Русский человек… Он как перекати-поле, ветром гонимый по землям чужим. Видишь его в Париже, в Нью-Йорке, на Бали – улыбается, загорает, вроде как счастлив. Но глаза… глаза у него другие. В них тоска по берёзкам, по снегу скрипучему, по баньке с морозца и матерному крику соседа.
Русский странник… Он словно тень, скользящая по чужим землям. Обретает лик европейский в кафе парижском, американский блеск в огнях Нью-Йорка, экзотическую безмятежность на песках Бали. Улыбается миру, ловит лучи чужого солнца. Но взгляд… Боже, этот взгляд! В нём бездонная тоска по родине, по шепоту берез в морозном рассвете, по душевной песне застольной, по тому самому "авось", что живет в каждой русской душе.
Он может выучить языки, полюбить чужие обычаи, даже начать думать по-другому. Но генетическая память – штука упрямая. Там, в глубине души, сидит он – Иван-дурак, Емеля, Илья Муромец – и ждет своего часа. Ждет, когда можно будет скинуть с себя маску успешного эмигранта и заорать во всю глотку: «Эх, раззудись, плечо!».
Он примеряет чужие маски, пытается полюбить чужие закаты. Но в сердце его, словно в затерянном храме, горит неугасимая лампада памяти. Там живет он – Иван-дурак, Емеля, русский богатырь. Ждет своего часа, чтобы сбросить оковы вежливости, разрушить тонкие стены чужого мира и закричать во всю ширь русской души.
И дело тут не только в климате и кухне. Дело в каком-то неуловимом чувстве принадлежности. В ощущении, что ты – часть чего-то большего, что тебя понимают без слов, что твоя глупость – это не порок, а национальная черта.
За границей – порядок, комфорт, предсказуемость. Но там нет этого безумного размаха русской души, этой безграничной щедрости, этой готовности отдать последнее. Там нет места подвигу, нет пространства для той самой жертвенности, что веками закаляла русский дух. Всё выверено, стерильно. Всё чужое.
Да, за границей хорошо. Там чисто, безопасно, предсказуемо. Но там нет этой душевной расхлябанности, этого размаха, этой безбашенности, которые так дороги сердцу русского человека. Там нет места для подвига, для героизма, для самопожертвования. Там все слишком правильно, слишком стерильно.
И потому тянет его в этот хаос, в эту неразбериху, в эту саму необъятность. Здесь, в этой боли и радости, он чувствует себя живым. Здесь, где его понимают с полуслова, где его глупость – это часть общей судьбы. Здесь – его корни, его небо, его земля. Здесь – он дома. И это не просто слова – это крик души, это любовь до боли, это сама жизнь.
Поэтому и тянет его обратно, в эту грязь, в этот бардак, в эту непредсказуемость. Потому что только здесь он чувствует себя живым. Потому что только здесь он может быть самим собой – странным, нелепым, но таким родным. Потому что только здесь он – дома. И это не просто слова. Это – боль, это – любовь, это – судьба.
