Мои золотые украшения — это память от бабушки, и сдавать их в ломбард я не позволю — спрятала шкатулку Тамара
— Где серёжки, мам?
— Какие?
— Золотые. С крошечным камешком.
— Ага, те самые, что бабушка мне завещала. А что?
— Мы же договаривались — на ремонт.
— Мы? Вот это поворот. Когда это я участвовала в этом "мы"?
Сын Семён стоит в дверях кухни, в руках — кружка без ручки, та самая, из комплекта "на новоселье" ещё девяносто второго года. Я в халате, с бигуди на затылке. У меня сегодня день духовной закалки. Потому что если бы не юмор, я бы уже кого-то убила.
Семён пьёт мой кофе, скривился.
— Горький.
— Потому что ты, милый, как сахар, всё сладкое на себя забрал.
Он не понял, конечно. У него чувство юмора вместе с зарплатой задерживается.
На плите остывшая картошка. Сын нервно открывает холодильник, закрывает.
— Мама, у нас опять пусто.
— А ты думал, у нас тут "Азбука вкуса"?
— Я же давал тебе на продукты!
— Давал. Ты говорил — "на жизнь". А жизнь у меня сейчас без золота, зато с йогуртом по скидке.
Он закатил глаза.
— Мам, давай без театра. Я же объяснял — это всего на пару недель. Потом отдам.
— Как "всего"? Пару недель ты у меня с первого курса учёбы "всего" занимаешь. Уже третий курс у дочери твоей пошёл.
Тут в дверь вошла его жена, Оля. С пакетом — громоздким, шуршащим, как будто снова собралась на дачу, хотя зима.
— Тамара Павловна, здравствуйте. Мы посоветовались — всё равно украшения просто лежат. Золото — это не инвестиция, оно стареет.
— Ну да, конечно, а вы — юные финансисты. Может, мне ещё самовар на металлолом?
— Просто... ремонт без денег не сделаешь. У нас хоть стены покрасим.
Я присела на табурет, посмотрела на обоих.
— Знаете что, вы двое. Я эти серьги не ради покраски берегла. Я их с войны через воду в сапоге принесла. Буквально.
— Мама, — вздохнул сын, — война у тебя с холодильником, не с Германией.
Вот тут меня и заклинило. Я внуку няню, внучке тортики, им — котлеты, а теперь мой гарнитур — в залог "за ремонт ванной". Какая же я глупая. Нет, даже не глупая — доверчивая. А доверие нынче дороже золота.
— Ладно, — говорю, — пойдёмте.
Они оба — глаза по пять рублей.
— Куда?
— Покажу, где лежит. Чтоб не думали, что я жадная.
Семён оживился.
— Вот, другое дело.
Я открыла шкаф, вынула пыльный альбом с фотками. Снимки мои: я, двадцать лет и кудри, на фоне ковра. Под ним — та самая шкатулка. Сердце ёкнуло. Маленький квадрат, потёртый, с трещинкой у замка.
Взяла в руки.
— Знаете, ребята... я подумаю. Вдруг золото подорожает.
Оля закашлялась.
— Тамара Павловна, вы же сами говорили...
— Я много чего говорю. Особенно после таблеток от давления.
Сын закатил глаза:
— Мама, ну не начинай.
— Это не начало, милый, это финал.
И тут, чтобы не дать им шанса, я торжественно открыла окно, шкатулку сунула под подоконник за штору (в старую банку, где раньше маринованные помидоры жили) и хлопнула створкой.
— Всё. Спрятала. От грабителей и ремонтников.
Семён уставился, глаза как у кота из рекламы.
— Мама, ты... это серьёзно?
— Да. Кто в девяностые холодильники на замок закрывал, тот и золото спрятать не стесняется.
Сцена: молчание. Трое взрослых людей стоят, как в плохом сериале. На заднем фоне — гул стиральной машины, за окном моросящий дождь. Всё чинно, благородно и без завтраков.
Оля первой не выдержала:
— Может, чай?
— У меня только вчерашний. Остыл. Как ваш энтузиазм по ремонту.
Следующие три дня они на меня дулись. Сын не заходил, не звонил. Даже внука не привёл. Мол, "мама не доверяет". А я пусть не доверяю, зато живу спокойно. Чай, телевизор, кот.
Вечером приходит соседка Зина.
— Тома, — шепчет, садясь на табурет, — у тебя там, говорят, семейный скандал века.
— Ну да, они золото хотели. Думают, я Бриллиантовая рука.
— А ты?
— А я спрятала.
— Куда?
— Не скажу, Зин. А то потом вся улица будет знать.
Она хихикает:
— Ты, главное, не перепутай, куда именно — а то потом сама ищи годами.
Смеёмся. Хлеб черствеет, чай пахнет ромашкой. Я — довольна. Как будто выиграла бой без оружия.
Но жизнь умеет хихикать громче нас.
На третий день вечером открываю кабинет — полки скрипят (надо смазать, да руки не доходят), смотрю на подоконник... а банку-то — нет.
Штора на месте. Банка — пуста.
Я стою, как глупец. В голове сразу миллион версий: кошка, домовой, Путин. Нет, серьёзно, кто ещё может золото выкрасть так тихо? Кот только мышей ловит, и те жаловались.
Звоню Семёну.
— Ты был у меня?
— Нет.
— Точно?
— Мама, мы же поругались.
— Ну, мало ли... Может, воры?
— Кто у тебя воровать будет? Телевизор девяносто восьмого года и кот старше его?
Кладу трубку. Сердце колотится. Чувство странное: вроде должно быть плохо, а мне смешно. Хочется ржать. Потому что это ж надо, спрятала от своих, а потеряла сама.
— Браво, Тамара, — говорю в зеркало. — Ты — агент под прикрытием. Только без памяти.
Сажусь за стол. А там — письмо. Конверт старый, жёлтый, без обратного адреса.
На нём — моё имя. И подпись: «От Нины П.»
Нина Петровна — моя покойная сестра, между прочим, умерла десять лет назад.
Я чешу затылок.
— Это какая-то шутка?
Открываю. Внутри — бумажка, а на ней аккуратно:
«Если кто-то ищет золото — сначала ищите правду».
Вот теперь мне уже не до смеха.
— Не может быть... — говорю в пустоту.
Даже кот поднял голову, вроде как понял серьёзность момента.
Я оглядываюсь по комнате, как будто стена подскажет, что это всё какая-то глупец шутка. Но нет.
Шкатулки нет, письма два слова, а внутри — холод. Не осенний, а тот, что под лопатками живёт.
— Ну, Нина, ты как всегда... — бормочу. — Даже из того света решила поколдовать.
Кофе стынет, капает кран, в телевизоре кто-то орёт про пенсионеров и индексацию.
Я сижу в халате и думаю: если это проделки моих домашних — я им сама индексацию устрою.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...