Гена не разулся. Он прошел в ботинках прямо по чистому ламинату, оставляя за собой мокрые грязные следы, и встал в дверях кухни. За его спиной, как тень, маячила Зинаида Петровна. Свекровь держала в руках объемную сумку, прижав её к животу так крепко, будто внутри лежал золотой запас страны, а не банки с прошлогодним вареньем.
Марина методично резала яблоки на дольки. Нож входил в мякоть с сочным хрустом — единственным звуком, нарушавшим повисшую тишину. Она не обернулась на следы. Она смотрела на руки мужа. Они мелко дрожали, совсем чуть-чуть, как бывает у человека, который долго репетировал речь перед зеркалом и боится забыть слова.
— Мы к вам на минутку, — подала голос Зинаида Петровна и, не дожидаясь приглашения, протиснулась мимо сына на табуретку.
Марина отложила нож. Вытерла руки полотенцем. Медленно.
— Раз не разулся, значит, ненадолго, — сказала она тихо. — Говори, Ген.
Гена набрал в грудь воздуха, глядя куда-то в район вытяжки.
— Я подаю на развод.
Марина кивнула. Странно, но внутри ничего не оборвалось. Наоборот, щелкнуло, как встает на место выбитый сустав. Больно, но правильно.
— Поняла, — ответила она. — Причина? Или это сейчас не модно обсуждать?
— Не язви, — тут же включилась свекровь. — Ему и так тяжело. Ты посмотри на него, на нем лица нет.
— Мам, подожди, — Гена наконец перевел взгляд на жену. В глазах читалась усталость пополам с решимостью. — Я устал, Марин. Я живу как робот. Работа, стройка, твои вечные указания. Я хочу пожить для себя. Нормально пожить.
— Хорошо, — Марина села напротив. — Развод так развод. Людей насильно не держат. Вещи когда начнешь собирать?
Гена поморщился, как от зубной боли.
— Я не про вещи пришел говорить. Я про имущество.
Зинаида Петровна закивала. Ритмично, как китайский болванчик на торпеде автомобиля.
— Мы взрослые люди, — голос Гены окреп. — Давай по-честному. Квартира эта — твоя, добрачная, я не претендую. Машина — на мне, я её забираю. А дом... Дом будем делить.
Марина перевела взгляд на недорезанное яблоко. Срез уже начал темнеть.
— Дом, — повторила она. — Интересно. И как ты себе это представляешь?
— Продаем и делим деньги пополам, — выпалил Гена. Видимо, именно эта фраза была главной в его репетиции. — Я туда пятнадцать лет вложил. Каждые выходные! Я там горб заработал, пока ты тут в тепле сидела. Я строил, Марина. Своими руками.
— А я что делала? — Марина говорила очень тихо, но Гена замолчал. — Я на шезлонге лежала? Или, может, я все материалы закупала, сметы вела, рабочих контролировала и кредиты гасила со своей зарплаты, чтобы ты мог «своими руками» гвозди забивать?
— Не надо тут! — вступилась Зинаида Петровна. — Генка там пахал! А бабское дело — в доме убрать да приготовить. Вклад у них несоразмерный, это любому суду понятно. По совести надо, Марина. По совести.
Марина усмехнулась. В голове всплыл голос покойной бабушки Нины: *«Совесть, Маришка, она как карман у дурака — что хочешь, то и положишь».*
— По совести, значит, — Марина встала. — Хорошо. Давайте по совести. Гена, ты хочешь половину рыночной стоимости?
— Да, — твердо сказал муж. — Сейчас цены выросли. Дом хороший, коммуникации, отделка. Выгодно продадим.
Марина вышла из кухни. В коридоре она перешагнула через грязные следы мужа, зашла в комнату и открыла шкаф. На верхней полке лежала серая папка. Та самая, которую Гена презрительно называл «твоя макулатура». Он никогда в неё не заглядывал. Он вообще не любил бумаги, считая, что настоящая работа — это когда руки в масле или цементе.
Она вернулась на кухню и положила папку на стол.
— Открывай, Гена.
Он недоверчиво покосился на документы.
— Зачем? Ты мне сейчас чеки будешь показывать? Я знаю, сколько там денег вбито.
— Открывай. Первая страница.
Гена фыркнул, но папку открыл. Сверху лежал плотный лист с гербовой печатью. Старый, пятнадцатилетней давности.
Он прочитал заголовок. Потом пробежал глазами текст. Замер.
Его лицо начало медленно меняться. Сначала недоумение, потом — злость, и наконец — растерянность.
— Это что? — хрипло спросил он.
— Договор дарения, — спокойно пояснила Марина. — Земельный участок. Десять соток. Дата — за полгода до нашей свадьбы. Собственник — я. Единоличный. Подарок от бабушки.
Зинаида Петровна перестала кивать. Она замерла, вцепившись в свою сумку.
— И что? — Гена поднял глаза. В них плескалась паника. — Дом-то мы строили в браке! Дом общий!
— Дом стоит на моей земле, Гена, — Марина говорила так, словно объясняла первокласснику, почему нельзя делить ноль. — По закону, конечно, дом — совместная собственность. Но продать его без земли ты не можешь. А землю я продавать не собираюсь. И пускать чужих людей на свой участок — тоже.
— Ты... — Гена вскочил. Стул с грохотом отлетел назад. — Ты меня кинуть решила? Я строил! Я фундамент сам заливал!
— Ты строил на земле, которая тебе не принадлежит. Ты знал, чей это участок.
— Я думал, мы семья! — заорал он. — Я думал, это все наше!
— А когда ты решил разводиться и делить «по-честному», ты про семью помнил? — Марина жестко посмотрела ему в глаза. — Ты хотел продать дом, который стоит на земле моей бабушки. Ты хотел забрать половину денег и уйти в новую жизнь. Я тебе просто обрисовала перспективу. Ты можешь судиться. Можешь требовать компенсацию за стройматериалы. Но продать этот дом и поделить миллионы у тебя не выйдет. Это неликвид, Гена. Дом на чужой земле никому не нужен.
Гена тяжело дышал. Он повернулся к матери, ища поддержки.
— Мам, ты слышишь, что она несет?
Зинаида Петровна опустила глаза. Она рассматривала клеенку на столе с таким интересом, будто видела её впервые.
— Мам? — голос Гены дрогнул.
— Я говорила тебе, — буркнула свекровь едва слышно.
В кухне повисла звенящая тишина.
Гена медленно повернулся к матери всем корпусом.
— Что ты говорила?
Зинаида Петровна подняла взгляд. В нем не было раскаяния, только досада, что всё раскрылось так невовремя.
— Я говорила, что участок на ней. Еще тогда, перед свадьбой. Бабка её, Нина, вредная была, сразу сказала: земля внучкина, не смейте рот разевать.
— Ты знала? — Гена осел обратно на табурет. — Пятнадцать лет? Ты знала и молчала?
— А что я должна была делать? — взвилась Зинаида Петровна. — Сказать тебе: «Сынок, не строй, не старайся»? Вы жили, все хорошо было. Я думала, она перепишет потом. Или забудется как-то. Семья же! Кто ж знал, что она такая... продуманная окажется.
Марина усмехнулась.
— Не продуманная, Зинаида Петровна. А памятливая. Бабушка учила: документы читай всегда, а мужу верь, пока он ботинки снимает. А если не снимает — значит, уже уходит.
Гена сидел, обхватив голову руками. Весь его боевой запал, вся отрепетированная уверенность сдулась, как пробитое колесо.
— Это подло, — выдавил он. — Я душу в этот дом вложил.
— А я душу вложила в этот брак, — ответила Марина. — И пятнадцать лет своей зарплаты. И, кстати, твою машину мы купили, когда я премию получила, забыл? Мы квиты, Гена. Забирай машину. Забирай свои инструменты из гаража. Я даже не буду требовать компенсацию за то, что ты пятнадцать лет пользовался моей землей.
— У меня другая есть, — вдруг сказал Гена. Тихо, зло. — Она беременна. Поэтому я ухожу.
Марина замерла на секунду. Вот оно. Последний пазл.
— Поздравляю, — сказала она совершенно искренне. — Правда. Значит, тебе есть куда идти. И есть ради кого зарабатывать на новый дом. Свой.
Она подошла к двери и распахнула её.
— Уходите. Оба.
Зинаида Петровна вскочила первой, подхватила свою тяжелую сумку.
— Пошли, Гена. Ничего, сынок. Бог ей судья. Отольются кошке мышкины слезки. На чужом несчастье счастья не построишь!
Марина прислонилась к косяку.
— Зинаида Петровна, вы сейчас цитатами из статусов заговорили? Выходя, ноги вытирайте. А то наследили.
Гена встал тяжело, как старик. Он не смотрел на Марину. Он взял папку со стола, хотел швырнуть её, но передумал и аккуратно положил обратно.
— Я инструменты заберу на неделе, — бросил он, не оборачиваясь.
Дверь за ними закрылась. Щелкнул замок.
Марина осталась в коридоре. Тишина снова наполнила квартиру, но теперь она не была пустой. Она была чистой.
Марина вернулась на кухню. Взяла нож. Взяла потемневшее яблоко и одним движением срезала испорченный бочок. Под ним оказалась чистая, белая, сочная мякоть.
Она откусила кусок. Яблоко было кислым, твердым и настоящим.
— Мой дом, — сказала она вслух, пробуя слова на вкус. — Мой.
Телефон на столе пискнул. Пришло сообщение от банка: «Очередной платеж по ипотеке списан». Квартира-то была еще в залоге. Но это были мелочи. Главное — фундамент у неё был крепкий. И свой.