ГЛАВА 16. НЕЛЁГКИЙ ПУТЬ К ЗВЕЗДАМ
Резкий, пронзительный вой сирены ворвался в сон капитанов Иванова и Соколова ровно в шесть утра. Звук был настолько оглушительным и внезапным, что оба полицейских, несмотря на всю свою выдержку, мгновенно вскочили на своих узких, скрипучих койках в казарменном помещении. Сознание вернулось с тяжестью после короткого тревожного сна. Помещение представляло собой длинную комнату с голыми бетонными стенами, где вдоль стен стояли обычные железные кровати с тонкими матрасами, а не двухъярусные конструкции. Воздух пах пылью, дезинфекцией и потом.
На соседней койке метался Шарик, его дыхание было прерывистым и нервным. Из коридора доносились уже торопливые шаги, приглушенное ворчание и голоса других кандидатов — людей и животных. Гражданские лица, оказавшиеся здесь по каким-то своим загадочным причинам, с нескрываемым недоумением поглядывали на говорящих собак и полицейских в одной связке, но задавать вопросы в этой атмосфере спешки и подчинения никто не решался.
Дверь в помещение, расположенная по центру стены, с грохотом распахнулась. В проеме, залитый ярким светом из коридора, стояла мощная, подтянутая фигура в камуфляжном комбинезоне. Это был инструктор Майор — немецкая овчарка с идеальной выправкой. Его морда была бесстрастна, янтарные глаза холодно и оценивающе скользнули по поднимающимся с коек людям, а затем задержались на Шарике. Ирония ситуации была очевидна: опытных оперативников-полицейских теперь поднимала и готовилась муштровать служебная собака.
Инструктор Майор не сделал ни шага внутрь. Он стоял на пороге, его мощный силуэт заполнял дверной проем.
— Подъём! Одеваемся бегом! Тут вам не 8 марта и не 23 февраля!
Он развернулся и вышел, оставив дверь распахнутой. Капитаны Иванов и Соколов, действуя на автомате, в спешке натягивали выданные накануне синие тренировочные комбинезоны из грубой ткани. Шарик, дрожа, делал то же самое, его лапы плохо слушались. Ровно через тридцать секунд они стояли в сером бетонном коридоре, выстроившись в шеренгу с другими кандидатами — людьми разных возрастов и несколькими животными. Все выглядели сонными, помятыми и подавленными.
Инструктор Майор, не говоря ни слова, повел их строем в спортзал — просторное помещение с высокими потолками, запахом пота и резинового покрытия. Стены были выкрашены в тускло-зеленый цвет, на них висели портреты первых космонавтов и собак-испытателей. По периметру стояли маты, гимнастические скамьи, а в центре был размечен беговой круг. Он построил всех в одну линию. Его взгляд, медленный и тяжелый, скользнул по каждому лицу и морде в шеренге, останавливаясь то на Иванове, то на Соколове, то на Шарике.
Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием некоторых кандидатов. Затем Майор заговорил ровным, металлическим тоном.
— Забудьте, кто вы и откуда. Забудьте о том, кем вы были раньше. Забудьте о том, чего вы хотите и что вас не устраивает. Я теперь вам мама, папа и жалобная книга. Меня зовут инструктор Майор Джекдог. Но вы будете меня называть «так точно, товарищ инструктор». Вопросы есть?
В зале стояла гробовая тишина. Никто не шелохнулся.
— Налево! — скомандовал Майор. Он резко свистнул в свисток, висевший у него на шее. — Бегом марш!
Шеренга неуклюже тронулась с места, превращаясь в беспорядочную толпу бегущих по кругу кандидатов. Ноги заплетались, кто-то тяжело дышал уже на втором круге. Инструктор Майор бежал рядом, легко держа темп, его глаза зорко следили за каждым движением. Он не отставал ни на шаг, и его крик разрывал воздух:
— Не мусолить качество движения! Реще! Раз! Раз! Ну вы как девчонки на прогулке! Держим дыхание! На хвосты не наступаем! Бодрее! Шевелите лапами, лентяи! Здесь вам не 8 марта и не 23 февраля! Не можешь бежать — ползи, но всё равно иди!
Бег продолжался до изнеможения. Спины промокли от пота, в горле стояла сухость. Шарик бежал, спотыкаясь, но изо всех сил старался не отставать. Иванов и Соколов, привыкшие к нагрузкам, тоже чувствовали жжение в легких. Этот ад закончился только после резкого, пронзительного свистка инструктора.
В три часа дня наступила короткая передышка — прием пищи. Все построились у раздаточного окна, получая в металлические миски серую, вязкую кашу с нерастворенными комочками. Усевшись за длинные столы, кандидаты молча принялись есть. Капитан Иванов, зачерпнув первую ложку, чуть поморщился. Он посмотрел на свою миску, затем на Соколова и с легкой, уставшей усмешкой, тихо произнес:
— Фу… терпеть не могу комочки…
Соколов, уже съевший половину своей порции, понял аллюзию. Он сохранил невозмутимое выражение лица и так же тихо парировал:
— Дают — бери. Бьют — беги.
Иванов фыркнул, но есть не торопился, ковыряя комочки ложкой. К ним, бесшумно подойдя сзади, подошел инструктор Майор. Он посмотрел на почти полную миску Иванова.
— Не рассусоливать здесь! Ужин окончен!
Иванов от неожиданности вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Он решил вести себя как Белка и сказал:
— Ну так быстро кушать вредно!
Инструктор Майор наклонился к его уху, его голос стал тише, но от этого еще более опасным.
— Вредно дерзить старшему инструктору!
— Ну может развиться гастрит! — не отступал Иванов, стараясь сохранить легкий тон.
— Кто острит? Я тебе по-острю! А ну, марш!
Они ушли снова в спортзал, где началась вторая часть тренировки. Среди снарядов было препятствие — узкое бревно, приподнятое над полом. Полицейские проходили его уверенно, сохраняя равновесие. Шарик, хоть и нервничал, тоже справился. Когда очередь дошла до Иванова, инструктор Майор подошел к самому основанию препятствия. В тот момент, когда капитан был на середине, бревно под ним резко закачалось — Майор раскачивал его снизу.
— Вы что делаете? — удивленно спросил Иванов, пытаясь удержать равновесие
— Перегрузки— произнес Майор и продолжал раскачивать препятствие
. Иванов не удержался и упал на песок, которым была засыпана зона под снарядом, лицом вниз. Он лежал секунду, отдышался, затем, слегка прихрамывая, поднялся на ноги, отряхнул песок с комбинезона и, не глядя на инструктора, вернулся в строй, замыкая шеренгу кандидатов. Пока он шел, инструктор Майор громко произнес
— Всё, что не убивает, закаляет! Или может, с тебя хватит? Ты только тявкни!
Некоторые кандидаты, особенно из числа гражданских смеялись. Инструктор обвел их ледяным взглядом, и смешки мгновенно стихли. Затем он подошел к Иванову, который уже стоял по стойке «смирно».
— Отлежишься в медпункте? А? — спросил Майор, его голос был полон издевки.
Иванов, глядя прямо перед собой, четко и громко ответил:
— 23 февраля отлежусь. Вы меня плохо знаете, товарищ инструктор.
Вокруг снова прокатилась волна смеха. Майор молча посмотрел на капитана, ничего не ответил.
После изнурительного дня, когда тело горело от напряжения, а в ушах стоял неумолчный звон, всех кандидатов построили и молча, строем, повели по длинному, слабо освещенному коридору. Они шли мимо запертых дверей с табличками «Лаборатория», «Симулятор», «Медблок». Поворот — и они вошли в просторное помещение, похожее на лекционный зал или небольшой кинозал. Ряды скрепленных между собой деревянных стульев, паркетный пол, отдающий воском, и большой белый экран на стене. В воздухе пахло старыми книгами, пылью и слабым запахом озонователя — его включали после каждого сеанса.
Кандидаты расселись, заполняя зал неслышным шорохом ткани и скрипом мебели. Люди и животные сидели вперемешку, и на их лицах читалась одна и та же глубокая, всепоглощающая усталость. Шарик устроился рядом с капитаном Ивановым, с трудом взобравшись на слишком высокий для него стул. Он сидел, поджав под себя задние лапы, и смотрел вперед пустым взглядом.
Свет погас, и на экране ожило черно-белое изображение. Зашипел звук проектора. Начался документальный фильм о космосе — старый, еще советский, но отреставрированный. Кадры сменяли друг друга: ученые в халатах у стеллажей с колбами, суровые лица генералов на трибунах, плавный подъем ракеты в клубах дыма, а затем — знаменитые кадры с Белкой и Стрелкой в герметичных кабинах. Голос диктора, спокойный и размеренный, рассказывал о перегрузках, невесомости, научных экспериментах и железной дисциплине, необходимой для покорения космоса.
В полумраке зала на лица падал мерцающий свет экрана. Шарик пытался сосредоточиться, но его веки тяжелели. Кадры с веселыми, улыбающимися мордами собак-героев странным образом смешивались с сегодняшними впечатлениями: свистком, криком инструктора Майора, песком во рту после падения. Он видел, как на экране Стрелка уверенно нажимает лапой на рычаг, и вспоминал, как сам пытался удержаться на качающемся бревне. Это было сюрреалистично и утомительно.
Фильм длился долгих пятьдесят минут. К концу многие в зале сидели, склонив головы или откинувшись на спинки стульев. Кто-то тихо посапывал, кто-то безучастно смотрел в одну точку. Свет зажегся внезапно, яркий и резкий, заставив всех вздрогнуть и зажмуриться. Некоторые кандидаты даже ахнули от неожиданности.
В дверях зала, у выхода, стоял инструктор Майор. Он не заходил внутрь, лишь наблюдал, как уставшая группа медленно поднимается со своих мест, потягивается, потирая затекшие шеи и спины. Он не сказал ни слова — ни похвалы, ни порицания. Его молчание было красноречивее любой лекции. Просто дождался, пока последний кандидат выйдет в коридор, и затем, не оборачиваясь, повел их обратно, в сторону казармы.
Обратный путь был еще более безмолвным. Шарик плелся в самом хвосте группы, его лапы едва переставлялись. В казарменном помещении царила тихая, почти ритуальная суета. Все действовали молча, автоматически, экономя последние силы. Снимали пропитанные потом и пылью комбинезоны, аккуратно вешая их на спинки стульев у каждой кровати. Затем очередь в умывальник — небольшое помещение в конце коридора с длинной эмалированной раковиной и рядом холодных кранов. Вода была ледяной, она заставляла вздрогнуть, но не смывала глубокой усталости, въевшейся в кости.
Наконец, наступил момент, к которому все подсознательно стремились весь день. Команды «отбой» не прозвучало — ее заменило тяжелое, всеобщее молчание. Каждый направился к своей кровати. Капитан Иванов, сбросив сапоги, повалился на спину, уставившись в потолок, где в клетке из проволоки тускло светилась маленькая лампочка. Капитан Соколов лег на бок, отвернувшись к стене, его дыхание почти сразу стало ровным и глубоким.
Шарик, забравшись на свою койку, долго ворочался, пытаясь найти удобное положение. Потом он тоже лег на спину, как Иванов, положив передние лапы на грудь. В темноте казармы один за другим начали раздаваться звуки сна: тяжелое дыхание, легкий храп, скрип пружин под чьим-то поворотом. Шарик лежал с открытыми глазами, наблюдая, как тень от решетки на окне ложится на потолок. Перед его внутренним взором проносились обрывки дня: крик, свист, бег, глаза Майора, каша, падение. Все это смешалось в единый тяжелый ком, который медленно погружался в темноту. Последнее, что он осознал перед тем, как сон окончательно сомкнул его веки, было тихое, но отчетливое ощущение: завтра все начнется снова. Ровно в шесть утра. Без права на ошибку.