Зыряновка, что приютилась у крутой луки реки Чикой, жила тихо, как и положено сибирской деревне. Но летом 1907 года тишина стала особой — тягучей, звенящей, будто воздух превратился в натянутую струну. Говорили, это из-за Кадырова. Купец Игнат Кадыров, самый богатый человек в округе, чьи амбары ломились от зерна, а конюшни — от породистых рысаков, затеял новую стройку. Решил он не просто расширить свой и без того огромный дом на самом высоком берегу, а возвести его на старом кладбищенском холме, том самом, где когда-то стояла сгоревшая церковь.
Старики качали головами, шёпотом крестились. «Место святое, Игнат Петрович, гневить не надо», — пытался вразумить его дряхлый дед Макар. Кадыров лишь усмехался, поправляя дорогой жилет поверх круглого живота. «Богатство, дед, вот моя вера. А бог, коли он есть, должен радоваться за трудолюбивого. Мёртвые камней не носят». И он приказал сровнять могильные холмики, выбросить почерневшие кресты. Говорят, когда ломом вскрыли склеп какого-то старого отшельника, рабочие с криком разбежались — из-под земли на миг показалась не кость, а чёрная, будто обугленная, рука с цепкими пальцами. Кадыров, услышав это, лишь презрительно фыркнул и удвоил плату тем, кто остался.
Но река Чикой, всегда широкая и неторопливая, начала вести себя странно. Вода в ней стала необычно тёплой, почти парной, хотя стоял лишь июнь. Она потеряла прозрачность, наливаясь густым, непроглядным свинцовым оттенком. А по ночам со стороны реки доносился звук. Не плеск, не шум прибоя, а низкий, протяжный гул, будто кто-то огромный и стальной ворочается на илистом дне. Рыба ушла. Птицы замолчали. Собаки в деревне выли, уткнув морды в землю.
В ночь, когда стройка была почти закончена, а в новые хоромы Кадырова внесли первую мебель — тяжёлый резной буфет и кровать из карельской берёзы, — в Зыряновку пришла старуха. Никто её раньше не видел. Сухая, как щепка, в выцветшей понёве, она прошла прямо к дому Кадырова. Его люди хотели её прогнать, но купец, развлекаясь, вышел на крыльцо.
«Ну что, матушка, поди за подаянием?» — усмехнулся он.
Старуха подняла на него глаза, цвета мутного льда. «Несёт тебя, Игнат, вода, — проскрежетала она. — Несёт по списку. Ты в нём первый. Отдай, что взял не своим».
«С ума сошла, — рассвирепел Кадыров. — Вон отсюда!»
«Они уже стучат, — прошептала старуха, глядя куда-то сквозь него. — Под полом. В могилах, что ты своим домом придавил. Они стучат, и река их слышит».
Её вытолкали. А в полночь начался дождь. Не дождь, а сплошная водяная стена, обрушившаяся с неба. Но страшнее была вода снизу. Чикой, тихий и смирный, вдруг вздулся, потемнел до черноты и вышел из берегов. Не как обычно — медленно заливая луга, — а стремительно, яростно, целенаправленно. Вода не текла — она ползла, извиваясь чёрными жилами по улицам, будто чувствуя дорогу.
Кадыров проснулся от странного звука: не от рёва стихии, а от тихого, чёткого стука. Снизу. Из-под половиц нового дома. Тук-тук. Тук-тук. Как будто костяными пальцами.
Он вскочил, подбежал к окну. То, что он увидел, лишило его дара речи. Вода уже поднялась до холма. Но это была не просто вода. В её чёрной, бурлящей массе мелькали бледные, размытые силуэты. Обрывки саванов? Или просто пена? А по гребню первой волны, катящейся прямо на его усадьбу, плыл, звеня, старый церковный колокол, который считали утраченным при пожаре. Он раскачивался сам по себе, издавая глухой, похоронный бой.
Паника охватила купца. Он бросился будить семью, прислугу. «В гору! Бегите в гору!» Но когда они выскочили во двор, было уже поздно. Вода окружила холм плотным, пульсирующим кольцом. Она не просто заливала — она размывала землю. С визгом и скрежетом новые стены дома стали давать трещины. Сараи, полные добра, амбары с зерном — всё это вода поглощала с жадным рокотом, не унося вниз по течению, а словно затягивая вглубь, под холм.
И тут Кадыров увидел Её. В центре надвигающейся стены воды, в клубах пены и мутных брызг, проступило лицо. Огромное, безглазое, вылепленное из ила и течения. Оно было похоже на скорбную маску, но в её чертах он с ужасом узнал что-то знакомое — то ли черты той самой старухи, то ли лик старой иконы из сгоревшей церкви. Водяная пасть беззвучно раскрылась.
Стук из-под дома стал оглушительным. Пол затрещал. Кадыров, в последнем порыве отчаяния, закричал, вцепившись в косяк двери: «Нет! Это моё! Всё моё!»
Вода ответила ему. Она обрушилась на дом не волной, а целой лавиной чёрной, живой массы. Брёвна скрипели и ломались, как спички. Крыша сложилась с жутким вздохом. Кадыров видел, как его богатство — сундуки, мебель, бочки с мёдом — исчезало в пучине. Он почувствовал ледяные пальцы течения, обвивающие его ноги, тащащие вниз, в холод и тьму. Последнее, что он услышал перед тем, как вода сомкнулась над его головой, был не рев стихии, а тот самый низкий гул со дна реки, сливающийся в членораздельный, пронизывающий до костей шёпот: «Наше…»
На рассвете дождь прекратился. Чикой, мутный и широкий, мирно катил свои воды. От дома Кадырова не осталось и щепки. Сам холм был срезан наполовину, будто гигантской лопатой. Тела купца так и не нашли. Всё его хозяйство, каждое зерно, каждый гвоздь — по сей день в этой местности люди находят золотые монеты и личные вещи купца. Так ,например, в семье моей бабушки долго хранился медный поднос, который они нашли спустя много десятилетий после этого потопа.
Говорят, Зыряновка после того наводнения так и не оправилась все выжившие люди перебрались в соседнее сило Чикой. А в тихие, туманные рассветы, когда река застывает слышат глухой удар колокола из пучины. И все знают — это река вспоминает. Неподвижной свинцовой гладью, рыбаки иногда видят странные вещи: бледные отсветы окон там, где нет домов. Вспоминают имя того, кто решил, что он выше памяти, выше веры, выше самой воды. И это ждёт следующего, кто захочет поставить дом там, где ему не положено.