Прошло несколько лет с тех пор, как киприот Варнава своей щедростью укрепил первую христианскую общину. Иерусалим жил на грани между хрупким миром и растущей тревогой. Церковь набирала силу, но над ней сгущались тучи недоверия и гонений. В этот тревожный момент в город вернулся человек, чье имя вселяло ужас в сердца верующих — Савл из Тарса. Он был свидетелем побиения камнями Стефана, участвовал в преследовании христиан и с письмами от первосвященников отправлялся в Дамаск, чтобы арестовывать последователей Христа. Весть о его возвращении быстро разлетелась по городу. В темных переулках у стен храма люди шептались с тревогой: «Зачем он здесь? Что задумал? Это ловушка?». Никто не верил, что этот яростный фарисей мог измениться.
Савл же, который пережил ослепляющую встречу с воскресшим Христом на пути в Дамаск и принял крещение, горел желанием рассказать о Нем. Но двери перед ним закрывались. Его попытки присоединиться к ученикам были тщетны. Они боялись его, полагая, что его искренность — это уловка, чтобы найти новых жертв. Савл оказался в духовном вакууме, отвергнутый теми, к кому стремился.
Именно в этот момент проявился дар Варнавы, известного как «сын утешения». Варнава, чье влияние в общине было неоспоримым, услышал о обращении Савла. Вместо того чтобы поддаться панике, он решил действовать иначе. Библия лаконично описывает: «Варнава взял его и пришел к апостолам» (Деяния 9:27).
Солнечный свет, преломляясь через массивные колоннады храма, рисовал на полированном каменном полу длинные, строгие тени. Здесь, во внешнем дворе, куда был допущен всякий, включая язычников, царил привычный гул: торгующие голубями для жертв, менялы за столами, споры раввинов с учениками, молитвы паломников. Воздух был густ от запаха ладана, пыли и человеческого пота. Именно здесь, в этом сердце иудейского мира, где всего несколькими годами ранее ходил и учил Христос, теперь стоял человек, бывший гонитель — Савл из Тарса.
Он не походил на грозного фарисея, являвшегося сюда с отрядом храмовой стражи. Он стоял в стороне от основного потока, прислонившись к прохладному камню колонны. Его поза выражала не власть, а глухую отчужденность и напряженное ожидание. Взгляд, некогда острый и пронзительный, теперь метался по лицам проходящих учеников — тем самым людям, чьих собраний он недавно искал для разгрома. Он пытался заговорить, сделать шаг навстречу, но едва уловимый страх, пробегавший по лицам узнававших его, создавал невидимую, но непреодолимую стену. Он был подобен прокаженному, от которого все отстранялись, боясь духовной заразы. Холод одиночества в самом центре людского моря был, должно быть, страшнее любой темницы.
И вот сквозь толпу к этой колонне начал двигаться Варнава. Его шаг был не быстрым, но и не медлительным — это было решительное, осознанное движение. В ушах у него, без сомнения, еще звучали предостережения братьев: «Не ходи! Это ловушка. Он выведает, кто главный, и всех нас повяжет». Сердце могло бешено колотиться, а ладони — покрыться холодным потом. Ведь он шел к человеку, чьи руки, по сути, были в крови их общего друга Стефана. Каждый шаг по этому мраморному полу приближал его не только к Савлу, но и к призраку собственной возможной участи. Он видел, как стражи бдительно наблюдали за дворами. Один крик, обвинение в связях с еретиками — и его могла ждать та же участь. Это могла быть его последняя прогулка на свободе. Но в груди Варнавы горел иной огонь — не огонь страха, а тихий, но несокрушимый огонь уверенности в Боге. Он помнил слова Учителя о прощении до седмижды семидесяти раз. Он размышлял о Духе, Который способен переродить даже камень. Он шел, потому что верил не в лицо Савла, а в силу Того, Кто явился ему на дороге.
Он остановился перед Савлом. Между ними повисло молчание, напряженное, как тетива лука. Варнава первым нарушил его, и голос его, вопреки всему, звучал не с обвинением, а с тихим, твердым вопросом, предназначенным только для одного уха: — Савл? Я слышал, что с тобой говорил Господь на дороге в Дамаск.
Савл, вероятно, вздрогнул, подняв глаза. В этом взгляде Варнава увидел не фанатичную ярость гонителя, а мучительную смесь раскаяния, надежды и отчаянной жажды быть услышанным. И тогда Савл начал говорить. Тихо, страстно, сбивчиво. Он говорил не о себе, а о слепящем свете, низвергнувшем его на землю, о голосе, назвавшем его по имени, о трех днях слепоты, которые стали днями прозрения, об Анании из Дамаска и о том, как упали с глаз его как бы чешуйки. Он говорил о невозможности молчать теперь, когда он познал Истину.
Варнава слушал. Он слушал не только ушами, но и сердцем, всматриваясь в каждую морщину на лице Савла, в дрожь его рук. И в этом рассказе он узнал подлинный почерк Божий — ту самую силу, что превращает палача в апостола. Страх окончательно рассеялся, уступив место жгучему состраданию и ясной вере. Тогда Варнава совершил тот самый решительный, физический и духовный жест. Он «взял его».
Он не кивнул издали. Он не сказал: «Иди за мной». Он приблизился и, возможно, положил руку на его плечо или взял за локоть, нарушив барьер отвержения. Этот жест был всем: «Я иду с тобой. Ты больше не один». Рискуя стать соучастником в глазах всех, он накрыл его своим духовным и социальным крылом.
— Пойдем, — просто сказал Варнава. — Пойдем к ним. Я расскажу им твою историю.
Он привел его — бывшего гонителя, теперь новообретенного брата — через толпу, из царства страха в маленькую, сплоченную общину учеников. Здесь он стал для него мостом от одиночества к братству и от прошлого к великому будущему.
В этом поступке отразилась суть Варнавы. Он умел видеть потенциал благодати там, где другие видели угрозу. Варнава не побоялся связать свое имя с бывшим гонителем, проявив веру в силу Бога, способного изменить самое ожесточенное сердце. Благодаря этому решительному шагу «сына утешения», Савл был принят в общину, свободно проповедовал в Иерусалиме и позже был отправлен в безопасный Тарс. Варнава спас для Церкви ее величайшего миссионера, представив его миру.