В городе Эмориум больше не было места случайным чувствам. Всё было регламентировано, дозировано и, самое главное, — опционально. Хочешь радость? Купи спрей «Эйфория-Плюс» с ванильно-цитрусовым послевкусием. Нужна грусть для творческого вдохновения? Таблетки «Меланхолия-Лайт», без побочных эффектов в виде реальной депрессии. Гнев, страх, удивление, даже любовь — всё было упаковано в аккуратные флаконы, ингаляторы или пластыри. Люди были спокойны, продуктивны и, как считалось, счастливы. Они не страдали. Они потребляли.
Люк был Сборщиком. Нелегальным. Его работа — вылавливать в трущобах, на задворках города, в старых, не подключённых к центральной системе канализации, «дикие» эмоции. Те, что рождались спонтанно, без лицензии и контроля. Чаще всего это были всплески отчаяния, ярости, животного страха — то, что цивилизованные жители Эмориума давно от себя отсекли как ненужный мусор. Но для определённых кругов — коллекционеров, чёрных психоархеологов, художников-маргиналов — это был бесценный товар. «Дичка» ценилась за свою интенсивность, за нефильтрованную, опасную чистоту.
Люк ходил с «уловителем» — странным устройством, похожим на геiger counter с резервуаром для конденсата. Оно пищало, улавливая эмоциональный выброс, а затем впитывало его, переводя в густую, мерцающую разным светом жидкость. Гнев был кроваво-красным и обжигающе горьким на вкус (если капнуть на язык). Страх — ледяно-синим и солёным. Отчаяние — тягучим, как смола, и чернее ночи.
Однажды его уловитель залихорадило на заброшенной станции метро «Глубина-7». Стрелка зашкаливала, показывая не просто всплеск, а целый эмоциональный шторм. Такого Люк не видел никогда. Он спустился вниз по обвалившейся лестнице.
В старом тоннеле, освещённом лишь его фонарём, сидела девочка. Лет девяти. Грязная, в рваной одежде, но с глазами не испуганного животного, а… древними. Она не плакала. Она смотрела в темноту, и от неё волнами исходило то, от чего уловитель Люка визжал в истерике.
Это была не одна эмоция. Это была смесь. Но не хаотичная. Это была сложная, гармоничная, невероятно глубокая композиция. В ней была и грусть, и радость, и страх, и надежда, и что-то ещё, чего Люк не мог опознать. Что-то первичное. Чистое. Как первый луч солнца после долгой ночи.
— Кто ты? — хрипло спросил он.
Девочка повернула к нему голову.
— Я забыла. Они все забыли. Меня зовут Тоска. Нет, Радость. Нет… Страх. — Она говорила, и её голос менял окраску вместе с эмоциями. — Я была всем этим. Пока они не начали раскалывать. Раскладывать по баночкам.
Люк понял. Перед ним не ребёнок. Перед ним — прото-эмоция. Или то, что от неё осталось. То, что было до разделения. Первородное, неделимое чувство бытия, из которого потом, как из ствола, выросли все ветви страха, гнева, счастья. Жители Эмориума, стремясь к контролю, не просто упаковали эмоции. Они ампутировали их от этого корня. И корень, оставшись без ветвей, начал умирать, скитаясь в самых тёмных местах, где ещё оставалась хоть капля спонтанности.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он, опуская уловитель. Прибор был бесполезен. Он не мог впитать океан в стакан.
— Жду, — сказала девочка. — Жду, когда кто-нибудь вспомнит. Вспомнит, каково это — чувствовать всё и сразу. Без ярлыков. Без дозировки. Просто… быть.
Люк был циничным сборщиком. Он продавал чужие страдания. Но сейчас, стоя перед этим существом, он почувствовал что-то странное. Не жалость. Щемящую, невероятно острую тоску. Тоску по чему-то, чего у него никогда не было. По цельности.
— Они не вспомнят, — тихо сказал он. — Они боятся. Цельное чувство — оно слишком сильное. Оно может убить. Или спасти. Они выбрали безопасность.
— Знаю, — кивнула девочка, и в её глазах на мгновение вспыхнула та самая, первородная печаль. — Тогда я умру. И они умрут. Потому что без корня ветви засыхают. Твои баночки скоро станут пустыми. Там останется только химия. Запах без цветка.
Она встала. Её фигура дрогнула, стала прозрачной.
— Ты поймал много моих осколков. Ты можешь уйти. Или… ты можешь попробовать. Один раз. Понять.
Она протянула к нему руку. Не для того, чтобы коснуться. Из её ладони полился свет. Не свет. Чувство. То самое, смешанное, дикое, всеобъемлющее.
Инстинкт велел Люку бежать. Это было нарушение всех правил. Незаконная, неконтролируемая эмоциональная инъекция невероятной мощности. Это могло сломать его разум.
Но он не убежал. Он сделал шаг навстречу.
Волна накрыла его.
Это было невыразимо. Это был ураган, в котором летели обломки всех его воспоминаний, смешиваясь с запахами, которые он забыл, с тактильными ощущениями из детства, с цветами, которых не было в спектре. Он чувствовал восторг от первого снега и тут же — леденящий ужас от темноты в комнате. Нежность к матери и ярость к отцу, который ушёл. Горечь первой потери и сладость первого поцелуя. Всё сразу. Противоречивое, мучительное, ослепительно-прекрасное. Он был всем. И в этом «всем» не было хаоса. Был порядок более высокого уровня. Как в симфонии, где диссонансы лишь подчёркивали гармонию.
Он упал на колени, рыдая и смеясь одновременно. Его уловитель разбился о рельсы, выпустив на волю все пойманные им «дикие» эмоции. Они столкнулись с первичным чувством и растворились в нём, как ручьи в океане.
Когда кошмарно-прекрасный шторм отступил, Люк лежал на холодном полу, весь мокрый от слёз и пота. Девочки не было. Вместо неё в воздухе висел лишь лёгкий, многоцветный туман, медленно рассеивающийся.
Он поднялся. Мир вокруг был прежним. Грязный тоннель, развалины. Но он видел его иначе. Он видел не просто объекты. Он видел их эмоциональные отпечатки. Отчаяние, застывшее в потёках на стене. Мимолётную надежду, отражённую в лужице. Это был не дар. Это была болезнь. Он потерял фильтр. Теперь любая вещь, любое место било в него целой гаммой чувств, накопленных за десятилетия.
Он выбрался на поверхность. Город Эмориум встретил его стерильным сиянием неоновых реклам: «Скучаете? Попробуйте «Ностальжи-Мист»!». Люди шли по улицам с безмятежными, пустыми лицами, изредка поднося к носу ингаляторы с нужной эмоцией.
Для Люка же город превратился в ад. Каждый дом кричал ему о ссорах и редких моментах счастья, которые в нём происходили. Каждый асфальт хранил отпечатки миллионов ног, каждая из которых несла свой груз радостей и печалей. Он слышал тихий плач бетона, сдавленный смех стальных балок. Он был подключён к нервной системе города, и она была тяжело больна. Больна однобокостью, искусственностью, тотальным дефицитом настоящего, живого чувства.
Он не мог вернуться к прежней жизни. Он не мог продавать эмоции, зная, что это всего лишь суррогат, крошки от пира, на который никто больше не решается.
Он стал бродягой. Ходил по самым тихим, заброшенным местам, где давление «официальных» эмоций было слабее. Иногда он находил других, подобных ему. Не тех, кто встретил прото-эмоцию, а тех, чья психика по какой-то причине дала сбой, и они начали чувствовать «дичку». Они узнавали друг друга по глазам — слишком живым, слишком глубоким, слишком страдающим. Они создали тихое, незаметное братство «нефильтрованных».
И Люк понял свою новую роль. Он не мог вернуть людям целостность. Но он мог быть напоминанием. Живым артефактом. Он приходил в места, где собирались потребители эмоций, и просто стоял. Ничего не делал. Просто позволял своему незащищённому восприятию впитывать всё вокруг и, возможно, излучать крошечную часть того, что испытал. Иногда кто-то из прохожих, вдыхая свой «Энтузиазм-Спрей», случайно встречался с ним взглядом — и спрей вдруг казался им плоским, безвкусным, как газировка после родниковой воды.
Его, конечно, пытались поймать. Служба психобезопасности видела в нём угрозу — ходячий источник неконтролируемого эмоционального заражения. Но поймать того, кто чувствует приближение опасности за милю, читая панику в вибрации канализационных люков, было невозможно.
Он живёт в тени их прекрасного, безопасного, мёртвого города. И иногда, в самые тихие предрассветные часы, ему кажется, что где-то в глубине, в самом сердце заброшенных тоннелей, снова собирается туман. И в нём проступают неясные очертания. Не одной девочки. Многих. Это корни просыпаются. И ждут. Ждут, когда хоть один человек наверху устанет от вкуса искусственной ванили и захочет попробовать хоть каплю настоящей, дикой, всепоглощающей жизни — со всей её болью, ужасом и невыразимым, первозданным восторгом. А Люк будет ждать вместе с ними. Потому что теперь он знает — мир без этого неполный. Это всё равно что слушать одну ноту, пусть и самую прекрасную, вместо целой симфонии. И рано или поздно душа потребует музыки. Настоящей. Даже если она разорвёт её на части. Потому что лучше быть разорванным живым чувством, чем целым — но неживым.