Первое зарубежье всегда пахнет автобусом. Не тем новым, с кондиционером и Wi‑Fi, а настоящим, с тряской, обшарпанными креслами и вот этим характерным ароматом — смесь мокрых курток, чужих бутербродов и ожидания, что «там-то» всё будет иначе, как пел Кобейн запахом дешевого подросткого дезодоранта, и кислого запаха взросления и мальчикового либидо. Но был маленький телек с видоком, и я взял пару крутых фильмов, водитель спросил нет ли у нас "крутой эротики"? Че че.. Друг Алеша нашел где-то этот дурацкий лагерь за 3 копейки (ну почти)!
Нам было по шестнадцать, и мы ехали из России в Словакию — в детский лагерь, который в голове рисовался почти Европой, а по факту оказался Европой без косметики: горы, серпантины, узкие дороги и автобус, который превращал любую романтику в борьбу за вертикальное положение. Ехали долго. Очень долго. Так долго, что слово «заграница-задница» постепенно становилось не мечтой, а чем-то вроде наказания за плохое поведение в прошлой жизни.
Самое обидное было даже не то, что укачивало. Обиднее было ощущение, что ты взрослый, почти мужчина, почти путешественник — а тебя крутит, как пакет в стиралке, и ты вынужден жить между двумя состояниями: «сейчас блевану» и «сейчас потерплю». В туалет толком не сходить, потому что автобус — это такая честная система: если тебе плохо, она не помогает, она фиксирует факт. Возле туалета, как назло, сидели две красивые девочки, ну относительно красивые! И я, как истинный герой своего же подросткового романа, носился между ними не потому, что хотел произвести впечатление, а потому что хотел выжить. Но со стороны, возможно, выглядело так, будто я выбираю судьбу, хрен там - в лагере были более взрослые парни и мне как всегда не везло с этим! Они просто подумали что у меня диарея!)))
Рядом был Алеша. Тогда я называл его другом, и это слово казалось крепким, как кроссовки «на вырост». Алеша вообще умел говорить правильные вещи: «держимся вместе», «мы же свои», «первый раз за границей — надо плечом». Такой походный философ-стратег-деспот. Только у походных философов часто есть талант: исчезать ровно в тот момент, когда надо реально держаться вместе.
Лагерь оказался в глухой деревушке, где домики зимой жили как люди — их снимали горнолыжники, нормальные, бодрые, с деньгами и щёчками цвета здоровья. А летом эти домики сдавали кому придётся, вонючим подросткам, потому что летом туда никто особо не приезжал: всем было интереснее ехать в горы кататься, а не в эту «туристическую жемчужину», где главная экзотика — чужая скука. Поэтому домики и превращали в лагерь: сдавали, по сути, нищим русским подросткам, которых привезли автобусом страдать и становиться личностями (не всегда с девочк5ами). Нам, видимо, решили устроить культурный обмен: мы им — валюту и шум, они нам — сырость, кровати и воспитательную агрессию.
В первый же день выяснилось, что Алеша «пошёл жить к старшим ребятам». Не потому что так надо по распределению, а потому что у него, видите ли, «связи». Типа Стас, мне надо налаживать связи, давай знакомиться с другими, Он это произнёс с таким выражением лица, будто подписывает международный договор. На практике это означало простое подростковое предательство: «Мне там интереснее, а ты как-нибудь сам». И вот я стою с сумкой, с этим самым первым заграничным ощущением — и понимаю, что меня, по сути, слили. Кинул, ну че обижаться на Леху, он человек, калеченный сложным детством!
А меня заселили в домик к одному стукачу‑придурку и ещё к четверым школьникам. Стукач был из тех редких людей, у которых талант к социальному альпинизму начинается с доноса. Он не жил — он фиксировал. Он не разговаривал — он «сообщал». Внутри него как будто сидел маленький воспитатель с блокнотом, и этот воспитатель постоянно хотел премию. Четверо школьников были нормальные: обычные, растерянные, местами шумные, местами смешные. Они не строили интриг — они просто существовали. На фоне стукача это уже считалось благословением.
Сам лагерь держался на парадоксе. Воспитатели — злые, нервные, с манерой орать так, будто дети — это не дети, а недисциплинированный взвод. это были не вожатые, а как будто люди, которых в какой-то момент жизни укусил устав, комплексы, возможностьт поорать на детей. Кричали на нас так, будто мы не шестнадцатилетние придурки, а диверсионная группа. Могли давить морально, могли унижать, могли испортить настроение одним взглядом. Но при этом мероприятия иногда делали хорошие: какие-то конкурсы, вечера, активности, экскурсии, велопоездки. То есть система была как старый телевизор: картинка дергается, звук шипит, но фильм иногда попадается отличный. Кстати такой телек мы там и смотрели! То есть лагерь был устроен как старая сигнализация: иногда бесит, иногда помогает, но всегда орёт.
По вечерам я брал гитару. Подростковая гитара — это не музыкальный инструмент, это способ доказать миру, что ты не просто тело в лагере, а личность с душой и трёхаккордной философией. Конечно я хотел покарить девочек, но увы как-то не удавалось! Я играл свои «шедевры», от которых сейчас, наверное, и мне бы стало неловко, и обязательно — Цоя. Пел кривым голосом не попадая в ноты, но все равно как-то даже аплодировали! Цой в лагере работал как пароль: сыграл — и вроде ты уже не просто парень с рюкзаком, а человек, у которого «внутри что-то есть». Даже если внутри было в основном недосып и тоска по нормальной еде. Спел как-то "Вешай жидов и Россиию спасай, по сути я не знал что это такое. " ну просто песня летова и все! но одна воспитательница заплакала, будуче еврейкой". Эх тонкая натура, а я конечно, виноват как всегда!
В футбол там тоже играли с местными словаками, играть я не умел в отличии от Алексея, но он соизволил меня взять как крепкого толстого паренька, чобы я ломал местным ноги так сказать и они выигрывали - это был его хитрый план! Они орали какой я грубый на плохом английском! А Алексей на его фоне выглядел международным дипломатом!
С едой тоже вышла отдельная Европа. В лагере нас кормили отвратительнее чем блевотина старого сифилитичного пса (жалко песика)! Смотреть там было особо нечего, зато в одном месте продавали курицу гриль. Сейчас звучит смешно — курица как событие. Но это были девяностые: тогда такая курица могла казаться вкуснее праздника. По сути — обычная курица, просто щедро посыпанная специями. Но в моей памяти она до сих пор как гастрономический символ первого «заграничного»: когда ты ешь и думаешь, что вот оно, взрослое счастье, и оно пахнет приправой. Я короче отложил бабки. не поехал на экскурсию и поешл купить и вкусить его, как Ева запретный плод, потому что курицу нам тоже не разрешали, взял еще пивка, но меня спалили воспитали и дали тумаков и поджопников! Вообще будь это сейчас таких воспитателей надо судить как минимум)))) но пох - опят был хороший!
Пиво, конечно, детям было нельзя. А хотелось — именно потому, что нельзя, и потому что Словакия, и потому что «мы же почти взрослые». И эта была не вонючая рисовая балтика, это было нормальное пиво! За попытки могли прессовать так, что становилось ясно: Европа Европой, а воспитательная дубинка интернациональна.
И где-то на фоне всего этого — спортивные девчонки, акробатки, вокруг которых кружили почти все. Бегали к ним ночью, давайте встречаться - но их тренера слали нас куда подальше! Лагерная романтика устроена просто: есть объект внимания, есть толпа желающих, и есть ноль результата. Никому не дали — потому что мир не обязан соответствовать твоим ожиданиям, особенно если тебе шестнадцать и ты считаешь, что сама твоя тоска заслуживает взаимности.
А Алеша тем временем окончательно оформился не как друг, а как урок. Позже обнаружилось, что исчезли мои заначенные сто долларов. И пазл сложился слишком легко. Я мог бы злиться, мог бы мстить, мог бы раздувать трагедию. Но с годами такие вещи становятся частью биографии: не «меня обокрали», а «мне объяснили, как устроены некоторые люди». АЛешу , если честно, даже можно понять: тяжёлая жизнь, ранняя смерть отца, трое детей в семье… Но понимать — не значит оправдывать. Понимать — значит поставить точку и сделать выводы.
Так мы и съездили. Первый раз за границу — и сразу с полным комплектом: дорога как испытание, лагерь, как социалка, воспитатели как карательный орган, курица гриль как гастрономическое откровение и Алеша как маленькое предательство, которое потом превращается в большую историю.
Поэтому я люблю летать бизнесс-класоом, ездить на лимузинах, и не тратить время на псевдо-друзей! )))
