Лучи воскресного утра мягко стелились по дубовому столу в столовой, играя в паре с ароматом свежесваренного кофе и домашних сырников. Алексей отложил газету и с улыбкой наблюдал, как его жена Марина доливала в свою чашку сливок. Их дочь Лиза, уткнувшись в телефон, что-то живо обсуждала с подругой, изредка закатывая глаза с видом вселенского страдания, понятного только шестнадцатилетним.
— Лизань, оторвись хоть на завтрак от вселенной тик-токов, — мягко сказала Марина, подвигая к девочке тарелку.
— Мам, ну там же… — начала было Лиза, но тут её взгляд упал на отца. — Пап, а правда, что ты вон ту модель «Мустанга» шесть месяцев собирал?
Алексей обернулся на полку в гостиной, где за стеклом стояла точная копия Ford Mustang 1967 года из голубого металлика, его давняя гордость.
— Восемь, — поправил он с feigned серьёзностью. — Два месяца искал только нужный оттенок краски. Помнишь, мы тогда с тобой все магазины Москвы объездили?
— Помню, — засмеялась Лиза. — Ты говорил, что это терапия. А по-моему, просто мальчишество.
— И то, и другое, — согласился Алексей. Его взгляд скользнул за окно, на аккуратный газон и гараж, где ждал своего часа уже настоящий, большой проект — старый «Мерседес», который он медленно возвращал к жизни. Здесь, в этом коттедже под Подольском, было всё, о чём он когда-то мечтал: тишина, своя мастерская в десяти минутах езды, уют и смех семьи. Он купил этот участок десять лет назад, когда дела только-только пошли в гору, и буквально вложил в каждый кирпич душу и пот.
Марина, словно прочитав его мысли, потянулась и положила руку ему на ладонь.
— Ничего, что я пригласила сегодня Ольгу с мужем? Хотелось просто посидеть, шашлычков… Без пафоса.
— Идеально, — Алексей сжал её пальцы. — Только без твоего салата «Оливье», прошу. После него двигаться невозможно.
Они рассмеялись, и в этот момент безмятежности телефон Алексея на столе резко загудел, затанцевав на стеклянной столешнице. На экране светилось: «Серёга-брат».
Алексей встретился взглядом с Мариной. В её глазах мелькнула тень, знакомая тень лёгкой настороженности. Она отвела взгляд к окну.
— Бери, — просто сказала она, но в её голосе была лёгкая сталь.
Алексей вздохнул, провёл рукой по лицу и нажал «Принять».
— Алё! Брат! — из динамика тут же вырвался сдавленный, суетливый голос, заглушаемый каким-то фоновым шумом, плачем детей. — Ты где? В доме?
— Дома, Сергей, — сказал Алексей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что случилось? Ты как будто на вокзале.
— Хуже, братан, хуже! — голос Сергея дрогнул, и Алексей не мог понять, от паники или от игры. — У нас тут апокалипсис! Соседи сверху, эти козлы, прости господи, забыли кран закрыть. Нас всего залило! Всю квартиру! Пол — болото, обои отваливаются, свет щас вырубило!
В трубке послышался резкий детский плач, ближе к микрофону: «Папа, я боюсь!»
— Тихо, Саш, не реви! — отрезал Сергей, уже не в трубку. Потом снова: — Лёш, брат, ты меня слышишь? Мы в шоке. На улице, понимаешь? С детьми. Ира в истерике.
Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он видел перед глазами эту стандартную трёшку брата в панельной девятиэтажке в Люберцах, видел его жену Ирину — вечно недовольную, вечно сравнивающую. И видел двух их близнецов, семилетних сорванцов.
— Где вы сейчас? — спросил Алексей, и его собственный голос показался ему чужим.
— У подъезда. На лавочке сидим, вещи собрали, что успели. Холодно, дети сопливятся. Слушай, выручай, как брат… Нам некуда. Пожить, ну, пару дней. Пока хотя бы воду отключат и оценку ущерба сделают. Пару дней! Детей же не на улицу выкинешь…
В трубке снова плач, уже на два голоса.
Алексей закрыл глаза. В голове пронеслись воспоминания. Сергей, просящий в долг «до зарплаты» пять лет назад — и потом ещё раз, и ещё. Сергей, «временно» забирающий у отца бензопилу, которая так и не вернулась. Их последний разговор, когда Алексей отказался стать поручителем по очередному кредиту брата, и тот обвинил его в жадности: «Разбогател, забыл, откуда ноги растут».
Но сейчас — дети. Плач детей.
Он открыл глаза. Марина смотрела на него. Она всё слышала. Её лицо было каменным. Лиза перестала есть, уставившись на отца широко раскрытыми глазами.
— Пару дней? — тихо переспросил Алексей.
— Клянусь! — голос Сергея стал на полтона выше, заискивающим. — Как только с соседями разберусь и с ЖЭКом, мы — смываемся. Ты же не оставишь? Мы же кровь от крови. Родня.
Последнее слово повисло в воздухе кухни, тяжёлое и неоспоримое.
— Хорошо, — выдохнул Алексей, чувствуя, как под этим словом уходит почва. — Приезжайте.
— Вот ты брат! Спасибо! Едем! — связь оборвалась.
Алексей медленно опустил телефон на стол. Звук был громким в внезапно наступившей тишине.
— Алексей, — произнесла Марина ровным, низким голосом, в котором не было ни капли тепла от минуты назад. — Ты только что совершил ошибку.
— Марина, у них детей затопили! — Алексей попытался говорить твёрдо, но вышло оправдательно. — Они на улице. Какая ошибка? Помочь родственникам?
— «Родственникам»? — Марина прищурилась. — Ты имеешь в виду Сергея, который за последние пять лет ни разу не спросил, как у нас дела, кроме как перед тем, как попросить денег? Ирину, которая в прошлый раз на дне рождения Лизы сказала, что наш дом «пафосный, но безвкусный»? Этим «родственникам»?
— Мам, — встряла Лиза, — а они правда сюда едут? Надолго?
— Пару дней, — автоматически ответил Алексей, повторяя слова брата.
— Угу, — только и сказала Марина, вставая и начиная с силой собирать со стола тарелки. Звон фарфора был резким, почти злым. — Соседи забыли кран. В воскресенье утром. Очень вовремя.
— Что ты хочешь сказать? — нахмурился Алексей.
— Ничего. Ровным счётом ничего, — она повернулась к нему, и в её глазах он увидел не гнев, а усталое предвидение. — Я просто надеюсь, твой брат ценит семейные узы так же сильно, как ты. И что «пара дней» — это действительно пара дней.
Она ушла на кухню. Алексей остался сидеть за столом, глядя на остывший кофе. Идиллия рассыпалась, как карточный домик. Лиза неуверенно потрогала его за рукав.
— Пап, а они спать где будут? В моей комнате?
— Нет, конечно, — Алексей потрепал её по волосам, стараясь вернуть себе уверенность. — В гостевой. На втором этаже. Всё будет в порядке. Это просто помощь в форс-мажоре.
Но даже его собственные слова звучали пусто. Он подошёл к окну, глядя на подъездную аллею. Где-то там, по Минскому шоссе, мчалась к нему машина брата, набитая проблемами, претензиями и кричащими детьми. Его мирное воскресенье, его тихая крепость готовились к осаде. А он сам только что добровольно опустил подъёмный мост.
Он не знал тогда, что это не осада. Это было вторжение.
Час, проведённый в ожидании, растянулся на вечность. Марина молча убрала со стола, её движения были резкими и точными. Лиза сбежала в свою комнату, хлопнув дверью. Алексей стоял у окна в гостиной, курил одну сигарету за другой, хотя бросал пять лет назад. Внутри всё сжалось в тугой, тревожный узел.
Рев двигателя, скрежет гравия под колёсами — и на подъездную дорожку втиснулась потрёпанная серебристая иномарка Сергея. Автомобиль остановился криво, будто его бросили наспех. Двери распахнулись практически одновременно.
Первой выпорхнула Ирина. Она окинула дом быстрым, оценивающим взглядом, поправила на плече сумку-мешок и потянула за руку одного из близнецов. Мальчик, Саша, выскочил, упираясь и хныча. Второй, Антон, вылез уже сам и тут же начал швырять в лужи поднятые с земли камушки.
Сергей вышел медленнее. Он был в помятой спортивной куртке, лицо его казалось уставшим и осунувшимся. Увидев Алексея в окне, он сделал жест рукой — дескать, вот мы, спасите-помогите.
Алексей потушил сигарету и пошёл открывать дверь.
— Ну, брат, принял, как говорится, — голос Сергея прозвучал уже не так панически, как по телефону, а скорее с напускной бодростью. Он переступил порог, не снимая грязных кроссовок, и огляделся. — У тебя тут, я смотрю, ничего… ухоженно.
Ирина втолкнула детей внутрь и вошла следом. Её взгляд, холодный и скользящий, пробежался по прихожей, по полке для обуви из светлого дерева, по зеркалу в раме.
— Ну и куда их ставить? — спросила она, кивнув на свои кроссовки на высоком каблуке, покрытые весенней грязью.
— Давайте я… — начала было Марина, появившись из глубины коридора. На лице её была старательная, натянутая вежливость. Она протянула руку к шкафчику, где лежали чистые домашние тапочки для гостей.
— Не надо, не надо, — Ирина махнула рукой. — Мы на минуточку. Зачем лишний раз пачкать? И так беда.
Она прошла дальше в гостиную, как будто была здесь сотню раз. Дети, сбросив свои курточки прямо на паркет, ринулись за ней.
— Осторожно, мальчики, — сказала Марина, но её голос потонул в топоте маленьких ног.
Алексей помог Сергею внести сумки — две большие спортивные и пластиковый пакет из супермаркета.
— Это всё? — удивился Алексей. — Вещей-то…
— А что вещей? — Сергей поставил сумку с таким видом, будто в ней были кирпичи. — Всё погибло, брат. Вся одежда, постельное… Вон Ира кое-что схватила, что на верхних полках было. А так — катастрофа. Мы теперь как беженцы, в прямом смысле.
В гостиной Ирина уже расселась в глубоком кресле, с которого Марина только что вставала. Она крутила в руках фарфоровую статуэтку — пастушку, которую Марина привезла из Чехии.
— Мило, — произнесла Ирина, ставя её обратно не на прежнее место, а чуть в стороне, криво. — Старомодненько, но мило.
Марина промолчала, только губы её плотно сжались.
— Ну что, покажете, где мы разместимся? — спросил Сергей, потирая руки. — Детей уложить бы, они с дороги, да и от стресса…
— Конечно, — сказал Алексей. — Гостевая комната наверху. Там двуспальная кровать и диванчик-еврокнижка для детей.
— Диванчик? — Ирина подняла бровь. — А удобно ли? У них спина, осанка… Может, есть отдельная комната? Я вижу, дом немаленький.
В доме на самом деле было три спальни: хозяйская, Лизы и гостевая. О четвёртой, которую Алексей использовал как кабинет и мастерскую для тонких работ, он почему-то умолчал.
— Отдельной нет, — твёрдо сказала Марина. — Но диван новый, ортопедический. Детям будет комфортно.
— Ну, раз нет… — Ирина вздохнула с такой интонацией, будто им предлагали ночлег в сарае.
Поднявшись наверх, они устроили детей. Мальчишки, как будто почуяв ослабление контроля, сразу начали возиться на диване, спорить из-за подушки.
— Саша! Антон! Успокойтесь! — рявкнул Сергей, но без особой веры в успех. Он повернулся к Алексею, пока Ирина раскладывала свои нехитрые пожитки. — Слушай, брат, огромное спасибо ещё раз. Ты даже не представляешь. Мы тут у тебя не задержимся. Максимум — недельку. Пока с управляющей компанией договорюсь, с оценщиком… Ты ж не против недельки?
Алексей почувствовал, как у него внутри что-то ёкнуло. «Пару дней» уже превратились в «недельку». Он встретился взглядом с Сергеем. В глазах брата читалась усталость, но также — какая-то расчётливая напряжённость.
— Устроимся как-нибудь, — сказал Алексей уклончиво.
Вечером за ужином царила гнетущая атмосфера. Ирина критиковала суп («мало специй»), дети болтали ногами и крошили хлеб на скатерть. Марина почти не ела, сидела прямая, как струна.
— А что, у вас тут тишина… мёртвая, — заметил Сергей, разламывая кусок багета. — Ни машин не слышно, ни соседей. Хорошо, наверное, для тебя, Лёш. Ты всегда любил уединение. А мне, знаешь, даже непривычно.
— Мы к тишине привыкли, — сухо ответила Марина.
— Да, конечно, — Сергей кивнул. — Вы тут баронами живете. А мы в нашей коробке… — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от прошлой жизни. — Кстати, о коробке. Я тут думал, пока ехал. У тебя же место здесь… огромадное. Участок, гараж на две машины… Наследство, что ли, от тёти Клавы привалило?
Алексей насторожился.
— Нет, Сергей. Я всё сам купил. В ипотеку сначала, потом закрыл. Как и все.
— Сам, — повторил Сергей задумчиво. — Ну да, ты у нас всегда руки из нужного места. А я вот… не сложилось.
В его голосе послышались знакомые нотки обиды и зависти. Алексей поспешил сменить тему.
После ужина, когда гости отправились наверх, а Лиза заперлась у себя, Алексей наконец остался наедине с Мариной на кухне. Она молча мыла посуду, спиной к нему.
— Ну? — спросил Алексей тихо.
— Ну что, Алексей? — она не обернулась. — Ты ждал какого-то откровения? Они приехали. На недельку. Ты доволен?
— Они в беде, Марина.
— Возможно, — она наконец повернулась, и глаза её блестели. — Но обрати внимание, Алексей. У них нет чемоданов. Только две спортивные сумки и пакет. Это всё, что они успели схватить при «внезапном потопе»? У них даже зубных щёток из отдельного мешочка не видно. Или они купят новые завтра на наши деньги? И обрати внимание, как Ирина осматривала дом. Не как гость. Как… оценщик.
— Ты наговариваешь, — сказал Алексей, но без прежней уверенности. Ему тоже бросились в глаза эти странности.
— Я ничего не наговариваю. Я наблюдаю. И прошу тебя одного — наблюдай и ты. Не включай слепой режим «братской помощи». Включи голову.
Она вытерла руки и ушла в спальню. Алексей остался один в тишине, которая теперь казалась зыбкой и ненадёжной.
Поздней ночью его разбудил звук. Грохот, потом сдержанный смешок, потом топот маленьких босых ног по коридору на втором этаже. Дети. Они не спали. Они бегали.
Алексей взглянул на часы: без двадцати три. Он встал, накинул халат и вышел на лестничную площадку. Сверху доносился приглушённый голос Сергея: «Ну-ка быстро спать!» Но в его голосе не было ни злости, ни даже досады. Была какая-то… игра.
Алексей стоял и слушал этот ночной гул в своём доме, который всего несколько часов назад был полон покоя. Он вспомнил слова Марины: «Они приехали. На недельку».
И впервые за этот долгий день ему стало по-настоящему, до дрожи в коленях, страшно. Не от брата. А от того, что «неделька» может оказаться лишь первой, самой маленькой ложью в длинной череде других. И опущенный им подъёмный мост уже не поднять обратно без боя.
Неделька, о которой говорил Сергей, растянулась, превратившись в неопределённый, тягучий срок. Первые два дня ещё можно было списать на суету и стресс: гости приходили в себя, дети осваивались. Но к концу недели стало ясно — осваиваются они слишком хорошо.
Дом перестал быть тихим. Его наполнил постоянный фон: топот детских ног по лестнице, визгливые споры из-за игрушек, которые мальчишки тут же находили в комнате Лизы, громкий звук телевизора из гостевой. Марина сжималась внутренне, проходя мимо открытой двери и видя, как Ирина, развалясь на кровати, листает журнал, а на полу валяются фантики и крошки.
Конфликты назревали исподволь, как мелкие пузырьки перед кипением.
Первой лопнула Лиза. Она влетела на кухню, где Алексей с утренним кофе пытался уловить остатки спокойствия. В её руках была книга — толстый том в потрёпанном суперобложке.
— Папа, посмотри! — её голос дрожал от обиды. Она раскрыла книгу на середине. Страница была вырвана почти полностью, болталась на тонком клочке бумаги.
— Что это? — Алексей отодвинул чашку.
— Это моя «Хроники Нарнии»! Та, что с иллюстрациями, старинная! Её бабушка мне подарила! Я её на полке оставила, а эти… эти варвары её нашли!
— Может, она старая была, сама порвалась? — неуверенно предположил Алексей.
— Папа! — в глазах Лизы блеснули слёзы. — Она была целая! Я её как зеницу ока хранила! Они говорят, что «хотели посмотреть картинки, а она сама развалилась»! Да они просто дерутся, как дикари!
В этот момент в кухню заглянула Ирина. Увидев книгу в руках Лизы, она вздохнула.
— А, книга… Да, извини, Лиза. Мальчишки немного пошалили. Они же дети, им всё интересно. Не надо из-за пустяков драму разводить. Купишь себе новую.
— Её нельзя купить! Она старая! — выпалила Лиза.
— Ну старая, тем более, — пожала плечами Ирина. — Всё равно рассыпалась бы. Дети есть дети, что с них взять.
Она ушла, оставив за собой лёгкий шлейф дешёвого парфюма. Алексей посмотрел на дочь. Он хотел её утешить, обещать поговорить с братом, но слова застряли в горле. «Дети есть дети» — эта фраza звучала как универсальное оправдание любого вандализма.
Разговор с Сергеем состоялся вечером. Тот, сидя на террасе с банкой пива, выслушал Алексея вполуха.
— Ну, брат, бывает. Книжка — дело наживное. Я Ире скажу, пусть замечание сделает. Хотя что она им сделает? Они гиперактивные. В школе так и говорят.
— Сергей, дело не только в книге. Они тут бегают, как угорелые. Вещи не свои трогают… — начал Алексей.
— А какие свои? — Сергей обернулся к нему, и в его глазах мелькнул холодный огонёк. — Мы тут все свои, родня. Или ты уже границы проводишь? «Это моё, а это ваше, не трогать»?
— Нет, я не о том… — Алексей почувствовал себя неловко, будто его поймали на чём-то низком.
— Ясно. Ладно, не кипятись. Поговорю.
Но разговор, если и состоялся, не возымел эффекта. На следующий день произошёл инцидент с машиной.
Сергей подошёл к Алексею, когда тот копался в гараже рядом со своим рабочим «мерседесом».
— Лёш, брат, одолжи на денёк твой пассат. Мне в управляющую компанию съездить надо, документы по потопу подписать. На своей, — он кивнул на свою потрёпанную иномарку, — стыдно показываться.
— У меня завтра заказчик, я сам на нём поеду, — возразил Алексей. У него было неприятное предчувствие.
— Да на час, не больше! Ты ж не жадный? Или уже на брата жаба душит?
Под давлением и этим колким «жадный» Алексей сдался. Он вручил ключи, попросил быть аккуратнее.
Сергей вернулся через три часа. Он вбежал в дом с озабоченным лицом.
— Брат, не ругайся. Чирик небольшой.
— Какой чирик? — у Алексея похолодело внутри.
— Да вот, на стоянке у ЖЭКа… Место узкое, соседний джип… Ну, я чуть зацепил. Поцарапал зеркало и крыло. Самую чуточку.
Осмотр во дворе показал, что «чуточка» — это глубокая царапина по всей длине правого крыла и разбитый корпус зеркала. Автомобиль выглядел изувеченным.
— Сергей, ты же обещал аккуратно! — не сдержался Алексей. — Ремонт теперь… это минимум тридцать тысяч!
— Ой, не драматизируй! — отмахнулся Сергей, но в его глазах читалась не столько вина, сколько раздражение. — Страховка покроет. Или ты мне с брата за царапину теперь счет выставишь? Мы же не чужие.
Алексей молча смотрел на повреждённый автомобиль. Это была не просто царапина. Это был символ — символ полного безразличия к его собственности, к его труду, к установленным границам. Фраза «мы же не чужие» превращалась в термин, дающий право на любое вторжение.
Вернувшись в дом, он столкнулся в коридоре с Мариной. Она молча посмотрела на него, потом на дверь, за которой слышался смех Сергея и Ирины.
— Ну как? — спросила она тихо. — Страховка покроет?
— Ты слышала?
— Я всё слышу, Алексей. Я слышу, как они смеются. Я слышу, как твой брат только что сказал Ирине, что «Лёшка, как всегда, раздул из мухи слона». Ты понимаешь? Для них это — ерунда. Для тебя — испорченная машина, для Лизы — испорченная книга. Для них — пустяк.
Алексей опустился на стул в прихожей. В нём кипела ярость, но поверх неё — тягучее, унизительное чувство вины. Как будто это он был плохим, мелочным, из-за царапины и клочка бумаги портящим «родственные отношения».
— Я поговорю с ним серьёзно, — пробормотал он.
— Говори, — сказала Марина, и в её голосе не было уже ни злости, лишь ледяная усталость. — Но скажи мне честно: ты веришь, что это изменит что-то? Или мы просто ждём следующей «царапины»? Может, она будет уже не на машине.
Она поднялась наверх. Алексей остался сидеть в темнеющей прихожей, слушая, как из гостиной доносится громкий звук телесериала, включенного гостями. Его дом, его крепость, больше не принадлежал ему. Он был захвачен тихим, бытовым, беспощадным вторжением. И он, хозяин, не знал, как дать отпор, не выглядев при этом монстром в глазах родного брата.
Линии обороны рушились одна за другой. И следующая атака, он чувствовал это костями, будет решающей.
Глава 4. Точка кипения
Тишина, воцарившаяся после скандала из-за машины, была хуже крика. Она была липкой, настороженной и лживой. Сергей и Ирина как будто на несколько дней втянули головы в плечи, разговаривали приглушённо, детей одёргивали чуть чаще. Но Алексей чувствовал — это не осознание вины. Это тактика. Тишина зверя, затаившегося перед прыжком.
Его собственный дом стал для него полем минным. Он старался больше времени проводить в гараже, занимаясь тем, что всегда успокаивало — работой руками. Его ретро-проект, «Мерседес» W123 1980 года, молчаливый и благородный, требовал внимания. Алексей купил его три года назад в состоянии, близком к хламу, и с тех пор возвращал к жизни. Сейчас дело шло к финишу: идеально выровненный и загрунтованный кузов ждал своего слоя краски. Того самого редкого сине-графитового оттенка «Циан-Блау», который он полгода искал по форумам и в итоге заказал из Германии. Банка с краской, как драгоценный эликсир, стояла на полке в сейфе-шкафчике.
Он шёл в гараж в тот вечер, чтобы отвлечься. В доме было душно от немой вражды. Марина практически перестала выходить из их спальни, Лиза питалась бутербродами у себя, боясь лишний раз появиться на общей кухне. Настроение было гнетущее, предгрозовое.
Алексей включил свет. Люминесцентные лампы холодно высветили чистое, упорядоченное пространство. Идиллическую картину разрушил первый же взгляд на капот «Мерседеса».
Он замер. Сначала мозг отказывался воспринимать. Казалось, это тень, игра света. Он сделал шаг ближе. Потом ещё.
На идеально ровной, отшлифованной до матового блеска поверхности капота, прямо по центру, тянулась глубокая, неистовая спираль. Рядом — ещё одна, короче, и несколько хаотичных царапин. Это не было случайным повреждением. Это был намеренный, яростный рисунок, выведенный чем-то острым. Концом отвёртки. Гвоздём.
Воздух вырвался из его лёгких со свистом. В ушах зазвенела абсолютная, оглушительная тишина. Он видел всё в гиперреалистичной чёткости: каждую бороздку в металле, каждую крошечную стружку, лежащую на капоте, как перхоть на чёрном бархате.
Затем тишину взорвал внутренний рёв. Он не кричал вслух. Он сорвался с места и влетел в дом, не чувствуя под собой ног. Двери хлопали о стены. Он взбежал по лестнице, не помня себя, и распахнул дверь в гостевую.
Ирина сидела на кровати, накладывала лак на ногти. Сергей, развалившись в кресле, смотрел в телефон. На полу возились близнецы, что-то строя из конструктора «Лего», позаимствованного у Лизы без спроса.
— Вы… — голос Алексея сорвался на хрип. Он был едва слышен, но в нём дрожала такая сила, что Сергей оторвался от экрана, а Ирина замерла с кисточкой в воздухе. — Вы… что вы наделали?!
— Что? — спросил Сергей, насупливаясь, но в его глазах мелькнуло быстрое, как вспышка, понимание.
— В гараже! На машине! — Алексей выдохнул, и голос наконец вырвался наружу, громовый и хриплый. — Вы что, совсем охренели?! Это же… это же годы работы! Это…
Он не мог подобрать слов. Он задыхался.
Ирина медленно, с преувеличенным спокойствием, поставила пузырёк с лаком на тумбочку.
— Ой, опять что-то случилось? — спросила она сладковатым голосом. — У тебя, Алексей, вечно что-то случается. Нервы, наверное, шалят.
— Не нервы! — закричал он, теряя последние остатки контроля. Он повернулся к детям, которые испуганно притихли. — Это вы! Вы что там делали?!
Старший, Антон, съёжился. Младший, Саша, его лицо покраснело, губы задрожали.
— Мы… мы не хотели… — заплетающимся языком начал Саша.
— Мы просто играли! — перебил Антон, с вызовом глядя на дядю. — В авторемонт! Как ты!
Ирина встала. Она подошла к детям и встала между ними и Алексеем, как стена.
— Ну вот, напугал детей. Идиоты. Они же просто играли понарошку. Ребёнок есть ребёнок, ему всё интересно. Ты что, в детстве не баловался?
— Баловался?! — Алексей задохнулся от нелепости сравнения. — Ты видела, что они сделали? Это не баловство! Это вандализм! Это уничтожение! Ты понимаешь, что теперь нужно заново шпаклевать, грунтовать, красить?! Месяцы работы к чёрту!
В дверном проёме появилась бледная Марина. За ней маячило испуганное лицо Лизы.
Сергей медленно поднялся с кресла. Его лицо было напряжённым, но не раскаянным. Оно было расчётливым.
— Ну, успокойся, Лёш. Орать не надо. Сделаем, как с той машиной, — страховка…
— КАКАЯ СТРАХОВКА?! — взревел Алексей, обрушивая всю ярость на брата. — Это же не застраховано! Это хобби! Это ручная работа! Это… это часть меня, блин! Ты вообще это понимаешь? Или у тебя в голове только «дать в долг» и «страховка покроет»?
Тишина повисла на секунду, густая и тяжёлая. Затем Ирина сделала шаг вперёд. Её глаза сузились до щелочек.
— Ой, как всё запущено! — заговорила она ледяным, режущим шёпотом. — Часть тебя. Да что у тебя за ценности такие, а? По сравнению с живыми детьми?! Это что, кусок железа! Железо дороже племянников? Ты что, бездушный чурбан? У тебя совести нет?
Её слова, отточенные и ядовитые, попали точно в цель. Алексей почувствовал, как его праведный гнев дал трещину, и сквозь неё полезло мерзкое, знакомое чувство вины. Может, и правда, сгущаю краски? Дети…
Но он взглянул на Марину. Она стояла, прижав Ларису к себе, и смотрела не на него, а на Ирину. В её взгляде была не ненависть, а холодное, безошибочное узнавание. Узнавание врага.
— Совесть? — тихо, но чётко сказала Марина. — Совесть — это понимать, что ты в гостях. Что чужие вещи трогать нельзя. Что за порчу чужого имущества несут ответственность родители. А не визжать о «куске железа».
Ирина обернулась к ней, как змея.
— А ты тут при чём? Мы с братьями разбираемся. Ты всегда ему душу и выматывала, Маринка. Чувствуется.
Сергей, видя, что конфликт уходит в сторону жён, грубо взял Алексея за плечо.
— Лёш, отойдём, поговорим по-мужски. Без истерик.
Он потянул его в сторону, в коридор. Алексей, оглушённый шквалом эмоций, позволил увести себя.
Сергей обернулся к нему лицом к лицу. От него пахло потом и старой курткой.
— Брат, успокойся, — сказал он уже другим тоном — нарочито твёрдым, с оттенком угрозы. — Ну испортили, подумаешь. Ничего страшного. Я тебя прикрою, если что. Мы же братья, кровь. А ты из-за какого-то железа на родню нервничаешь? Не по-мужски это. Не по-семейному.
Алексей смотрел в его глаза. И впервые за все эти дни он увидел там не усталость, не зависть, не расчёт. Он увидел холодное, спокойное презрение. Презрение к его «ценностям», к его жизни, к его границам. Фраза «я тебя прикрою» звучала не как обещание защиты, а как напоминание: у меня есть на тебя что-то. Мы связаны. Ты не вырвешься.
В этот момент внутри Алексея что-то переломилось. Не гнев. Не ярость. Нечто более страшное и окончательное. Лёд. Всё, что он чувствовал к брату — остатки любви, жалости, долга — замерзло и рассыпалось в прах.
Он молча стряхнул с плеча руку Сергея. Отступил на шаг. Посмотрел на него так, словно видел впервые.
— Выйди из моего дома, — тихо сказал Алексей. Его голос был ровным и пустым, как лезвие ножа.
— Что?
— Выйди из моего дома. Сейчас. Все.
Сергей на секунду опешил, потом губы его искривились в нечто, похожее на ухмылку.
— Ты это серьёзно? Нас, с детьми, на улицу? Из-за царапины?
— Это не царапина, — сказал Алексей. — Это последняя капля. Выйдите.
Он повернулся и пошёл к себе в спальню, не оглядываясь. Сзади он услышал взрыв голоса Ирины: «Да как ты смеешь, сволочь такая!», приглушённый ворчливый говор Сергея, заплаканный детский лепет.
Но это уже не имело значения. Точка кипения была пройдена. Вода превратилась в пар. Теперь предстояло получить ожоги.
Следующий день наступил с неестественной, зловещей тишиной. После взрыва ярости и громких слов «убирайтесь» наступило мертвое затишье. Алексей, проведший ночь в состоянии странного оцепенения между сном и бодрствованием, вышел к завтраку с ощущением, что идёт по минному полю.
Но мины не взрывались. В доме было тихо. Слишком тихо. Не было слышно привычного уже топота, взвизгиваний, громкого голоса Ирины. Из гостевой комнаты на втором этаже не доносилось ни звука.
Марина молча поставила перед ним чашку кофе. Её лицо было бледным, с синяками под глазами.
— Они ещё здесь? — тихо спросил Алексей.
— Здесь, — кивнула Марина. — Восемь утра, я слышала, как Сергей вышел в туалет. Но они как мыши. Ни тебе чайника, ни разговоров. Как будто их нет.
Это было хуже, чем открытая конфронтация. Эта тишина была нарочитой, демонстративной. Игра в обиженных невинностей. Алексей чувствовал, как под этой тишиной копится что-то новое, незнакомое и опасное.
— Пап, — Лиза спустилась вниз, выглядывая из-за косяка. — Они что, уедут сегодня?
— Не знаю, — честно ответил Алексей. Он сам не знал, чего ждать.
День тянулся мучительно. Алексей пытался работать в гараже, глядя на изуродованный капот. Но руки не слушались, мысли путались. Он ждал. Ждал выхода Сергея, нового разговора, криков, чего угодно. Но дверь в гостевую была закрыта, и из-за неё не доносилось ничего.
К вечеру напряжение достигло такого накала, что Алексей готов был сам постучать в ту дверь и потребовать объяснений. Но его остановила Марина.
— Не лезь, — сказала она. — Ты сделал своё заявление. Теперь жди их хода. Они что-то замышляют. Такая тишина от них — ненормальна.
Она оказалась права. Их ход пришёл не в виде крика или скандала. Он пришёл в конверте.
На второй день тишины, ближе к пяти вечера, в дверной глазок постучали. На пороге стоял курьер в униформе одной из юридических служб.
— Алексей Валерьевич Сомов? Заказное письмо с уведомлением о вручении. Распишитесь.
Алексей механически расписался в планшете, взял плотный канцелярский конверт. Сердце почему-то забилось чаще. Он не ждал никаких писем.
Конверт был адресован ему. В левом верхнем углу значилось: «Коллегия адвокатов „Фемида и Партнёры“». Отправитель — адвокат Павел Игоревич Резников.
С нехорошим предчувствием он распечатал конверт ножом для бумаг. Внутри лежали несколько листов. Первый — сопроводительное письмо. Второй — документ с длинным, пугающим названием: «Требование о признании права на фактическое принятие наследства в виде доли в жилом домовладении и недопущении совершения действий, препятствующих осуществлению данного права».
Алексей начал читать. Сначала мозг отказывался понимать сухой, казённый язык. Потом отдельные фразы начали проступать, как ножи из тумана.
«…Наши доверители, Сергей Валерьевич Сомов, Ирина Викторовна Сомова и их несовершеннолетние дети, проживают по адресу: Московская область, [адрес Алексея] с [дата их приезда] на постоянной основе, что подтверждается…»
«…вели совместное хозяйство с собственником, интегрировались в бытовую жизнь домовладения, несли расходы (подтверждается квитанциями об оплате продуктов питания, хозяйственных товаров)…»
«…действия Алексея Валерьевича Сомова, выразившиеся в требовании покинуть жилое помещение, являются незаконными и направлены на ущемление прав наших доверителей, фактически принявших наследство после смерти их отца, Валерьяна Петровича Сомова, в виде доли в указанном домовладении…»
«…в случае отказа в добровольном признании их права, будет подано исковое заявление в суд. До разрешения спора любые сделки с объектом недвижимости (продажа, дарение, залог) будут заблокированы решением суда о наложении ареста…»
Алексей читал и перечитывал. Слова плясали перед глазами. «Фактическое принятие наследства». «Доля в домовладении». «Смерть отца». Отец умер пять лет назад. И оставил после себя крошечную однокомнатную квартиру в старом фонде, которую они с Сергеем давно продали и поделили деньги. Коттедж отец в глаза не видел! Алексей купил землю и построил дом уже после его смерти, на свои деньги, в чём были тонны документов!
Он поднял глаза. Марина смотрела на него, замерши у стола.
— Что там? — спросила она, видя его лицо.
Он не мог вымолвить ни слова. Он протянул ей листы. Марина начала читать. Сначала медленно, потом быстрее, её глаза расширялись. Она подняла на Алексея взгляд, полный не столько страха, сколько леденящего, абсолютного понимания.
— Это… это же бред, — хрипло сказал Алексей. — Юридический бред! Отец тут ни при чём! Они с ума сошли!
— Они не сошли с ума, — тихо, отчётливо произнесла Марина. — Они подготовились. Они это планировали.
В этот момент дверь в гостевую комнату наверху открылась. На лестнице появился Сергей. Он был одет в чистую, почти нарядную рубашку. Лицо его было спокойным, даже торжествующим. Он медленно спустился вниз, держа в руке папку.
— Получил? — спросил он деловым тоном, как будто спрашивал о погоде.
— Сергей… что… что это? — Алексей с трудом выжал из себя слова, показывая на листы в руке Марины.
— Это, брат, юридически обоснованная позиция, — Сергей подошёл к столу, положил свою папку. — Мы, конечно, не хотели до этого доводить. Но ты сам вынудил. «Выйди из моего дома»… Не по-братски.
— Какую ещё долю?! — взорвался Алексей. — Какой отец?! Ты что, совсем рехнулся? Дом я построил! Сам!
— Земля-то, — мягко возразил Сергей, — земля была в собственности отца. Он её тебе, как любимому сыночку, по душам передал ещё до смерти, без оформления. А мы вот, нелюбимые, об этом и не знали. А теперь выяснилось. И мы, как законные наследники, имеем право на долю в этом имуществе. А раз мы уже здесь живём, ведём хозяйство… Это, понимаешь, называется «фактическое принятие наследства». Суды такие дела любят.
Алексей стоял, ощущая, как пол уходит из-под ног. Он вспомнил, как десять лет назад отец, простой рабочий, действительно дал ему сорок тысяч рублей — свои скопления — на первый взнос за участок. «Бери, Лёш, развивайся». И это было всё. Никакого юридического оформления, даже расписки. Просто передал деньги в конверте. И теперь эта, казалось бы, мелочь, превращалась в страшное оружие в руках брата.
— Это чушь, — сказала Марина, и её голос дрожал от ярости. — Ты лжёшь. И твой адвокат лжёт.
— А ты докажи, что лжём, — парировал Сергей, смотря на неё свысока. — А пока суд да дело… — Он развёл руками. — Мы тут поживём. Привыкли уже. Дети школу рядом нашли, вроде неплохую. Да и тебе, Лёш, невыгодно, чтобы этот дом на полгода, а то и на год повис в аресте. Ты же бизнес делаешь, кредиты, наверное, есть. С арестованным залогом банки не любят.
Он говорил спокойно, расчётливо, выверяя каждую фразу. Это был не тот Сергей, который просил в долг до зарплаты. Это был другой человек. Холодный, жестокий стратег.
— Ты… ты подсидел меня? — с трудом произнёс Алексей. — Этот потоп… это была ложь?
— Что ты, что ты, — Сергей сделал лицо оскорблённой невинности. — Потоп был самый настоящий. Просто… очень кстати. Дал нам законный повод попроситься пожить. А дальше — ты сам виноват. Приютил. Разрешил. Мы даже квитанции сохранили — когда за продукты платили, за шампунь… Всё как у взрослых. Доказательства нашей «интеграции в быт».
Ирина спустилась по лестнице. Она стояла на несколько ступеней выше, как королева, взирающая на подданных. На её лице была тонкая, ядовитая улыбока.
— Так что, дорогие мои, — сказал Сергей, захлопывая папку. — Предлагаю мир. Мы остаёмся. Вы нам не мешаете. Мы претендуем не на весь дом, нет. Нам половина. Потом, когда суд всё признает, мы свою долю вам выставим на выкуп. По рыночной цене, конечно. Или продадим на сторону. Вам решать. А пока… — он посмотрел на Алексея ледяными глазами. — Никаких больше истерик. Никаких «убирайтесь». Мы здесь — на законных основаниях. Практически хозяева.
Он повернулся и пошёл наверх, к своей комнате. Ирина бросила на них последний презрительный взгляд и последовала за мужем.
Алексей стоял, сжимая в руках адвокатское письмо. Бумага хрустела. Весь мир сузился до этого хруста. Предательство было настолько полным, настолько циничным и расчётливым, что не оставалось даже места для гнева. Был только всепоглощающий, парализующий холод. Холод в груди, в животе, в кончиках пальцев.
Марина подошла к нему и вынула из его онемевших пальцев смятые листы. Она положила их на стол, разгладила ладонью.
— Всё, — тихо сказала она. — Война. Они объявили нам войну. Теперь вариантов нет.
Она посмотрела на мужа. В её глазах не было упрёка. Была решимость. Страшная, стальная решимость.
— Теперь, Алексей, мы будем сражаться. Не за вещи. За наш дом. За нашу жизнь. И мы проиграть не имеем права.
Алексей кивнул. Он не мог говорить. Он только кивнул. Лёд внутри начал медленно, с нечеловеческим усилием, превращаться в сталь. Страх ещё был, паника где-то скреблась. Но поверх них нарастало нечто новое. Желание бороться. Желание уничтожить того, кто пришёл отнять то, что было построено с таким трудом.
Бомба замедленного действия, которую он сам впустил в свой дом, наконец взорвалась. Теперь предстояло разгребать завалы. Или погибнуть под ними.
Отчаяние — холодное, липкое и абсолютное — продержалось ровно сутки. Алексей метался по дому, похожий на загнанного зверя. Он перечитывал адвокатское письмо до дыр, вбивал в поисковике безумные запросы: «фактическое принятие наследства», «доля в доме через суд», «как выселить родственников». Каждая найденная статья словно вбивала новый гвоздь в крышку его гроба. Формулировки «суды часто встают на сторону фактически проживающих» и «процесс может затянуться на годы» звенели в ушах навязчивым, мертвящим звоном.
Марина почти не разговаривала с ним. Она сидела за своим ноутбуком, её лицо освещалось холодным синим светом экрана. Она искала тех же адвокатов, читала отзывы, составляла список. Но в её глазах читалась та же безысходность. Они были в ловушке, и выходов не было видно.
На второе утро после «бомбы» Алексей не выдержал. Он вышел в сад, чтобы хоть как-то проветрить голову, и наткнулся на Сергея. Тот спокойно поливал из шланга клумбу с тюльпанами, которую Марина высаживала прошлой осенью. Хозяйским жестом.
— Цветы заливать не надо, — хрипло сказал Алексей, останавливаясь в нескольких шагах.
Сергей обернулся. На его лице играла лёгкая, снисходительная улыбка.
— А, Лёш. Да ничего, оживут. Надо же за хозяйством следить. Теперь это и наша забота тоже.
Это «наша» прозвучало так естественно, так нагло, что у Алексея свело скулы. Он понял, что не выдержит и бросится на брата. Он резко развернулся и ушёл в дом, в свой кабинет, который теперь казался ему последним оплотом.
Он сел за стол, опустил голову на руки. В голове проносились обрывки мыслей, воспоминаний. Отец… Тот действительно был несправедлив к Сергею, считал его неудачником. Алексей всегда старался это компенсировать, помогая. И вот результат. Его собственная доброта, чувство вины за отцовскую холодность — всё это было использовано против него как идеальное оружие.
Его взгляд упал на старую, пыльную рамку на полке. На фото — он, лет двадцати пяти, и его друг Антон, такой же молодой, с дурацкими стрижками. Они стояли у первой купленной Алексеем развалюхи-«девятки». Антон… Антон Коробов. Тот самый, который пошёл после института не в автослесари, а в юристы. Которого Алексей пять лет назад выручил, отдав безвозмездно свою старую, но исправную машину, когда у Антона был полный крах: развод, потеря работы, кредиты.
Они общались редко, раз в полгода-год, созванивались, но эта дружба, прошедшая через юность, что-то значила. Антон теперь успешный корпоративный юрист, работал где-то в солидной фирме. Поможет ли? Да и как просить? «Знаешь, брат решил отобрать у меня дом, прикинь»…
Стыд и отчаяние боролись в нём. Но отчаяние победило. Он набрал номер. Трубку взяли быстро.
— Алло? — голос Антона был деловым, но узнаваемым.
— Антон, привет, это… Алексей.
На другом конце провода на секунду воцарилась тишина, затем голос смягчился, стал теплее.
— Лёха? Господи, какой голос… Ты жив? Звучишь, будто на том свете побывал.
— Недалеко от того, — Алексей попытался шутить, но получился стон. — Антон, мне… мне нужна помощь. Не денег. Совета. Юридического. Тут такая ситуация…
Он начал рассказывать. Сначала сбивчиво, потом, по мере повествования, голос его креп, наполнялся горечью и яростью. Он рассказал всё. Про потоп, про недельку, про испорченную машину и книгу, про скандал и ледяную тишину, про письмо от адвоката с бредом о наследстве. Рассказал про отца и те сорок тысяч, которые теперь превратились в «душевную сделку».
Антон слушал, не перебивая. Лишь иногда раздавалось короткое, резкое дыхание или тихое ругательство.
— Я… я даже не знаю, что сказать, Лёх, — наконец произнёс Антон, когда Алексей замолчал. — Это же классический гоп-стоп, только семейный. Цирк с конями. И жестоко.
— Они меня уничтожат? — прямо спросил Алексей. — Этот бред про «фактическое принятие»…
— Сам по себе бред, — быстро ответил Антон. — Особенно про отца. Чтобы претендовать на долю, им нужно доказать, что отец имел право на эту землю или дом на момент смерти. У тебя же документы в порядке? Договор купли-продажи земли, разрешение на строительство, правоустанавливающие на дом?
— Конечно! Всё в сейфе.
— Отлично. Дата везде после смерти отца?
— Естественно.
— Значит, с наследством отца — полная лажа. Они это знают. Это не иск, это — запугивание. Психологическая атака. Их цель не выиграть суд. Их цель — довести тебя до состояния, когда ты согласишься на всё, лишь бы они ушли. Они хотят денег, Лёха. Больших денег. За то, чтобы забрать этот фейковый иск.
Алексей слушал, и в его груди, впервые за двое суток, что-то ёкнуло — слабый, едва живой огонёк надежды.
— Но как их выгнать? Они же не уходят.
— Вот это — сложнее, — Антон вздохнул. — Они теперь не просто гости. Они, получив официальную претензию, стали «лицами, оспаривающими своё право на проживание». Выселить их можно только через суд. И да, это время. Месяцы. Но есть нюансы.
Голос Антона приобрёл собранные, профессиональные интонации.
— Их история с потопом — слабое место. Если это фейк, его можно развалить. Нужны свидетели. Соседи по их дому. Если они скажут, что никакого потопа не было… Это докажет, что их проживание у тебя изначально было не «вынужденным», а спланированной акцией с целью создания «факта проживания». Суды на такое смотрят очень плохо. Это — злоупотребление правом. Это уже не гражданский спор, а пахнет мошенничеством.
— Соседи… — задумался Алексей. — Я их не знаю. Сергей с ними вечно ругался, говорил.
— Тем лучше, — сухо заметил Антон. — Недовольные соседи — лучшие свидетели. И ещё. Твоя племянница… Лиза, кажется? Книга. Испорченная вещь. У тебя есть оценка ущерба от машины?
— Есть, я ради интереса в сервисе спросил.
— Отлично. Фиксируй всё. Каждый факт порчи имущества. Каждый конфликт. Это всё — доказательства, что их проживание нарушает твои права и права твоей семьи, создаёт невыносимые условия. Суд может ускорить выселение, если докажешь, что дальнейшее совместное проживание невозможно. Особенно если есть угрозы, оскорбления.
— Они угрожали… через это письмо, — сказал Алексей.
— Письмо — хорошая улика. Оно показывает их истинные намерения — не найти временный кров, а захватить часть собственности. Слушай, Лёх. Мне нужно посмотреть на их документы, на это письмо. И составить нормальный, жёсткий ответ от хорошего юриста. Не от меня, я корпоративкой занимаюсь, но у меня есть ребята, которые этим дышат. Они с такими… с такими «предпринимателями» работают. Могу связать.
Алексей почувствовал, как по его телу разливается долгожданное, почти забытое чувство — не бессилия, а возможности действовать.
— Антон… я… я не знаю, как тебя благодарить. Я… — его голос снова дрогнул, но теперь уже от облегчения.
— Лёха, заткнись, — мягко прервал его Антон. — Ты мне жизнь тогда спас, с той машиной. Не бухти. Считай, что это аванс. Давай так: ты скидываешь мне на телефон сканы всех документов — и своих на дом, и их письмо. Вечером я заеду. Посмотрю. Познакомлюсь с… с этой милой семейкой. Как адвокат, интересы клиента представляю. Официально.
Когда Алексей вышел из кабинета, он был другим человеком. Спина распрямилась. В глазах, запавших от бессонницы, загорелся твёрдый, холодный огонь. Он нашёл Марину на кухне.
— Разговаривал с Антоном Коробовым. Помнишь такого?
Марина удивлённо подняла голову, кивнула.
— Он юрист. Он поможет. — Алексей кратко изложил суть разговора.
Марина слушала, не двигаясь. Потом медленно встала, подошла к окну, посмотрела в сад, где Сергей теперь подстригал кусты.
— Значит, будем воевать, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — По-взрослому. С бумагами, свидетелями. Не криками.
— Да, — ответил Алексей. — Будем воевать.
Вечером Антон приехал на тёмном, строгом внедорожнике. Он был в дорогом, но неброском костюме, в руках — дипломат. Его появление в доме было подобно появлению десанта. Он был спокоен, вежлив и абсолютно непроницаем.
Сергей и Ирина, услышав голоса, вышли из своей комнаты. Увидев незнакомца, они насторожились.
— Алексей, а это кто? — спросил Сергей, стараясь звучать как хозяин.
— Антон Коробов, — представился Антон, не подавая руки. — Адвокат, представляю интересы Алексея Валерьевича и его семьи. Поступило ваше обращение, нужно прояснить некоторые детали для подготовки ответа.
Ирина ехидно усмехнулась.
— О, адвокатик нарисовался. Ну-ну. Наш-то покруче будет.
— Не сомневаюсь, — холодно парировал Антон. — Но пока вашего «покруче» не видно, общаться буду с вами. У вас есть нотариально заверенная доверенность на ведение этого дела от вашего адвоката?
Сергей смутился.
— Какая доверенность? Он письмо прислал!
— То есть лично вы не можете официально отвечать на юридические запросы? — уточнил Антон, делая заметку в планшете. — Понял. Будем направлять все запросы напрямую г-ну Резникову. Копию, разумеется, и вам.
Он повернулся к Алексею.
— Алексей Валерьевич, мне нужен доступ к вашим документам. И, если возможно, я бы осмотрел места порчи имущества, о которых вы говорили. Для фиксации.
Они ушли в кабинет. Дверь закрылась. Сергей и Ирина остались стоять в холле. Их уверенность, столь безраздельная ещё утром, дала первую трещину. В их глазах промелькнула неподдельная злоба и… страх. Страх перед системой, в которую они попытались поиграть, но правила которой знали лишь криво и косо.
Алексей, глядя на собранного, профессионального друга, впервые за долгое время позволил себе слабую, едва заметную улыбку. Холод внутри ещё не растаял. Но он теперь знал, что у этого холода есть стальной каркас. И зовётся этот каркас — сопротивление.
Война только началась. Но теперь у него появился полководец.
План, разработанный Антоном за тем самым вечером, был прост, как кувалда, и точен, как скальпель. Он лежал перед Алексеем на столе в кабинете, разбитый на пункты, каждый из которых был шагом к возвращению своего дома. Не просьбой. Не переговорами. Возвращением.
Пункт первый: Документальная фиксация. Всё, что было испорчено, должно быть зафиксировано официально. Не просто «ой, разбили». Фото, видео, заключение оценщика. Книга Лизы, капот «Мерседеса», царапина на пассате. Даже сломанная ветка куста, который Сергей так «хозяйственно» подстриг.
Пункт второй: Свидетели. Соседи по дому Сергея. Нужно найти их, поговорить, получить письменные показания или хотя бы аудиозаписи о том, что никакого масштабного потопа не было. Антон дал несколько формулировок для разговора: «Вы не слышали, что в квартире Сергея Сомова был потоп?», «Вы не видели, как вывозили испорченную мебель?», «А как они сейчас живут, ремонт делают?».
Пункт третий: Финансовая подоплёка. Нужно проверить, оплачивали ли Сергей с Ириной хоть что-то, пока жили здесь. Антон сказал, что пара их чеков из супермаркета — ничто. Нужны доказательства, что они не вкладывались в дом, не платили за коммуналку. Их статус — «иждивенцы», а не «совладельцы».
Пункт четвёртый: Формальное требование. Прежде чем идти в суд, нужно исчерпать досудебный порядок. То есть — официально, письменно, свидетелями потребовать покинуть помещение. И зафиксировать отказ.
Алексей смотрел на этот план. Страх ещё шевелился где-то глубоко, привычная слабость шептала: «А может, договориться?» Но он вспоминал ледяной взгляд Сергея, ядовитую ухмылку Ирины, испуганные глаза Лизы и сжатые губы Марины. Нет. Договариваться было не с кем. Противник не ведёт переговоров. Он захватывает.
Первым делом он вызвал оценщика. Молодой человек в очках с невозмутимым лицом обмерил, сфотографировал, постучал по капоту «Мерседеса», посчитал ущерб от книги (оказалось, это коллекционное издание 70-х годов) и от машины. Выписал предварительный акт. Цифры были пугающими.
— Это для суда? — спросил оценщик, собирая инструменты.
— Да, — кивнул Алексей.
— Удачи, — тот лишь пожал плечами. Видал, наверное, всякое.
Пока оценщик работал в гараже, на пороге появился Сергей. Он наблюдал, руки в карманах.
— Что, уже ущерб считаешь? Чтобы с брата стрясти? — спросил он громко, чтобы слышал оценщик.
— Фиксирую факты, — спокойно ответил Алексей, не глядя на него. — Как и советует юрист.
— Юрист… — фыркнул Сергей, но ушёл. Его бравада уже не была такой уверенной.
Следующим шагом были соседи. Это было самое страшное. Алексей, человек непубличный, должен был ехать в незнакомый район, стучаться в двери и расспрашивать о личной жизни брата. Унизительно. Но необходимо.
Он поехал в Люберцы вечером в среду. Панельная девятиэтажка брата выглядела уныло, но не аварийно. Ни на одном балконе не сушились затопленные ковры, не стояли снятые на просушку двери. Алексей глубоко вздохнул и позвонил в первую квартиру этажом выше от Сергеевой.
Дверь открыла пожилая женщина в халате.
— Здравствуйте, простите за беспокойство, — начал Алексей, чувствуя, как краснеет. — Я родственник вашего соседа снизу, Сергея Сомова. У них недавно, случайно не было потопа? Просто у них какие-то проблемы…
Женщина нахмурилась, пригляделась.
— А, Сомовы… Нет, сынок, никакого потопа не было. Шумят они часто, ругаются, это да. А чтобы заливали… Нет, не слышала. У нас тут тихо. А что, они что-то говорят?
Надежда, острая и болезненная, кольнула Алексея в сердце.
— Говорят, что вы их затопили.
Женщина всплеснула руками.
— Да что вы! Да я их еле знаю! Они сами месяц назад кран в ванной забыли закрыть, нам на кухню чуть-чуть капнуло, мы даже не стали скандалить! Это они вас, видно, обманывают.
Алексей поблагодарил, записал её имя. Следующие два визита подтвердили картину. Молодая пара с детьми из квартиры напротив слышала о каком-то «мелком инциденте» месяц назад, но никакого ЧП с эвакуацией не было. Пожилой мужчина с первого этажа вообще сказал, что видел Сергея с семьёй уезжающими с сумками в прошлую субботу утром, и они выглядели «как на курорт, а не как из затопленной квартиры».
Алексей записывал всё на диктофон в телефоне, стараясь, чтобы голос не дрожал. Каждое слово было гвоздём в крышку гроба лжи его брата. Он чувствовал странную смесь торжества и глубочайшей печали.
Вернувшись домой, он застал небольшую сцену. Марина, с железным спокойствием, стояла в гостиной и диктовала Ирине, которая сидела, скрестив руки, что-то в блокнот.
— Итак, с десятого по семнадцатое число вы приобрели: хлеб, молоко, йогурты, курицу, яблоки. На общую сумму примерно три тысячи семьсот рублей. Это верно?
— Примерно, — буркнула Ирина. — А что?
— Это ваше участие в расходах дома за период проживания, — чётко сказала Марина. — Фиксирую. Оплату коммунальных услуг, интернета, электроэнергии, обслуживания газового котла вы не производили. Верно?
— Мы же гости! — вспыхнула Ирина.
— Именно, — холодно согласилась Марина. — Гости. Спасибо, это всё.
Ирина, побагровев, выскочила из комнаты. Марина встретилась взглядом с Алексеем. В её глазах он увидел ту же стальную решимость, что была и в нём самом.
Финальным актом дня стало заказное письмо. Антон прислал текст. Сухой, официальный, без эмоций. «На основании статей 35, 209 Гражданского кодекса РФ, требуем в добровольном порядке освободить занимаемое жилое помещение по адресу [адрес] в течение трех дней с момента получения настоящего требования. В случае отказа будет подано исковое заявление о выселении и взыскании ущерба». К письму прилагалась копия акта оценщика.
Алексей отнёс его на почту. Конверт с синей полосой казался ему невесомым, но он знал — для Сергея он будет весить тонны.
Ответ пришёл на следующий день, но не в виде письма. Сергей вломился в кабинет Алексея, когда тот разговаривал по телефону с Антоном. Его лицо было искажено злобой и паникой.
— Ты что, совсем крыша поехала?! Соседей расспрашивать? Письма судебные шлёшь?! — орал он, не обращая внимания на телефон.
Алексей спокойно посмотрел на него, затем сказал в трубку:
— Антон, извини, у меня тут как раз визит. Я тебе потом перезвоню.
Он положил трубку.
— Я действую в правовом поле, Сергей. Как и ты. Только мои документы — не фейковые.
— Да ты… да я тебя… — Сергей тяжело дышал, ища слова. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Мы же братья!
— Нет, — тихо сказал Алексей. Он встал из-за стола, и Сергей невольно отступил на шаг. — Брата у меня больше нет. Есть человек, который пытается украсть мой дом. И я этого не допущу. У тебя три дня. Потом — суд. И будь уверен, я передам туда все материалы. И про потоп, которого не было. И про угрозы. И про порчу имущества. Твои дети ещё несовершеннолетние, но на тебя и Ирину заявление о мошенничестве написать могу. Попробуй доказать, что это не так.
В глазах Сергея на мгновение мелькнул настоящий, животный страх. Он увидел перед собой не мягкого, виноватого брата, которого можно было давить. Он увидел стену.
— Ты… ты этого не сделаешь.
— Сделаю, — просто ответил Алексей. — Первый шаг ты сделал сам. Теперь моя очередь.
Сергей молча развернулся и вышел, хлопнув дверью. Но это был уже не победный хлопок. Это был хлопок отступающего.
Алексей подошёл к окну. Контрнаступление началось. Оно было тяжёлым, грязным, выматывающим душу. Но это было его наступление. И впервые за многие недели он чувствовал не страх потери, а усталую, тяжёлую уверенность в том, что его дом будет его. Ценой разрыва. Ценой потери. Но — его.
Он взглянул на фотографию отца на полке. Тот смотрел на него строго, как всегда.
«Прости, папа, — подумал Алексей. — Но твои сорок тысяч я ему уже вернул сторицей. Больше он от меня не получит ничего. Ни копейки».
Они уезжали так же внезапно, как и появились, но без суеты и фальшивых слёз. Три дня ультиматума истекли вчера вечером. Всё утро в доме стояла звенящая, неловкая тишина, прерываемая лишь глухими звуками шагов наверху, скрипом шкафов и приглушёнными разговорами. Сергей и Ирина упаковывали свои нехитрые пожитки в те же спортивные сумки и пакеты.
Алексей сидел в кабинете у окна, откуда был виден подъезд. Он не хотел выходить, не хотел прощаться. Всё, что могло быть сказано между ним и человеком наверху, было уже сказано. Осталась лишь тяжёлая, как свинец, формальность расставания.
Марина вошла, тихо прикрыв за собой дверь. Она выглядела измождённой, но спокойной.
— Они скоро выйдут, — сказала она. — Ирина попросила помочь донести сумки до машины. Я отказалась.
Алексей молча кивнул. Помощь… Ещё месяц назад он, не задумываясь, бросился бы помогать родному брату. Теперь само это слово звучало как издевательство.
Внизу хлопнула входная дверь. Алексей увидел, как Сергей, сгорбившись, вынес и бросил в открытый багажник свою сумку. Потом появилась Ирина, ведущая за руки близнецов. Дети выглядели растерянными и сонными. Саша что-то спрашивал, глядя на мать, но та лишь резко дёрнула его за руку, заставив замолчать.
Ирина усадила детей на заднее сиденье, сама села на пассажирское. Сергей ещё немного постоял у открытого багажника, глядя на дом. Алексей не видел его лица, но в его позе читалась не раскаяние, а сжатая, бессильная злоба. Потом он резко захлопнул багажник, сел за руль. Старая иномарка взревела двигателем, дёрнулась с места и, подпрыгивая на неровностях гравийной дорожки, выкатила за ворота.
Они уехали.
Алексей продолжал сидеть, глядя на пустое место у подъезда. Он ожидал чувства освобождения, радости, торжества. Но внутри была лишь огромная, всепоглощающая пустота. Пустота и тишина. Та самая тишина, за которую он так скучал неделю назад, теперь казалась чужой и громкой.
Он вышел из кабинета. Марина стояла посреди гостиной, тоже прислушиваясь. Лиза осторожно спускалась по лестнице.
— Они… уехали? — шёпотом спросила она.
— Уехали, — ответил Алексей.
Они медленно обошли дом, как после стихийного бедствия. В гостевой комнате царил беспорядок: смятые простыни на кровати, пустые пачки от чипсов на полу, на тумбочке — забытая детская машинка. Воздух был спёртым и пах чужим парфюмом.
Марина без слов начала собирать постельное бельё, чтобы отнести в стирку. Лиза подняла машинку, повертела в руках.
— Выбросить? — спросила она.
— Выбросить, — сказал Алексей.
Он спустился в гараж. Уродливый рисунок на капоте «Мерседеса» всё ещё кричал о предательстве. Но теперь это был просто ущерб. Материальный. Его можно устранить. Нужно будет заново шпаклевать, грунтовать, красить. Месяцы работы. Но эта работа больше не будет отравлена чувством бессильной ярости. Она будет просто работой.
Вечером они втроём сели ужинать на кухне. Было тихо. Неловко тихо. Они пытались говорить о постороннем — о школе, о работе, о планах на выходные, но слова звучали плоско, будто эхо в пустой пещере.
Наконец, Марина положила вилку.
— Тишина давит, правда?
— Да, — честно признался Алексей.
— Пройдёт, — сказала она, но в её голосе не было уверенности. — Просто нужно время. Чтобы стены забыли их. Чтобы мы забыли.
Она взяла его руку. Её ладонь была тёплой и живой. Это был самый важный якорь в этом море опустошения.
Через два дня пришло письмо. Уже не заказное, а на обычной офисной бумаге, в простом конверте, подброшенное в почтовый ящик. От адвоката Резникова. Краткое, сухое уведомление: «В связи с изменением обстоятельств наши доверители отзывают свои претензии, изложенные в письме от [такого-то числа]. Вопрос считаем исчерпанным».
Ни извинений. Ни объяснений. Просто — отзываем. Как будто и не было ничего: ни угроз, ни попытки захвата, ни испорченных нервов и вещей. Всё было сведено к «изменению обстоятельств». Антон, кому Алексей тут же переслал скан, написал: «Типично. Поняли, что игра проиграна, и сливаются. Поздравляю, Лёх. Ты победил».
Победил. Алексей смотрел на это слово в сообщении. Оно не вызывало радости. Оно вызывало усталость. Горькую, костную усталость.
А вечером того же дня ему пришло СМС. Не от Сергея. От их общей дальней родственницы, тёти Тани, которая всегда любила посплетничать.
«Лёшенька, дорогой! Только что говорила с Серёжей. Он такой расстроенный, просто в слезах! Говорит, ты выгнал их с детьми на улицу, чуть ли не с кулаками набросился, богатством своим закидал, а они бедные, несчастные. Я ему не верю, конечно, ты же не такой, но он всем рассказывает. Осторожней с ним. Целую».
Алексей прочитал сообщение, и странное спокойствие наконец опустилось на него. Он не удивился. Не возмутился. Он этого ожидал. Сергей не мог просто уйти. Ему нужно было сохранить лицо. Оставить последнюю, самую грязную зарубку. Очернить того, кого не смог победить.
Он не стал отвечать тёте Тане. Он просто скопировал текст СМС и отправил Марине. Через минуту она вышла из комнаты, села рядом на диван, обняла его за плечи.
— Это и есть цена, да? — тихо спросил Алексей, глядя в стену. — Мы вернули дом. Но теперь я в глазах половины родни — чудовище, выгнавшее брата с детьми на улицу. А он — несчастная жертва.
— Это не цена, Алексей, — сказала Марина, прижимаясь к нему. — Это просто правда. Правда о том, кем он всегда был. Раньше ты не хотел её видеть. Теперь видишь. А что думают тётя Таня или кто-то ещё — не имеет никакого значения. Значение имеет только то, что происходит здесь, внутри этих стен. И здесь теперь снова тихо. И здесь — мы.
Алексей взял телефон. Нашёл в контактах номер, подписанный «Серёга-брат». Посмотрел на него несколько секунд. Потом нажал «Изменить». Стёр старую подпись. Ввёл новую: «Сергей Сомов». Без всяких «брат». Потом зашёл в настройки и заблокировал этот номер навсегда. Для звонков и сообщений.
Он встал, подошёл к окну. На улице спускались сумерки. В их доме горел свет. Их свет. Возвращаться к нормальной жизни будет трудно. Доверие к людям подорвано. Ощущение безопасности cracked. Но фундамент, самое главное, устоял. Его семья. Его дом.
Он обернулся. Марина улыбалась ему, и в её улыбке была та самая, почти забытая теплота. Лиза, услышав, что они разговаривают, вышла из своей комнаты, с наушником на одной ear.
— Пап, а мы завтра сможем нормально позавтракать? Без… — она мотнула головой в сторону лестницы.
— Сможем, — твёрдо сказал Алексей. — И послезавтра. И всегда.
Он подошёл, обнял обеих — жену и дочь. Крепко. Молча.
Они стояли так посреди своей гостиной, в своём тихом, отвоёванном доме. Война была окончена. Мир наступил. Он был не сладким, а горьковатым и пронзительно хрупким. Но это был их мир. И они будут его беречь. Любой ценой.