— Мне плевать, как твоя мама теперь будет выкручиваться. Сама решила раздать деньги — пусть сама и расхлёбывает.
Света сказала это так ровно, будто речь шла не о человеческой катастрофе, а о просроченном йогурте: выбросить и забыть. Только пальцы у неё дрожали — мелко, противно, как у человека, который слишком долго держал себя в руках и уже не уверен, что эти руки вообще его.
Витя стоял в дверях кухни и не входил — как будто порог был миной. Лицо у него было серое, влажное, с выражением обиженной безнадёги. Не муж, а наказание в виде взрослого мальчика, который снова пришёл сообщить: «Мамка попала», а платить почему-то должны все вокруг.
Света бросила взгляд на кастрюлю — картошка булькала ровно и уверенно, как единственный член семьи, у которого всё по плану. Потом посмотрела на Витю.
— Ну? — спросила она. — Давай. Рассказывай. Только без театра, ладно? Не на сцене.
Витя наконец вошёл, сел на стул медленно, с этой своей привычкой делать вид, что он не садится, а совершает моральный подвиг.
— Это мама… — выдохнул он, потёр лицо ладонью, будто пытался стереть последние сутки вместе со всей их реальностью. — У неё… проблемы.
Света почувствовала, как у неё внутри что-то невидимое, но очень точное щёлкнуло. Как защёлка на ремне безопасности: готовься, сейчас будет удар.
— Какие на этот раз? — голос у неё стал сухим, в нём сразу появилось то самое раздражение, которое копится годами, как налёт в чайнике. — Она снова “инвестировала”? Или снова “полюбила”? Или опять решила, что жизнь начинается после шестидесяти и обязательно за чужой счёт?
Витя поднял глаза. Взгляд у него был виноватый и жалобный одновременно — идеальная смесь для шантажа.
— Он пропал, — сказал он тихо. — С деньгами.
Тишина на кухне стала такой плотной, что Света услышала, как в ванной капает кран. Их кран, который Витя обещал починить ещё весной, потом летом, потом «на выходных, честно».
— Сколько? — спросила Света, уже понимая ответ.
— Всё, — Витя сказал это как «умер», только без пафоса. — Всё, что было. Пенсия, накопления, вклад… даже те деньги, что она прятала… ну, ты поняла.
Света усмехнулась, но это была не улыбка. Это была реакция организма на абсурд: иначе начнёшь орать и не остановишься.
— Я сейчас должна, да? — медленно произнесла она. — Сейчас по твоему плану я должна проникнуться трагедией и сказать: «Конечно, милый, давай спасём твою маму, она же у нас как ребёнок»?
— Свет… — Витя попытался вставить хотя бы звук.
— Нет, погоди. Я хочу услышать фразу полностью. — Света вытерла руки о фартук, хотя руки были чистые. — Ты сейчас попросишь наши деньги. Те самые, которые мы копим, потому что жить в этой съёмной дыре уже невозможно. Потому что тараканы тут живут увереннее нас. Потому что хозяйка ходит без звонка, как в своё время в общежитии комендантша. Потому что я хочу хотя бы однажды закрыть дверь и знать: это наше.
Витя дёрнулся, как будто его ударили не словами, а ладонью.
— Я не всё прошу… — сказал он быстро, слишком быстро, как человек, который заранее репетировал. — Часть. На первое время. Там долги, коммуналка, кредит за ремонт…
— За ремонт, который она делала, чтобы Марату было не стыдно приводить к ней друзей? — Света прищурилась. — Или за ремонт, чтобы “новая жизнь” началась красиво? Ты сам слышишь, что говоришь?
Витя опустил глаза.
— Ей плохо. Она плачет. Она… — он запнулся и выдал самое любимое: — Она мать.
Света коротко кивнула, будто отметила пункт в списке.
— А я кто? — спокойно спросила она. — Я тут кто, Витя? Платёжный терминал? Девочка на подхвате? Я тоже человек, прикинь. Я тоже устаю. Я тоже живу, а не обслуживаю чьи-то решения.
Он попытался поймать её взгляд.
— Ты не понимаешь, после смерти отца она…
— Не начинай, — Света резко подняла руку. — Не надо мне про “после смерти”. У меня у самой отец умер. И знаешь, что я сделала? Я работала. Я хоронила. Я бегала по бумажкам. Я поддерживала мать. И я не превращала свою боль в билет на чужие деньги.
Витя нервно сглотнул.
— Она была влюблена…
— Она была ослеплена, — отрезала Света. — И ослеплена не любовью, а тем, что ей наконец-то сказали комплимент. Ей захотелось почувствовать себя молодой — и она купила себе эту иллюзию. Твоя мама не ребёнок, Вить. Она взрослая женщина. И у неё мозг не в отпуске.
Он резко вздохнул, как человек, которому нечем крыть, но очень надо.
— Ты жестокая.
— Я практичная, — Света смотрела прямо. — Жестокость — это когда ты берёшь у своей семьи шанс на нормальную жизнь и отдаёшь его в дыру, которую мама выкопала сама.
Витя вскочил и пошёл по кухне кругами. Скрипнули старые линолеумные стыки — как будто квартира тоже вздыхала: опять цирк.
— Ты всегда так… — начал он. — Всегда как будто судья.
— Потому что кто-то должен включать мозг! — Света повысила голос впервые за вечер. — Я предупреждала тебя. Я тебе при тебе говорила: “Этот мужик — мутный”. Я говорила это спокойно, без истерик, кстати. А ты что? Ты делал вид, что я “против твоей мамы”, что я “ненавижу её счастье”. Мне так надо было её счастье, что я ночами не спала, думала, как бы вам обоим объяснить, что это всё закончится бедой!
Витя остановился.
— Она правда думала, что ты… завидуешь.
Света медленно села на табурет, и табурет жалобно скрипнул — как последний свидетель их семейной жизни.
— Конечно, — сказала она. — Я завидую. У меня же нет мечты: найти взрослого мужчину, который будет сочинять стихи у неё на кухне и “временно” жить за её счёт.
Витя будто сжался.
— Он не жил за её счёт… — попытался он. И тут же сам понял, как это звучит.
Света наклонила голову.
— А за чей? Он работать ходил? Он платил? Он хотя бы хлеб покупал?
Витя промолчал. И это молчание было ответом.
Света отпила чай. Чай был горячий и горький — как этот разговор.
— И ещё, — добавила она ровно. — Твоя мама приходила ко мне за деньгами. Два месяца назад.
Витя резко поднял голову.
— Что?
— Приходила. Надушенная, вся такая “у меня жизнь начинается”. Просила “на бизнес”. Я отказала. И знаешь, что она мне сказала? — Света говорила спокойно, но внутри у неё поднималась старая, вязкая злость, которая не кричит — она точит. — Она сказала, что я жадная. Что я тебя против неё настраиваю. Что я боюсь, будто если она разбогатеет, ты начнёшь уважать её больше, чем меня. И ещё сказала, что я тебе не пара.
Витя побледнел.
— Она не могла…
— Могла, — отрезала Света. — И сказала. Я тогда подумала: ну ладно, пусть. Я не буду вас разносить. Мне важно было сохранить в доме хотя бы видимость мира. Но теперь — извини. Теперь это всё уже не про её чувства. Это про то, что она снова приходит и тянет нас вниз. А ты снова готов.
Витя опустился обратно на стул.
— Я… я просто не могу её бросить.
Света посмотрела на него долго. Он избегал её взгляда, как ребёнок, который понимает, что сделал пакость, но надеется, что взрослые рассосут.
— А меня ты можешь бросить? — тихо спросила она.
Витя не ответил сразу. И вот это “не сразу” было хуже любого “да”.
Света медленно встала, подошла к шкафчику в гостиной — туда, где они держали коробку с накоплениями. Не сейф, конечно. Просто коробка. Потому что их жизнь всегда была на честном слове и на надежде.
Витя увидел её движение и тоже поднялся.
— Ты что?
— Я? — Света повернулась к нему. — Я проверяю, не решил ли ты уже всё без меня.
Витя шагнул ближе, лицо у него стало упрямым.
— Свет, это всего лишь деньги.
Света засмеялась — коротко, без радости.
— “Всего лишь деньги” — говорит человек, который никогда не считал каждую тысячу, чтобы хватило до зарплаты. — Она ткнула пальцем в сторону комнаты. — Эти “всего лишь” — это мои смены, мои подработки, мои выходные, когда я не отдыхала, а убирала и экономила. Это твои обещания “ещё чуть-чуть, потерпим”. И теперь ты хочешь это просто взять и отдать?
Витя сжал челюсть.
— У неё долги.
— У нас тоже, — сказала Света. — У нас долги перед собой. Перед жизнью, которую мы всё время откладываем, потому что кто-то обязательно “в беде”.
Он потянулся к дверце шкафа. Света шагнула вперёд — встала между ним и шкафом.
— Не трогай.
— Это и мои деньги тоже.
— Да? — Света наклонилась к нему ближе. — Тогда почему ты решаешь один?
Витя выдохнул резко.
— Потому что она мать!
И в этот момент раздался звонок в дверь. Не обычный — не “динь-дон” соседский. А такой, настойчивый, длинный, будто кто-то давил кнопку с уверенностью человека, который привык, что ему обязаны.
Света и Витя замерли. Света почувствовала, как по спине прошёл холодок.
Звонок повторился. Потом третий раз — уже нервно.
— Мы никого не ждали, — сказала Света, глядя на мужа. — Это кто?
Витя подошёл к двери, заглянул в глазок. Лицо у него стало ещё серее.
— Мама, — пробормотал он.
Света закрыла глаза на секунду. Конечно. Идеальный тайминг. Как будто у Раисы Михайловны действительно встроен датчик на чужие накопления.
— Не открывай, — сказала Света почти шёпотом.
Но Витя уже повернул ключ.
На пороге стояла Раиса Михайловна. Собранная, аккуратная — волосы уложены, губы подкрашены, сумка приличная. Только глаза красные и лицо перекошено от обиды. Она не выглядела сломленной. Она выглядела человеком, который пришёл требовать.
— Витенька! — всхлипнула она и сразу вцепилась в сына, как в спасательный круг. — Всё! Мне конец! Я пропала! Денег нет, платить нечем! Он… он…
— Мам, тихо, — Витя неловко обнял её, оглянулся на Свету как на свидетеля, который может испортить версию событий. — Проходи.
Раиса Михайловна вошла и сразу посмотрела на Свету так, как смотрят на пятно на скатерти: вроде мелочь, но бесит.
— А, ты тоже здесь, — сказала она сухо. — Ну конечно.
Света сложила руки на груди.
— Добрый вечер, — произнесла она спокойно. — Сочувствую вашим потерям.
— Не надо мне твоих… — Раиса Михайловна махнула рукой. — Витя, ты понимаешь, он не мог так со мной! Он меня любил! Просто что-то случилось! Он… он… он должен вернуться!
Света не выдержала и фыркнула. Не громко — но достаточно, чтобы свекровь услышала.
Раиса Михайловна резко повернулась.
— Ты чего? — голос стал ледяной. — Весело тебе?
— Мне не весело, — Света подняла подбородок. — Мне уже даже не удивительно.
— Она опять начинается, — мгновенно пожаловалась свекровь сыну, будто Света была не взрослым человеком, а поломанным прибором. — Витя, скажи ей!
Витя растерянно развёл руками.
— Давайте без крика… ну… нормально…
Света шагнула ближе.
— Витя только что собирался взять наши накопления и отдать вам, — сказала она прямо. — И вот вы тут как по расписанию.
Раиса Михайловна выпрямилась, в глазах вспыхнуло знакомое: не стыд, не вина — право.
— И правильно собирался, — сказала она. — Сын обязан помочь матери. Я его вырастила. Я ночами не спала. Я…
— Вы сейчас будете перечислять, сколько раз вы его кормили? — перебила Света. — Давайте так: вы взрослый человек. Вы сами приняли решение отдать деньги. Вы сами не слушали предупреждения. И теперь вы пришли за нашими.
— Нашими? — Раиса Михайловна презрительно усмехнулась. — Ты тут при чём? Ты вообще кто? Ты пришла в семью и сразу начала считать, кому сколько можно.
Света почувствовала, как у неё под кожей зашевелилась злость — горячая, почти приятная, потому что наконец-то не нужно делать вид.
— А вы пришли в нашу жизнь и решили, что всё вокруг вам должны, — ответила Света. — И что я “никто” — это вы себе оставьте. Вы меня в глаза обвиняли, что я вам завидую. Я не завидую. Я просто вижу, как вы топите своего сына, а он послушно идёт ко дну за вами.
— Да как ты смеешь! — Раиса Михайловна повысила голос. — Витя! Ты слышишь, как она со мной разговаривает?!
Витя метался взглядом между ними. У него был вид человека, которого поставили между поездом и стеной, и предложили выбрать, что больнее.
— Свет… мам… — выдавил он. — Пожалуйста…
Раиса Михайловна вдруг изменилась — стала мягче, жалобнее, и это было страшнее её крика.
— Витенька, — прошептала она. — Если ты мне не поможешь, я не знаю, что со мной будет. Я… я одна. Мне страшно. Я думала, у меня наконец-то будет… — она всхлипнула, красиво, с надрывом. — Хоть кто-то рядом.
Света стиснула зубы. Внутри неё поднялось раздражение: не на свекровь даже — на Витю. Потому что она видела, как он поддаётся. Как всегда.
Витя сделал шаг к шкафу.
Света резко развернулась к нему.
— Только попробуй, — сказала она тихо. — Только попробуй взять хоть рубль без моего согласия.
Раиса Михайловна тут же вскинулась:
— Вот! Видишь? Она только о деньгах! Она тебя держит, как… как…
— Как взрослого человека, который должен думать, — перебила Света. — А не как кошелёк на ножках.
Витя остановился. Руки у него дрожали.
— Свет, я не могу её бросить, — сказал он хрипло. — Понимаешь? Не могу.
Света смотрела на него и вдруг ясно поняла: он уже сделал выбор. Просто ещё надеется, что выбор как-то сам “рассосётся”, и виноватой окажется она.
Она сняла с крючка свою сумку, медленно, без резких движений. Достала ключи, положила на тумбочку.
— Тогда всё, — произнесла она спокойно. — Ты выбрал. Живите. Как хотите.
— Света, подожди! — Витя шагнул к ней, но не решился схватить.
Раиса Михайловна застыла с выражением торжества, которое она пыталась спрятать под скорбью, но плохо получалось.
Света дошла до двери, повернула ручку — и в этот момент в кармане её куртки завибрировал телефон. Сообщение. Короткое. Не от Вити. Не от подруг.
Она машинально посмотрела на экран — и у неё внутри что-то провалилось.
“Светлана Сергеевна? Это участковый. По вашему адресу поступила информация… Перезвоните срочно.”
Света подняла глаза на подъездную лестницу, где пахло сырым бетоном и чужими ужинами, и вдруг поняла: она ещё не вышла из этой истории. Она только шагнула в её самый грязный коридор.
Она медленно закрыла дверь обратно — не на ключ, просто притворила — и повернулась.
— Витя, — сказала она тихо, и голос у неё был уже другой, опасный. — Ты мне сейчас честно скажешь: твоя мама “просто” отдала деньги… или вы с ней подписали что-то ещё?
Витя моргнул. Раиса Михайловна отвела взгляд слишком быстро.
— Что вы подписали? — повторила Света уже жёстче, без интонаций, без попытки смягчить. — Говори сейчас, Витя. Потому что если я узнаю это не от тебя — будет хуже.
Витя стоял, как школьник у доски. Раиса Михайловна вдруг засуетилась, начала поправлять сумку, платок, словно собиралась уйти — старая привычка уходить от неудобных разговоров телом.
— Ничего мы не подписывали, — слишком быстро сказала она. — Ты опять всё выдумываешь. У тебя вообще фантазия богатая.
Света медленно повернула голову к ней.
— Я с вами не разговариваю, — спокойно сказала она. — Я спрашиваю мужа. Своего. Пока ещё.
Витя сглотнул.
— Там… — он запнулся, почесал затылок. — Там доверенность.
Тишина в квартире стала звенящей. Даже Раиса Михайловна замерла.
— Какая доверенность? — Света почувствовала, как внутри холодно и пусто, будто кто-то резко выключил свет.
— Обычная… — Витя попытался пожать плечами. — На представление интересов. Чтобы он мог… ну… решать вопросы.
— Какие вопросы, Витя? — Света смотрела прямо, не мигая. — Деньги? Квартира? Кредиты?
Раиса Михайловна вскинулась:
— Я не обязана отчитываться! — голос у неё стал визгливым. — Это моя жизнь! Моя собственность!
— Квартира на вас? — резко спросила Света. — Полностью?
Раиса Михайловна замолчала. И это молчание было громче любого крика.
Витя выдохнул:
— Она… под залог.
Света медленно опустилась на стул. Не потому что хотела — потому что ноги отказали.
— Под залог чего? — спросила она уже тихо.
— Кредита, — ответил Витя. — Он говорил, что без этого бизнес не запустить. Что всё вернётся. Что это временно.
Раиса Михайловна вдруг заплакала — громко, с надрывом, но в этих слезах было больше злости, чем боли.
— Он меня не бросал! — закричала она. — Он просто уехал! У него проблемы! Вы все против меня! Вы хотите, чтобы я умерла в одиночестве!
Света закрыла глаза. Картинка сложилась. Не просто украденные деньги. Квартира. Единственное, что у Раисы Михайловны было реального. И теперь — под вопросом.
— И ты знал? — Света посмотрела на Витю. — Ты знал про залог?
Он молчал.
— Витя.
— Да, — выдавил он. — Но она плакала. Она говорила, что это шанс. Что если я не поддержу — она этого не переживёт.
Света медленно кивнула. Очень спокойно.
— Понятно.
Она встала, подошла к окну. Во дворе кто-то курил, кто-то ругался по телефону, жизнь шла своим чередом — чужая, нормальная.
— Значит, так, — сказала она, не оборачиваясь. — Сейчас я вызываю участкового. Потом юриста. Потом — банк. Не ради неё. Ради тебя. Потому что если квартира уйдёт, она переедет к нам. И вот этого я не допущу.
Раиса Михайловна перестала плакать мгновенно.
— Ты что себе позволяешь?! — возмутилась она. — Я мать! Я имею право!
Света обернулась. В глазах у неё не было ни жалости, ни злости. Только усталость.
— Вы имеете право на свои ошибки. Но не на мою жизнь. Не на мой брак. И не на мои деньги.
Витя шагнул к ней.
— Свет, подожди… — он говорил уже другим тоном, почти испуганным. — Если ты сейчас начнёшь… мама этого не выдержит.
— А я уже не выдержала, — спокойно ответила она. — Просто раньше молчала.
Она взяла телефон и набрала номер из сообщения.
— Алло, — сказала она. — Да, я перезваниваю. Да, адрес верный. Да, я в курсе ситуации. Подходите. Я дома.
Раиса Михайловна побледнела.
— Ты… ты хочешь меня в тюрьму посадить?! — задохнулась она.
— Нет, — Света покачала головой. — Я хочу, чтобы вы перестали втягивать моего мужа в свои иллюзии. И чтобы он наконец понял, что “мама” — это не оправдание всему.
Витя опустился на диван. Он выглядел сломанным. Не трагически — бытово, по-настоящему. Как человек, у которого забрали удобную роль жертвы.
— Я просто хотел всем помочь… — пробормотал он.
Света посмотрела на него.
— Ты никому не помог. Ты просто боялся быть плохим сыном. И стал плохим мужем.
В дверь постучали. Уже не звонок — уверенный, официальный стук.
Через час квартира была заполнена чужими голосами, бумагами, вопросами. Раиса Михайловна металась, то обвиняя всех, то клянясь, что “он вернётся”. Витя сидел молча, отвечал коротко, как на допросе.
Света наблюдала со стороны. Странно, но ей стало легче. Как будто внутри наконец перестали тянуть в разные стороны.
Когда все ушли, было уже поздно. Квартира казалась чужой.
— Что теперь? — тихо спросил Витя.
Света посмотрела на него долго. Очень долго.
— Теперь ты живёшь с последствиями своих решений, — сказала она. — А я — со своими.
Она подошла к шкафу, достала чемодан. Не суетясь. Спокойно.
— Ты же сказала, что уходишь… — растерянно сказал он.
— Да, — кивнула она. — И ухожу. Но теперь — без истерик и шантажа. Просто потому что я больше не хочу жить там, где меня всегда ставят на второе место.
Раиса Михайловна сидела на кухне, ссутулившись. Впервые — маленькая и растерянная.
— Света… — попыталась она. — Может, не так всё плохо…
Света посмотрела на неё.
— Плохо было давно. Просто вы не хотели это видеть.
Она взяла чемодан, надела куртку.
Витя проводил её до двери. Стоял, не зная, можно ли обнять.
— Я люблю тебя, — сказал он наконец.
Света кивнула.
— Я знаю. Но этого оказалось мало.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Без точки — скорее, с запятой.
В подъезде пахло холодом и чужими жизнями. Света спустилась по лестнице и вдруг поняла: ей страшно. Но впервые за много лет — это был честный страх. Не за кого-то. За себя.
Конец.