Лифт дёрнулся и встал. Свет мигнул — раз, другой — и остался тусклым, жёлтым.
Я посмотрела на табло. Между четвёртым и пятым. Ни туда, ни сюда.
Без пятнадцати восемь. Совещание в девять. Сорок минут на дорогу, если без пробок. Пробки есть всегда.
Стукнула ладонью по кнопке вызова. Раз. Ещё раз. Панель молчала.
– Не работает, – сказал голос за спиной.
Я обернулась. Мужчина. Примерно мой возраст — может, чуть старше. Куртка рабочая, синяя, с логотипом какого-то завода. Руки в карманах. Стоял, прислонившись к стене, будто ничего не произошло.
– Как это не работает?
– Так. Кнопка сломана уже месяц. Звонить надо.
Он кивнул на табличку под кнопкой. Номер диспетчерской.
Я набрала. Гудки. Потом голос — женский, равнодушный.
– Диспетчерская.
– Лифт застрял. Дом четырнадцать, корпус два.
– Подъезд?
– Третий.
– Ждите. Мастер будет через сорок минут.
– Сорок минут?! У меня совещание!
– Ждите.
Гудки.
Я опустила руку с телефоном. Посмотрела на экран. Семь сорок семь.
Сорок минут.
***
Он так и стоял — спокойный, будто в парке на скамейке сидел. Руки мозолистые, заметила. Короткие ногти, сбитые костяшки. Рабочие руки.
– Вы каждое утро так? – спросил он.
– Что — так?
– Торопитесь.
Я хотела ответить резко. Какое вам дело. Но посмотрела на него — никакой насмешки в глазах. Просто спросил.
– Каждое, – сказала я. – А вы?
– Я домой. Ночная смена.
Он слегка повёл плечом. Устал. Это было видно — не по лицу, лицо спокойное, а по тому, как он стоял. Чуть ссутулившись. Чуть опустив голову.
– Инженер?
– Наладчик. На ТЭЦ.
Я кивнула. Не знала, что сказать. Тишина повисла — не тяжёлая, просто тишина. В лифте пахло сигаретами. Старый запах, въевшийся в стены. И чем-то ещё — машинным маслом, что ли.
На зеркале была царапина. Длинная, от угла до угла. Кто-то ключом провёл. Или ножом.
Я смотрела на эту царапину и думала — надо позвонить Игорю Семёновичу. Предупредить. Сказать, что опаздываю. Что застряла в лифте. Он поймёт. Или не поймёт. Скорее — не поймёт.
Набрала номер.
– Игорь Семёнович, доброе утро. Я застряла в лифте. Буду позже.
Пауза. Длинная.
– Марина Владимировна, у нас совещание в девять.
– Я понимаю. Но лифт...
– Отчёт готов?
– Готов. На рабочем столе. Папка синяя.
– Хорошо. Жду вас к десяти. Максимум.
Он повесил трубку. Не попрощался. Впрочем, он никогда не прощался.
Я убрала телефон. Руки чуть дрожали. Не от страха — от злости. Или от чего-то другого, чему не было названия.
– Начальник? – спросил мужчина.
– Да.
– Строгий?
Я хмыкнула.
– Справедливый. Так он говорит. Я пятнадцать лет в этой фирме. Ни одного опоздания. Ни одного больничного. И вот — лифт.
Он кивнул. Ничего не сказал. Но как-то так кивнул, что я вдруг почувствовала — он понял. Не слова. Что-то за словами.
***
Время тянулось. Я посмотрела на телефон — восемь ноль три. Прошло шестнадцать минут. Казалось — час.
– Давно в этом доме живёте? – спросила я, просто чтобы не молчать.
– Семь лет. А вы?
– Двенадцать.
Он присвистнул тихо.
– Ни разу вас не видел.
– Я ухожу рано. Прихожу поздно.
– Понятно.
Он помолчал. Потом сказал:
– Я тоже так жил. Раньше. Утром ушёл — вечером пришёл. Жена говорила — ты гость в собственном доме. Дочка рисовала меня по памяти. С фотографии.
Я посмотрела на него. Он говорил спокойно, без горечи. Будто рассказывал о погоде.
– А сейчас?
– Сейчас живу один. Развелись три года назад. Дочка в другом городе. Учится.
Он пожал плечами.
– Не жалуюсь. Просто — так вышло. Пока работал на износ, думал — для семьи стараюсь. А оказалось — от семьи убегал.
Что-то царапнуло внутри. Не его слова — то, как они легли на мои собственные мысли.
***
Игорь. Мой Игорь. Не начальник — муж. Бывший муж. Шесть лет как бывший.
Мы тоже так жили. Утром — каждый в свою сторону. Вечером — молча ужинали, смотрели в телевизор. Потом в разные комнаты. Он — к компьютеру. Я — к отчётам.
Славик рос где-то между нами. Сам по себе. Садик, школа, кружки. Я возила его на плавание по субботам. Сидела на скамейке у бассейна и читала рабочие письма. Он выходил мокрый, счастливый, что-то рассказывал. Я кивала. Что он рассказывал — не помню.
Сейчас ему семнадцать. Живёт с отцом. Так решил сам. Сказал — мам, ты всё равно на работе.
Не со зла сказал. Просто констатировал факт.
Я прислонилась к стене. Холодный металл сквозь пиджак. Закрыла глаза.
– Дети есть? – спросил он.
– Сын. Семнадцать.
– С вами?
– С отцом.
Он ничего не сказал. Но я почувствовала — понял. И это молчание было лучше любых слов.
***
Восемь пятнадцать. Двадцать восемь минут прошло. Осталось двенадцать.
Я села на пол. Прямо так — в юбке, в колготках. Плевать. Ноги устали. Каблуки — дурацкие каблуки, которые я надеваю каждый день, потому что так положено.
Он тоже сел. Напротив. Вытянул ноги, насколько позволяло пространство.
– Знаете, что я понял? – сказал он. – Когда один остался?
Я покачала головой.
– Что торопиться некуда. Всегда торопился. На работу, с работы, на совещание, на дачу, в магазин. Бежал, бежал. А куда бежал — так и не понял. И вот однажды просыпаюсь — а бежать некуда. Жена ушла. Дочка уехала. Квартира пустая. И я стою посреди комнаты и не знаю, что делать.
Он усмехнулся. Не весело — просто так.
– Страшно было. Первые месяцы. Потом привык. Потом — понравилось.
– Понравилось быть одному?
– Понравилось не торопиться. Встаю — чай завариваю. Долго. Листовой, с мятой. Сижу у окна, пью. Смотрю, как люди бегут внизу. А я — сижу.
Он посмотрел на меня.
– Вы когда последний раз просто сидели?
Я хотела ответить — вчера, позавчера. Но осеклась. Потому что не помнила. Не помнила, когда просто сидела. Без телефона, без отчётов, без списка дел в голове.
– Не помню, – сказала честно.
Он кивнул.
– Вот и я не помнил. Пока жизнь не остановила.
***
Мне было сорок. Сорок лет. Половина жизни — если повезёт.
Пятнадцать из них — в одной компании. Три повышения. Одна грамота. Корпоративная медаль за десять лет. Отпуск по две недели — и то не каждый год.
Что я имела? Квартиру в ипотеке. Машину в кредите. Сына, который жил с бывшим мужем. Тёмные круги под глазами, которые не скрывал никакой консилер.
И совещание в девять утра, на которое я опаздывала.
– Зачем? – спросила я вслух.
Он поднял брови.
– Что — зачем?
– Зачем всё это? Работа, карьера, эти отчёты. Зачем я бегу?
Он пожал плечами.
– Не знаю. Это ваш вопрос. Не мой.
И почему-то от этих слов стало легче. Не потому что он дал ответ. А потому что не стал делать вид, что ответ у него есть.
***
Восемь двадцать три. Где-то внизу загудело. Потом — голоса. Мужские, приглушённые.
– Мастер, – сказал он.
Поднялся. Протянул мне руку. Ладонь сухая, тёплая. Я встала.
Лифт дёрнулся. Поехал вниз. Медленно, рывками. Остановился на первом этаже. Двери разъехались.
На площадке стоял мужик в оранжевом жилете. Жевал спичку.
– Выходим, граждане. Лифт на ремонт.
Я вышла. Он — следом.
Подъезд. Почтовые ящики с облезлой краской. Окно грязное, свет сквозь него серый. Лестница со сбитыми ступенями.
Всё как всегда. Только что-то изменилось.
– Спасибо, – сказала я. Сама не зная, за что.
Он кивнул.
– Удачи на совещании.
И пошёл к лестнице. Наверх. Домой.
А я — к выходу. На работу. К Игорю Семёновичу. К синей папке с отчётом. К жизни, которую не выбирала.
Или выбирала?
***
На совещание я опоздала. На двадцать три минуты. Игорь Семёнович посмотрел поверх очков. Ничего не сказал. Это было хуже слов.
Потом — обычный день. Звонки, письма, таблицы. Обед за компьютером — йогурт и яблоко. Вечером — домой. Метро, автобус, подъезд.
Лифт не работал. Пешком на восьмой этаж. Ноги гудели.
Квартира встретила тишиной. Пустой холодильник. Грязная посуда в раковине. Пыль на полке.
Я села на диван. Не включая свет. За окном темнело.
И вот тогда — вспомнила.
Его слова. Про чай с мятой. Про окно. Про то, как он сидит и смотрит.
Встала. Пошла на кухню. Заварила чай. Не пакетированный — листовой, который пылился в шкафу со времён прошлого Нового года. Подарок коллеги. Даже не открывала.
Чай заваривался долго. Я стояла и смотрела, как листья расправляются в горячей воде. Медленно. Без спешки.
Потом села у окна. С чашкой. Смотрела, как загораются фонари. Как люди идут домой. Как кто-то выгуливает собаку.
Просто сидела.
Ничего особенного не произошло. Мир не перевернулся. Но что-то внутри — сдвинулось. Как будто камешек в механизме занял правильное место. И механизм заработал иначе.
***
Неделя прошла странно. Я ходила на работу. Делала отчёты. Отвечала на письма. Всё как обычно.
И всё — не как обычно.
Я стала замечать вещи. Маленькие. Как солнце падает на стену в коридоре. Как пахнет кофе в столовой. Как смеётся секретарша, когда никто не видит.
И ещё — стала замечать, как я устала.
Не в теле. В теле — терпимо. Где-то глубже. В том месте, где должно быть желание просыпаться по утрам. Там было пусто. Уже давно. Просто раньше я не останавливалась, чтобы заглянуть.
А теперь — заглянула.
***
Во вторник утром я вышла из подъезда. Не торопилась. Странное ощущение — не торопиться.
У скамейки с отломанной спинкой стоял он. Курил. Увидел меня — затушил сигарету.
– Доброе утро.
– Доброе.
Мы смотрели друг на друга. Два незнакомых человека. Которые сорок минут просидели в застрявшем лифте. И почему-то — не были больше незнакомыми.
– Опоздали тогда? – спросил он.
И я засмеялась. Сама не ожидала. Просто — засмеялась.
– Уволилась.
Его брови поползли вверх.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Вчера. Написала заявление и ушла.
Он молчал. Смотрел на меня.
– И как?
Я подумала.
– Страшно. И... хорошо.
Он кивнул.
– Знакомо.
Мы стояли у ржавой карусели. Утро было прохладное. Тополя шелестели вдоль дорожки.
– Чай будете? – спросил он вдруг. – Листовой. С мятой.
Я посмотрела на часы. Потом — на него.
– Буду.
***
Мы поднялись по лестнице. Лифт всё ещё не работал. Он жил на седьмом. Квартира маленькая — однушка. Чистая, но пустая. Диван, стол, стул. Книжная полка. Фотография дочери на стене.
Он заваривал чай. Молча. Я сидела на стуле и смотрела.
– Что будете делать? – спросил он, не оборачиваясь. – После увольнения?
– Не знаю. Первый раз за пятнадцать лет — не знаю.
Он поставил передо мной чашку. Сел напротив.
– Это хорошо.
– Хорошо — не знать?
– Хорошо — признаться, что не знаешь. Большинство людей боятся этого. Делают вид, что всё под контролем. Планы, цели, пятилетки. А жизнь всё равно идёт по-своему.
Я отпила чай. Горячий. С привкусом мяты. Вкусный.
– Вы философ, – сказала.
– Наладчик. – Он усмехнулся. – Но за семь лет на ТЭЦ научился — если что-то сломалось, не паникуй. Смотри. Слушай. Ищи причину. Иногда ломается, чтобы починить по-другому. Лучше.
Что-то тёплое разлилось внутри. Не от чая.
– Вы думаете, я сломалась?
Он покачал головой.
– Не вы. Ваша жизнь. Та, что была. Лифт встал — чтобы вы остановились. Так бывает.
***
Мы сидели долго. Пили чай. Разговаривали. О работе — его и моей бывшей. О детях — его дочери и моём сыне. О городе, о доме, о соседях.
Ни о чём важном. И обо всём важном.
Когда я уходила, он сказал:
– Если захотите чаю — звоните в седьмую. Я обычно дома.
Я кивнула.
Спустилась по лестнице. Вышла во двор. Солнце уже поднялось. Карусель поскрипывала на ветру.
Впереди был день. Пустой. Без совещаний, без отчётов, без Игоря Семёновича.
Страшно.
И хорошо.
***
Прошёл месяц. Потом ещё один.
Я не устроилась на новую работу. Пока. Жила на накопления — их хватало. Впервые за много лет — хватало времени.
Звонила Славику. Каждый день. Сначала он удивлялся — мам, ты чего? Потом привык. Стал рассказывать о школе, о друзьях, о девочке из параллельного класса. Я слушала. По-настоящему слушала.
Один раз он приехал на выходные. Мы гуляли в парке. Ели мороженое. Он смеялся над какой-то шуткой из интернета. Я не понимала, но смеялась тоже.
Вечером, когда он уезжал, обнял меня. Крепко. Как в детстве.
– Ты другая стала, – сказал. – Нормальная.
Я не знала, плакать или смеяться.
***
С Андреем — так его звали — мы пили чай каждую среду.
Ничего такого. Просто чай. Просто разговоры. Иногда молчание — тоже неплохо.
Он рассказывал про ТЭЦ. Про то, как устроены турбины. Про ночные смены, когда город спит, а ты держишь для него тепло. Я слушала. Мне было интересно. По-настоящему интересно — не из вежливости.
Однажды он показал фотографию дочери. Красивая девушка. Похожа на него — те же глаза, спокойные, внимательные.
– Скучаете? – спросила я.
– Скучаю. Но она счастлива. Это главное.
И в его голосе не было горечи. Только тихая гордость.
***
В конце весны я устроилась на работу. Не в офис — в маленькую пекарню, через два квартала от дома. Продавцом. Смена с шести утра до двух. Потом — свобода.
Игорь Семёнович, наверное, был бы в ужасе. Пятнадцать лет карьеры — и продавать булочки.
А мне нравилось.
Запах свежего хлеба по утрам. Постоянные покупатели, которые здоровались по имени. Хозяйка — женщина с громким голосом и добрыми глазами. Платили немного. Хватало.
Денег стало меньше. Времени — больше. Странная арифметика.
***
Однажды, в начале лета, Андрей предложил съездить за город. На его дачу.
Дача — громко сказано. Домик. Шесть соток. Яблони, малина, грядки с огурцами.
Мы провели там выходные. Он чинил забор. Я поливала цветы — предыдущие хозяева посадили, он не стал убирать.
Вечером сидели на крыльце. Смотрели, как садится солнце.
– Хорошо, – сказала я.
– Да.
И ничего больше не нужно было говорить.
***
Я не знаю, что будет дальше. С работой, с жизнью, с нами.
Но впервые за долгие годы — это не пугает.
Лифт встал между четвёртым и пятым этажом. На сорок минут. И эти сорок минут изменили всё.
Или не изменили. Просто показали то, что я давно знала, но боялась увидеть.
Жизнь — не список дел. Не отчёт в синей папке. Не совещание в девять.
Жизнь — это чай с мятой у окна. Сын, который обнимает крепко. Человек, который не торопится.
Сорок минут.
Иногда этого достаточно.
***
Спасибо, что дочитали до конца!