Насколько мы знаем из исследований детской психики в клянианском и другом психоанализе, идентификация со значимой заботящейся фигурой в первые несколько месяцев жизни ребенка невозможна. Во-первых, потому, что оно еще не способен воспринимать органами чувств целостную фигуру взрослого, поэтому взаимодействует с частичными объектами – грудью, руками, губами матери и других значимых людей. Во-вторых, потому, что в психике младенца происходят очень сильные параноидно-шизоидные процессы психотического уровня, которыми он всецело поглощен и проецирует их на указанные частичные объекты, отождествляясь с ними.
Первый пункт тесно связан со вторым – малышу не только не доступно целостное восприятие объектов, но и нет дела до них, поскольку интерес его направлен прежде всего на себя, свое тело, внутренние раздражители, пустоту от голода, болей в животе и т.д. Соответственно, считать состояние матери и принять ее за свое ребенок не способен.
Следовательно, в первые четыре месяца идентификация с мертвой матерью (а я рассматриваю исключительно тот случай, когда она в послеродовой депрессии) невозможна. Прекрасно, если за эти несколько месяцев мать смогла выйти из этого состояния и начать полноценно ухаживать за ребенком.
Но вот в дальнейшем, начиная с 5-6-го месяца, ребенок начинает воспринимать целостную картину, видеть и слышать родителей целиком, а не только их руки, грудь, голос, губы изолированно. И если на данном этапе он чаще всего контактирует с безжизненной матерью, то это может усилить фиксацию на депрессивной позиции в виде первичной идентификации с этой хрупкой фигурой.
Как мы знаем из теории Мелани Кляйн, на этом этапе развития ребенок чувствует вину за то, что уничтожал грудь (ведь теперь он знает, что она принадлежит его матери), поедал и высасывал из нее все соки и ее саму со всему внутренностями. Кроме того, вина может быть и за испражнения в мать, поскольку на раннем этапе, по представлениям ребенка, отождествляющего себя с грудью, он удалял плохие переживания и экскременты в грудь. Следовательно, наблюдая мать в состоянии депрессии, видя эту апатичность, хрупкость, бледность, безвольность и т.д., предполагает, что это он повинен в таком результате. В этом случае чувство вины ребенка может зашкаливать, и, соответственно, желание репарации способно вырасти до маниакальных, гипертрофированных размеров.
Поскольку мать пока еще является целым миром для ребенка, он предполагает, возможно, что вот таким должен быть человек, как его мать – безжизненным, безвольным и т.п. Здесь вариантов у него нет, к сожалению, поскольку первая идентификация практически всегда с матерью. И то, какой она является, начиная с 5-6-го месяца жизни, определяет эту базовую идентичность ребенка на всю оставшуюся жизнь.
Никакие сюсюкания от матери в послеродовой депрессии невозможны, никакой радости по поводу того, какой прекрасный и милый малыш, как хорошо, что он появился в семье, какое это счастье для матери, как он прекрасно улыбается, двигает ручками, реагирует на взрослых и т.п. Все предельно функционально, без положительных эмоций. Но наиболее негативным элементом данного взаимодействия, на мой взгляд, является отсутствие адекватного контейнирования со стороны матери, которая, к сожалению, физически на это не способна в состоянии послеродовой депрессии.
Это при том, что контейнирование на данном этапе очень важно, поскольку сам ребенок, конечно же, не способен справиться со своими интенсивными переживаниями и ждет помощи. Мать могла бы помочь ему в этом и сказать, что вот здесь он радуется чему-то, удивляется, а тут – реагирует на боль, например, на колики в животе; что он проголодался, вспотел или ему холодно и т.д. Однако вместо этого он может часто слышать о том, как она устала, как ей плохо, как ей все надоело, как она прямо или имплицитно выражает ненависть к супругу или даже к самому ребенку или его сиблингам.
На мой взгляд, отсутствие адекватного контейнирования на этом этапе – настоящая катастрофа, которая может в дальнейшем привести к непониманию своих эмоций, алекситимии, неправильной интерпретации своих чувств во взрослой жизни, путанице в чувствах и потребностях, непереносимости собственных интенсивных эмоций и т.д.
Я не рассматриваю те варианты, которые способны привести к развитию психотический патологии у субъекта с комплексом мертвой матери, поскольку, на мой взгляд, это возможно лишь в сочетании абсолютно неадекватного контейнирования с небезопасной ситуацией в семье ребенка в целом. Но предполагаю, что ряд пограничных состояний может иметь в основе мать в послеродовой депрессии – шизоидность, пограничное расстройство личности, меланхоличность, гиперактивность (как способ оживить мертвый внутренний объект) и так далее.
В дальнейшем в жизни ребенка конечно же будут другие идентификации – с отцом, сиблингами, другими родными и близкими людьми. Хорошо, если среди этих фигур будет теплая, эмоциональная, эмпатичная и принимающая личность, которая может стать в дальнейшем надежным поддерживающим внутренним объектом, способным перевесить баланс влечения к смерти и влечения к жизни в сторону последней.
Однако каждый раз, когда произойдет какое-либо расставание со значимыми фигурами, субъект будет регрессионно возвращаться в первичную идентификацию и впадать в беспомощность, апатичность, безжизненность, отстраненность и т.д. Хроническая депрессия практически при каждом случае разрыва отношений, увольнения с работы, переезда в другой город или квартиру и т.д. – своего рода судьба субъекта с синдромом мертвой матери. Интенсивность и частота этих состояний напрямую зависят от теплых и одобряющих фигур в раннем детстве – чем продолжительнее и надежнее был с ними контейнирующий контакт, тем меньше будет депрессивных состояний и тем легче они будут проживаться субъектом.
В работе с анализантом с подобным комплексом важно прежде всего быть рядом не только физически, но и эмоционально. Взаимодействие по типу холодного и абстинентного аналитика здесь не просто недопустимо, но даже и опасно, поскольку это может спровоцировать невыносимые переживания или депрессию. Я здесь вижу только ференцианский способ аналитической коммуникации – теплой, откликающейся, контейнирующей, искренне улыбчивой и поддерживающей. Смысл подобного взаимодействия я вижу в том, чтобы воскресить в психике субъекта поддерживающие объекты, а если их не было (ил было мало и непродолжительно), то сам аналитик спустя годы взаимодействия станет как раз этой самой внутренней одобряющей и принимающей фигурой.
Автор: Бясов Константин Тенгизович
Психолог, Психоаналитик
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru