. Он говорил так, что у парня побелели губы. — И передайте своему хозяину: еще раз здесь появитесь — я вас в этом болоте утоплю. Вместе с машиной.
Он отшвырнул парня. Тот сполз по двери, хватая ртом воздух. Первый поднимался из грязи, вытирая разбитый нос.
— Ты труп, мужик! — прошипел он. — Ты не знаешь, на кого наехал! Это «Эко-Град»! Тебя зароют!
— Проваливайте, — повторил он.
Они прыгнули в машину. Джип развернулся, обдав забор грязью, и рванул прочь. Паша стоял, тяжело дыша. Руки дрожали. Адреналин отпускал, возвращалась слабость. Нюра подошла к нему, обняла, уткнулась сухим лицом в плечо.
— Паша… Пашенька… Зачем ты? Они же убьют… Это же бандиты…
Он погладил её по голове.
— Не убьют, мам. Я не дам тебя в обиду.
Он смотрел вслед уехавшему джипу. И чувствовал такую ненависть к этим сытым, наглым ублюдкам, к этому «Эко-Граду», к их невидимому начальнику, который сидит в теплом кабинете и подписывает бумажки о сносе живых людей, что, казалось, этой ненавистью можно жечь металл.
«Я доберусь до вас, — подумал он. — Я узнаю, кто вы. И я вас уничтожу».
Вечером Нюра достала из сундука сверток.
— Вот, Паша. Я постирала. Зашила. Хороший пиджак, дорогой, наверное. Где ж ты его взял такой? На свадьбу, поди, готовился?
Она развернула ткань.
Это был тот самый пиджак, в котором она его нашла. Цвета мокрого асфальта. Шерсть с шелком. Бриони. Нюра аккуратно заштопала дыры на локтях грубыми нитками, отстирала кровь, но пятна все равно остались.
Он взял пиджак в руки. Ткань показалась странно знакомой на ощупь. Приятной. Своей...
Он надел его. Пиджак сел идеально, как вторая кожа, даже поверх майки.
Он сунул руку во внутренний карман. Пальцы нащупали что-то твердое. Нюра, подслеповатая, не заметила. Или побоялась лазить по карманам сына. Он медленно вытащил предмет.
Это был смартфон. Дорогой, тонкий, черный монолит. Он был разряжен, но экран цел. И пропуск. Пластиковая карта на ленте.
Он перевернул карту. Мир качнулся. Пол ушел из-под ног...
На него смотрело его собственное лицо. Только чисто выбритое, холодное, высокомерное. В дорогом галстуке. И надпись золотыми буквами:
«КРАСНОВ ГЛЕБ ВИКТОРОВИЧ. ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР ООО "ЭКО-ГРАД"».
В ушах зазвенело. Тонко, противно, как будто лопнула струна.
Вспышка.
Реальность раскололась. Изба с почерневшими иконами исчезла.
…Он снова был в своём кабинете на двадцать пятом этаже. Кондиционер гудел, пахло дорогим парфюмом и свежесваренным кофе.
Глеб сидел в кресле, закинув ноги на стол. В руке — стакан с виски, на столе — развернутая карта полигона. Напротив стоял Вадим, его зам.
— Глеб Викторович, там остались самые упёртые, — ныл Вадим. — Домов пятнадцать-двадцать. Не уезжают. Судами грозят.
Глеб сделал глоток, скривился. Алкоголь уже не брал, только разгонял злость.
— Судами? — он рассмеялся, и этот смех был страшным. — Ты идиот, Вадим? У нас лицензия горит! Мне четвертую очередь под московский мусор сдавать через месяц! Сносите эту деревню к чертям!
Он швырнул маркер в карту.
— Люди? Да плевать мне на этих алкашей! Дайте им копейки, пусть валят в свои гетто. Это моя земля! Я этот полигон зубами выгрыз!
— Понял, шеф.
Он не доверял никому. Время контракта поджимало. А время — это деньги. Огромные деньги.
— Всё приходится делать самому! — рычал Глеб, срывая пиджак с вешалки. — Няньки, а не замы!
Ему нужно было лично убедиться, что техника на позициях. Что оцепление выставлено. Что эти деревенские крысы не перекопали подъездные пути. Он ехал не просто инспектировать — он ехал карать и властвовать
…Вспышка.
Ночь. Ливень стеной. Он за рулем своего черного «Гелендвагена». В салоне орет музыка, на пассажирском сиденье валяется пустая бутылка из-под элитного коньяка. Он пьян. Пьян от алкоголя, от власти, от безнаказанности.
Он летит по той самой разбитой дороге к Березовке. Впереди, в свете ксеноновых фар, ползет перегруженный мусоровоз с логотипом его же фирмы. Из кузова течет вонючая жижа.
— Куда прёшь, скотина?! — орет Глеб, вдавливая клаксон. — Дорогу хозяину!
Он ненавидит этот грузовик, ненавидит эту грязь, ненавидит деревню, в которую едет. Ему кажется, что весь мир — это грязь, а он один — в белом.
Он идет на обгон. Через сплошную, по встречке, по жидкой глине. «Гелендваген» ревет, обходя неповоротливую махину. Глеб успевает увидеть испуганное лицо водителя мусоровоза
— Жри пыль! — хохочет он.
Впереди резкий поворот. Тот самый, у оврага.
Глеб крутит руль, но тяжелая машина на скользкой глине становится неуправляемым снарядом. Тормоза бесполезны. Мир переворачивается. Удар. Скрежет металла. Темнота…
…Но темнота была недолгой. Он вспомнил, как очнулся вниз головой, вися на ремне безопасности. В нос ударил запах бензина и гари. Животный страх сжечься заживо придал сил. Он отстегнулся, упал, раздирая руки о битое стекло, выполз в жидкую грязь через разбитое окно.
В голове гудело, как в колоколе. Он встал, шатаясь. Мир плыл. Он не понимал, кто он и где дорога. Инстинкт подранка гнал его прочь от опасного железа, в темноту, в лес. Он брел на автопилоте, сбивая ноги о корни, падая и снова поднимаясь. Ветки хлестали по лицу, разрывая пиджак и кожу, дождь смывал кровь, но он всё шел и шел вглубь чащи, пока земля не ушла из-под ног, и он не кубарем скатился в тот самый овраг, где его накрыло окончательное забвение.
Память вернулась. Вся сразу. Лавиной.
Глеб смотрел на карту. Потом на свои руки — грязные, с обломанными ногтями, дрожащие. Потом на Нюру, которая с любовью смотрела на него, подкладывая дрова в печь.
— Мам… — слово застряло где-то в гортани. Голос сорвался и превратился в хрип.
Он вспомнил. Он не Паша. Он не её сын.
Он — тот самый «ирод», которого она проклинала каждое утро. Он — хозяин тех ублюдков на джипе. Он — тот, кто гнал по этой дороге пьяный, считая её и всех местных грязью под ногами.
Он — причина того, что она пьет отравленную воду и задыхается от гари.
Глеб сполз по стене на пол, сжимая в руке пропуск, который жег ладонь, как раскаленный уголь. Его мутило. Физически мутило от самого себя. Воспоминания были похожи на рвоту — горькие, жгучие, неумолимые.
«Лучше бы я сдох в том овраге», — пронеслось в голове.
— Паша? — голос Нюры прозвучал совсем рядом, испуганно. — Ты чего там затих? Сердце прихватило?
Она стояла над ним, держа в руках миску с дымящейся картошкой. В её слепых глазах была такая бесконечная преданность и любовь, что Глебу захотелось завыть.
Он смотрел на неё и видел не просто старуху. Он видел свою жертву. Он видел человека, которого он лично приговорил. Он отравил её колодец. Он заставил её дышать ядом. Он лишил её света.
Глеб спрятал пропуск в карман. Медленно поднялся. Ноги были ватными, но не от слабости, а от чудовищной тяжести правды.
— Ничего, мам, — хрипло сказал он. — Голова закружилась.
Он сел за стол. Нюра пододвинула ему миску. Картошка была пустая, без масла — масло кончилось два дня назад.
— Ешь, сынок. Тебе силы нужны.
Глеб взял ложку. Рука дрожала. Он ел эту пустую картошку, и каждый кусок вставал поперек горла. Он вспоминал свои ужины в ресторанах — стейки, устрицы, вино по цене её пенсии за год.
«Я — чудовище, — думал он, глядя, как Нюра крестит лоб перед иконой. — Я не человек.».
Ночь прошла в бреду. Глеб не спал. Он лежал на скрипучей кровати и слушал.
Слушал, как за лесом, на полигоне, гудят бульдозеры, трамбуя мусор. Это работала ЕГО техника.
Слушал, как Нюра ворочается и кашляет — надрывно, с присвистом. Это ЕГО свалка сожгла ей легкие.
Слушал, как крысы шуршат в подполе.
К утру у него созрел план. План был простым и трусливым. Сбежать. Прямо сейчас. Выйти на трассу, поймать попутку, добраться до города. Вернуться в свой кабинет, в свой костюм, в свою жизнь. Отменить приказ? Да. Компенсировать бабке ущерб? Конечно. Купить ей квартиру, дачу, санаторий. Завалить деньгами.
Только бы не смотреть ей в глаза, когда приедут ломать забор.
Глеб встал. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, оделся. Нашел в сенях старые кирзачи.
Подошел к двери. Рука легла на щеколду.
— Паша... — пробормотала во сне Нюра. — Не уходи далеко... поздно уже...
Глеб замер.
Если он уйдет сейчас — он спасет себя. Но кто спасет её, когда сюда приедет его заместитель, Вадим, со своей зондеркомандой? Вадим — цепной пес, он не остановится ни перед чем. Он выкинет старуху на улицу, и пока Глеб доберется до города, пока найдет телефон, пока дозвонится — дом уже раскатают по бревнышку.
Глеб отдернул руку от двери.
Он не может уйти. Он должен встретить их здесь.
Рассвет был серым и тяжелым, как могильная плита. Деревня просыпалась в тревоге. Люди чувствовали: сегодня что-то будет. Срок, указанный в уведомлениях, истек.
К восьми утра у дома бабы Нюры начали собираться соседи. Их было немного — старики, Ленка с ребенком, пара мужиков-пенсионеров. Они стояли молча, угрюмо, сжимая в руках кто черенок от лопаты, кто просто палку.
Нюра вышла на крыльцо в нарядном платке. Она не плакала. Она готовилась умирать на своем пороге.
Глеб вышел следом. Он был в том самом пиджаке «Бриони» поверх грязной майки и в кирзовых сапогах. Вид у него был безумный, но взгляд — трезвый и злой.
В девять ноль-ноль земля дрогнула.
Сначала появился звук — низкий, вибрирующий гул. Потом из-за поворота, разбрызгивая грязь, показалась колонна.
Впереди шел черный «Ленд Крузер». За ним — «ПАЗик» с тонированными окнами. А следом, переваливаясь на гусеницах, ползли два желтых бульдозера «Комацу». Их ковши были подняты, как кулаки перед дракой.
Колонна остановилась у забора Нюры. Двигатели не глушили. Солярный выхлоп смешался с утренним туманом.
Из джипа вышел Вадим. Заместитель Глеба по безопасности. Бывший мент, шкаф в кожаной куртке, с лицом, не обезображенным интеллектом, но полным самодовольства.
Из автобуса высыпали бойцы ЧОПа — человек десять, в черном камуфляже, в масках, в шлемах, с дубинками.
Вадим подошел к калитке. Он даже не смотрел на людей. Он смотрел в планшет.
Его голос, усиленный мегафоном, ударил по ушам.
— Срок добровольного исполнения истек. Согласно постановлению, приступаем к принудительному демонтажу. У вас пять минут, чтобы покинуть помещение. Личные вещи, не представляющие ценности, будут утилизированы.
— Не уйду! — крикнула Нюра. — Стреляйте, ироды!
Толпа соседей загудела. Мужики подняли черенки. Ленка прижала ребенка к себе.
— Разогнать, — скучающим тоном бросил Вадим, махнув рукой чоповцам. — Бабку вывести, остальных, кто дернется — мордой в грязь. Работаем.
Чоповцы двинулись вперед. Черная, безликая масса против горстки стариков. Один из охранников ударил ногой по хлипкой калитке. Она слетела с петель.
— Стоять! — голос прозвучал не громко, но так, что охранник замер с поднятой ногой.
Глеб спустился с крыльца. Он прошел сквозь толпу соседей, которые расступались перед ним. Он встал в проеме ворот. Один против десяти. Вадим посмотрел на него и расхохотался.
— О, глядите! Местный Рэмбо! Слышь, бомжара, ты берега попутал? Вали в будку, пока кости целы.
Глеб смотрел на своего заместителя. Он помнил, как Вадим подобострастно наливал ему коньяк в кабинете. Помнил, как Вадим клялся в вечной преданности.
— Вадим Сергеевич, — сказал Глеб.
Интонация была знакомой. До боли знакомой. Вадим осекся. Улыбка сползла с его лица. Он прищурился, вглядываясь в грязного, бородатого мужика в рваном пиджаке.
— Ты кто? — спросил он уже без смеха.
Глеб сделал шаг вперед. Он вытащил из кармана пропуск и поднял его на уровень глаз Вадима.
— Я твой генеральный директор, Вадим.
Тишина, повисшая над улицей, была плотнее, чем мусорная гора. Слышно было только, как тарахтит бульдозер на холостых.
Вадим смотрел на пропуск. Потом на Глеба. Его глаза расширялись. Он узнал. Несмотря на бороду, шрам, грязь — он узнал этот взгляд. Взгляд человека, который может уволить тебя одним словом. Или посадить.
— Глеб... Викторович? — прошептал Вадим. — Вы?! Но мы же... мы вас искали! МЧС, полиция... Машину нашли в болоте, думали — всё... медведи сожрали...
— Не дождетесь, — усмехнулся Глеб. — Живой я.
Он спрятал пропуск. Оглядел чоповцев. Те переминались с ноги на ногу, не понимая, что происходит. Бить бомжа — это одно. Бить Хозяина — это совсем другое.
— Значит так, — Глеб говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. — Технику — заглушить. Бойцов — в автобус. Снос отменяется.
Вадим засуетился, забегал глазами.
— Глеб Викторович, но как... У нас же график! Москва требует отчет! Четвертая очередь, мы же сами подписывали... Сроки горят! Если мы сегодня не начнем, нас штрафами задавят!
— Я сказал — отставить! — рявкнул Глеб так, что Вадим втянул голову в плечи. — Ты оглох?
— Нет... Но... Что я скажу акционерам?
— Скажешь, что генеральный директор Краснов лично остановил работы в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Какими — я сам им объясню. Всё, Вадим. Уводи людей.
Вадим постоял секунду, взвешивая риски. Приказ есть приказ.
— Понял. Сворачиваемся! — крикнул он своим. — Технику назад! На базу!
Бульдозеристы, матерясь, начали разворачиваться, перепахивая и без того убитую дорогу. Чоповцы полезли в автобус, пряча дубинки. Деревенские стояли, открыв рты. Они не понимали. Они видели чудо, но боялись в него поверить.
Нюра стояла на крыльце, держась за сердце. Глеб подошел к джипу Вадима.
— Ключи от машины дай, — сказал он. — И телефон.
Вадим, всё ещё в шоке, протянул ключи и свой айфон.
— Глеб Викторович... вы в таком виде... Может, костюм привезти? Врача?
— Сам доберусь. Вали отсюда. И чтобы духу вашего здесь не было.
Вадим сел в автобус к охране. Кортеж, рыча и чадя, пополз прочь от деревни. Глеб остался стоять у разбитой калитки. Он посмотрел на Нюру. Она спускалась к нему, щупая ступеньки палкой.
— Паша... — прошептала она, хватая его за рукав грязного пиджака. — Пашенька, сынок... Ты кто ж такой? Ты... ты начальник ихний? Почему они тебя послушались? Ты бандит, что ли?
Глеб смотрел на неё. В её взгляде читался ужас: вдруг сын в беде? Вдруг он «вор в законе» или убийца, раз такие лбы перед ним шапки ломают?
Он мог бы сказать правду. Сказать: «Я тот упырь, который подписал тебе приговор». Но он представил, как погаснет свет в этих выцветших глазах. Как она отшатнется. Как поймет, что грела змею на груди.
Он не мог этого сделать. Он не имел права отнимать у неё ещё и веру.
— Не бойся, мам, — Глеб накрыл её сухую ладонь своей. Голос его дрогнул, но он заставил себя улыбнуться той самой, «сыновьей» улыбкой. — Не бандит я. И не начальник. Просто... работал я с ними раньше. Давно. Большим человеком был, бригадиром, пока не упал... А теперь вот вспомнил. Вспомнил, как с ними разговаривать надо. Старые долги, мам. Они меня уважают.
Нюра замерла. Она вглядывалась в его лицо, ища подтверждение. И нашла то, что хотела найти.
— Я знала... — выдохнула она, и слезы облегчения покатились по морщинам. — Я знала, что ты не простой. У тебя и руки нежные стали, не крестьянские, и слова ты мудреные во сне шептал... Значит, в люди выбился? А потом беда случилась?
— Случилась, мам. Но теперь всё кончилось.
Она прижалась щекой к его груди, обнимая его так, как обнимают только потерянных и вновь обретенных детей. Крепко, до боли, будто пытаясь впитать его в себя.
— Ох, Пашка... Бедовый ты мой. Главное — живой. Главное — дома. Ты ведь теперь не уйдешь? Мы ведь заживем теперь?
Глеб стоял, гладя её по сухонькой спине, и чувствовал, как внутри всё разрывается от стыда и нежности. Он понимал, что не может остаться. Если он останется — правда всплывет. Приедут юристы, журналисты, полиция. Её мир рухнет.
Чтобы спасти её дом по-настоящему, ему нужно вернуться в шкуру «Глеба Викторовича» и уничтожить этот полигон изнутри. А это война.
— Мне ехать надо, мам, — сказал он тихо.
Нюра отшатнулась, в глазах мелькнула паника.
— Куда?! Опять?!
— Надо. Чтобы они не вернулись. Чтобы землю нашу очистить. У меня в городе дела остались, документы... Я должен поехать и всё исправить. Иначе они опять придут.
Он взял её лицо в свои ладони.
— Я всё улажу. Я сделаю так, что здесь рай будет. Вода чистая, воздух... Обещаю. Я теперь сильный. Я всё могу.
— А вернешься когда? — спросила она голосом маленькой девочки.
— Скоро, — соврал Глеб. — Как только с делами разберусь — сразу домой. А пока писать буду. И деньги слать. Ты только жди.
— Я десять лет ждала, — она вытерла лицо кончиком платка и перекрестила его. — И еще подожду. Поезжай, сынок. Раз надо — поезжай. Храни тебя Господь.
Глеб сел в джип Вадима. Кожаное сиденье показалось ему холодным и чужим после её тепла. Он завел мотор.
Глеб сел в джип. Кожаное сиденье показалось ему неудобным, скользким. Он завел мотор.
Нюра перекрестила машину.
В зеркале заднего вида он видел, как она стоит у покосившейся калитки — маленькая темная фигурка на фоне огромной, дымящей мусорной горы. Она крестила машину вслед.
— Прости меня... — одними губами произнес Глеб, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. — Я всё исправлю. Клянусь.
Полигон «Эко-Град» закрыли. Официально — «на реконструкцию в связи с выявленными нарушениями экологического законодательства». Неофициально — Глеб Краснов устроил корпоративную войну. Он выложил на стол акционерам такие документы и схемы (которые сам же когда-то и создавал), что им проще было закрыть объект, чем сесть всем составом.
Сам Глеб ушел из этого бизнеса, с волчьим билетом и огромными долгами — пришлось откупаться от партнеров. Он продал квартиру в Сити, продал «Гелендваген». Деньги ушли на штрафы и на один специальный проект.
В Березовку приехала бригада рабочих. Не ломать — строить. Они пробурили новую скважину — глубокую, до чистого водоносного слоя. Провели водопровод в каждый дом. Засыпали дорогу щебнем. Отремонтировали заборы.
Бабе Нюре отремонтировали дом, привезли целый грузовик березовых дров, машину угля, новую мебель и бытовую технику. Но Глеб не приехал. Ему было стыдно.
Но каждую неделю почтальон приносил Нюре письмо. Конверты были без обратного адреса, но со штемпелями разных северных городов.
«Здравствуй, мама. У меня всё хорошо. Работаю на буровой, платят исправно. Бросил пить, стал человеком. Прости, что не еду — вахта долгая. Но я помню. И люблю. Твой сын...»
Мусорная гора за лесом поросла травой. Чайки улетели. Деревня дышала чистым воздухом.
Нюра знала эти письма наизусть.
Каждый вечер, когда солнце садилось за лес, она, управившись с хозяйством, надевала чистый платок и садилась у окна. Отодвигала кружевную занавеску и смотрела на дорогу.
Она смотрела туда, где серая лента щебенки уходила в лес, туда, откуда он однажды появился и куда уехал.
Соседи, которые поняли, что Глеб не Паша просто говорили ей: «Нюра, не жди. Не приедет он. Деньги шлет — и слава богу, живи спокойно».
Она кивала, улыбалась, вглядывалась в сумерки до рези в глазах. Каждое пятно света от фар проезжающей машины заставляло её сердце замирать и подпрыгивать к самому горлу: «Он?».
— Ничего, — шептала она, поглаживая рукой холодное стекло. — Занят он. Большой человек теперь. Дела у него.