Тихий ноябрьский вечер за окном давно сменился чёрной, непроглядной темень. Ксения стояла у плиты, механически помешивая тушёные овощи, но не чувствовала ни их запаха, ни тепла от конфорки. Всё её существо было заполнено густым, вязким холодом, который шёл изнутри. Этот холод копился годами, капля за каплей, а сегодня, после того самого телефонного разговора, он окончательно застыл, превратившись в твёрдую, незыблемую решимость.
Она выключила огонь, поставила сковороду на холодную конфорку и, сделав глубокий вдох, прошла в гостиную. Андрей полулёжа смотрел телевизор, уткнувшись в телефон.
— Андрей.
— М-м? — он оторвался от экрана, взглянул на неё рассеянно.
— Нам нужно поговорить. Серьёзно.
Он что-то услышал в её голосе, потому что медленно приподнялся, убрал телефон в карман и выключил телевизор пультом. В комнате повисла звенящая тишина.
— Что случилось? Опять с мамой? — спросил он, и в его тоне уже сквозила усталая обречённость, предчувствие старого, заезженного спора.
Ксения села в кресло напротив, сцепила на коленях ледяные пальцы. Она репетировала эту речь в голове весь день, но сейчас все слова куда-то испарились. Осталась только голая суть.
— Я к твоей матери больше не поеду. Ни на праздники, ни на выходные, ни просто «проведать». Никогда.
Она произнесла это тихо, чётко, без вызова, как констатацию факта. Андрей несколько секунд молча смотрел на неё, будто не поняв смысла услышанного. Потом его лицо исказилось.
— Ты чего? — он фыркнул, но это был не смех, а нервный, резкий выдох. — Опять твои фантазии? Мама звонила, да? Опять что-то не так сказала? Ксюш, да перестань ты, ей уже за шестьдесят, у неё характер…
— Это не фантазии, Андрей. И дело не в одном звонке. Дело в каждом звонке. В каждой нашей поездке за последние семь лет.
— Ну вот, началось! — он резко встал, прошёлся по комнате. — Мы же всё обсудили! Да, ей нужна помощь по хозяйству! Сестра одна, не справляется! Мы должны…
— Должны? — её голос впервые дрогнул, прорвалась накопленная горечь. — Я должна? Я должна, приезжая после двенадцатичасовой смены в пятницу, бросать сумку и залезать в её холодный хлев? Я должна отдраивать до блеска полы во всём доме, пока твоя сестра Лида сидит с чипсами перед телевизором и говорит: «Ой, как хорошо, что ты приехала, а то у меня спина болит»? Я должна выслушивать, что мой борщ не такой, как у неё, что я мало зарабатываю, что мы тебе, сыночку, квартиру не ту купили?
Она говорила, не повышая голоса, но каждое слово било точно в цель. Андрей остановился, отвернувшись к окну.
— Они же родные… — пробормотал он, но уже без прежней уверенности.
— Родные? — Ксения горько усмехнулась. — Родные не пользуются родными как прислугой. Родные благодарят за помощь, а не тычут носом в недостатки. Мои подарки, которые я коплю на месяцами, твоя мать принимает так, будто я отдаю ей долг. А потом при всех спрашивает: «И всё?» Помнишь прошлый Новый год?
Андрей молчал. Он помнил. Он видел, как побледнела тогда Ксения, как она сжала салфетку в кулаке. Но он сделал вид, что не заметил. Как всегда.
— Я устала, Андрей. Устала до смерти. Я больше не хочу и не буду это терпеть.
— Но что я скажу маме? — вдруг вырвалось у него, и в этой фразе обнажилась вся суть: его страх, его вечная позиция между двух огней, где жене всегда приходилось отступать. — У неё давление! Она ждёт! Как я ей в глаза посмотрю?
Ксения поднялась. В её глазах стояли слёзы, но она не позволила им скатиться. Этот момент был слишком важен.
— Ты скажешь ей правду. Что твоя жена — не робот, не рабыня и не кошелёк. Что у неё есть свои границы, которые наконец-то обозначились. А как ты посмотришь ей в глаза — это твои проблемы. Я семь лет решала их за тебя. Хватит.
Она повернулась и пошла в спальню. Её шаги были твёрдыми.
— Куда ты? — его голос прозвучал сдавленно.
— У меня болит голова. Я буду спать одна сегодня. И, Андрей…
Она обернулась в дверном проёме. Её фигура была вырезана на фоне светлой стены спальни.
— В субботу вы с сестрой запланировали везти ей новые запасы на зиму. «Надо, сам там вкалывай и сестру прихвати». Это твои слова, когда я в прошлый раз попросила о помощи. Вот и действуй по своему плану. Без меня.
Дверь в спальню закрылась негромко, но окончательно. Андрей остался стоять посреди внезапно опустевшей гостиной. Гулкая тишина давила на уши. Он опустился на диван, провёл руками по лицу. В голове гудел хаос: возмущение, непонимание, какая-то детская обида на жену за её «непослушание», и где-то очень глубоко, под всем этим, — стыд. Смутный, неприятный, но настойчивый стыд.
Он потянулся было за сигаретой, которую бросил года два назад, потом схватил телефон. Палец привычно нашел в списке контактов «Мама». Но набрать номер он так и не решился. Впервые.
На следующее утро кухня встретила их ледяным молчанием. Обычно в это время здесь пахло кофе, звучали торопливые фразы о планах на день, звенела посуда. Сегодня же тишина была густой и осязаемой, будто её тоже можно было намазать на хлеб. Андрей, уже одетый, нервно переминался с ноги на ногу у окна, наблюдая, как Ксения методично, без единого лишнего движения, наливает себе чай. Она не предложила ему кофе. Не повернулась к нему. Она просто существовала в этом пространстве, обнесённая невидимой, но прочной стеной.
— Ксюш… — начал он, и его голос прозвучал хрипло от невысказанного за ночь. — Давай поговорим, как взрослые люди.
— Я вчера всё сказала. Взрослым был только мой разговор, — она не обернулась, положила в чашку ложечку мёда и медленно размешала. — Твоё «как взрослые» обычно означает «уступи и помолчи».
— Это несправедливо! — он повысил голос, и от этого сам же вздрогнул. Сделал паузу, попытался заговорить спокойнее. — Я просто пытаюсь понять. Ты что, предлагаешь мне порвать с семьёй? Мать одну бросить?
— Я предлагаю тебе наконец-то увидеть, что у тебя уже давно есть своя семья. Здесь. И ей, этой семье, ты нужен больше, — она наконец повернулась к нему. Под глазами были тёмные тени, но взгляд был ясным и твёрдым. — А твоя мать не одна. С ней живёт твоя взрослая, абсолютно здоровая сестра, которая прекрасно умеет пользоваться доставкой еды и услугами клининга, если ей так неохота мыть полы.
Андрей отмахнулся, будто отгонял назойливую мошкару.
— При чём тут Лида? Ты же знаешь, у неё характер…
— Характер ленивой эгоистки, которую мамаша разбаловала с детства, — спокойно закончила Ксения. — И да, при чём тут она? При том, что все семь лет я приезжала и работала за двоих: за себя и за твою милую сестрицу, которая только критиковала и указывала. Ты хоть раз заступился? Хоть раз сказал: «Лида, хватит валять дурака, иди помоги жене»?
Он покраснел. Нет. Не сказал. Говорить такое Лиде было бесполезно, она сразу бежала жаловаться матери, а та поднимала такой скандал, что легче было всё сделать самому. Вернее, чтобы сделала Ксения.
— Я не хочу ссорить вас, — пробормотал он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его старый аргумент «они же родные» вчера разбился вдребезги, а нового у него не было.
— Ты уже рассорил, — сказала Ксения тихо. — Только не их со мной, а меня с тобой. Каждый раз, когда ты делал вид, что не замечаешь, как со мной обращаются, ты выбирал их сторону. Молча. Своим бездействием.
Она взяла чашку и пошла к выходу из кухни.
— Я не выбирал! Я просто…
— Ты просто ничего не делал, — она остановилась в дверях. — И в этом вся суть. Я больше не могу жить в треугольнике, где я — вечная третья лишняя, вечная прислуга, вечная виноватая. Либо ты становишься моим мужем здесь и сейчас, либо продолжаешь быть послушным сынком там. Третьего не дано.
Звонок телефона Андрея разрезал напряжённую тишину, как нож. Он взглянул на экран. «Сестра». Сердце ёкнуло. Ксения увидела это, и в её глазах мелькнуло что-то вроде горького торжества.
— Отвечай. Твои взрослые родственники, наверное, беспокоятся, как же они без бесплатной рабочей силы, — она вышла в коридор.
Андрей сжал звенящий аппарат в руке, будто хотел раздавить. Пальцы сами нажали на зелёную кнопку.
— Андрюш! Привет! — голос Лиды был сладким и натянуто-бодрым. — Что это вы вчера маму так расстроили? Она всю ночь не спала, давление скачет! Мы с ней только что говорили.
— Мы? Кто «мы»? — глухо спросил он, глядя в спину уходящей в комнату Ксении.
— Ну я и мама. Она тут вообще в расстройстве. Говорит, Ксения нахамила ей по телефону, а ты даже слова не замолвил. Правда, что ли? Неужто она посмела маму на ноги поднимать?
Андрей закрыл глаза. Старая песня. Любой отказ, любое недовольство Ксении сразу переводились в категорию «хамства» и «оскорбления почтенной матери». А он автоматически становился виноватым.
— Лида, мама сама ей звонила. И Ксения не хамила. Она просто сказала, что не приедет в субботу.
— Ну вот! — в голосе сестры зазвучала триумфальная нота. — А кто тогда картошку из погреба доставать будет? У мамы спина! Мне одной не справиться! И огород надо к зиме готовить. Мы же всё на Ксению рассчитывали! Она что, не понимает, что у мамы возраст?
В этот момент он чётко увидел картинку: Лида, укутанная в плед, сидит на диване, смотрит сериал и громко, на всю квартиру, жалуется ему по телефону, как всё тяжело. А в голове, будто эхо, прозвучали слова жены: «…твоя взрослая, абсолютно здоровая сестра… которая прекрасно умеет пользоваться доставкой еды…»
— Лида, — его собственный голос прозвучал странно отчуждённо. — У тебя две руки и спина не болит. Или в вашем городе уже отменили услуги грузчиков и садовников?
В трубке наступила ошеломлённая пауза.
— Что? Ты это серьёзно? Ты теперь ещё и деньгами соришь? У мамы пенсия маленькая!
— А у Ксении волшебная кредитная карта с бесконечным лимитом? — вдруг вырвалось у него. — Вы семь лет вели себя так, будто её время, её силы и её деньги — это что-то само собой разумеющееся, как воздух. Воздух, понимаешь? Бесплатный и неиссякаемый. Но он закончился.
— Ой, да что ты разошелся! — в голосе Лиды тут же пропала слащавость, зазвучала злоба. — Маму в больницу хочешь загнать? Хороший сын, нечего сказать! Я ей всё передам. Женился на дуре неблагодарной и сам таким же стал!
Связь прервалась. Андрей медленно опустил телефон. Ладони были влажными. Он только что сказал то, что думал, впервые за много лет. И мир не рухнул. Наоборот, в груди появилось странное, колющее чувство… облегчения? Нет, не то. Скорее, первые проблески ясности, будто в загаженной комнате наконец-то приоткрыли форточку.
Он поднял голову и увидел в конце коридора Ксению. Она стояла, уже в пальто, с сумкой через плечо, и смотрела на него. Не оценивая, не торжествуя. Просто смотрела. В её глазах был вопрос.
— Это была Лида, — сказал он глухо. — Передаёт, что я стал таким же дурой, как и моя жена.
На её губах дрогнул едва уловимый, усталый уголок. Не улыбка. Так, тень.
— Поздравляю. Значит, прививка совести понемногу начинает действовать. Инкубационный период только очень долгий был.
Она повернулась, чтобы уйти.
— Ксюша! — он окликнул её. — Что мне делать?
Она обернулась ещё раз. Её лицо было спокойным.
— Ты уже начал. Продолжай думать. А в субботу — поезжай. Один. И посмотри там всё своими глазами. Без меня в качестве живого щита между тобой и их требованиями.
Дверь за ней закрылась. Андрей остался один посреди тихой, пустой квартиры, в которой вдруг стало так непривычно просторно и так немыслимо одиноко. Звонок от сестры отозвался в ушах ядовитым эхом. Но поверх него, тихо и настойчиво, звучали последние слова Ксении. «Поезжай. Один. И посмотри…»
Впервые за много лет он не боялся этой предстоящей поездки. Впервые его охватывало не привычное чувство долга, а холодное, щекочущее нервы любопытство. Каково это — быть там без неё? Что он увидит на самом деле?
Телефонный звонок раздался вечером, когда они молча сидели за ужином. Две тарелки, два прибора, тишина, прерываемая лишь стуком вилок о фарфор. Андрей вздрогнул и потянулся к аппарату, лежавшему экраном вверх рядом на столе. На дисплее горело имя: «Мама». Он замер, глядя на эти три буквы, будто на взведённый курок.
Ксения, не поднимая глаз от тарелки, спокойно положила вилку.
— Отвечай. Или дай мне трубку. Твой выбор.
В её голосе не было вызова. Была усталая готовность. Андрей сглотнул, провёл ладонью по лицу и медленно провёл пальцем по экрану, включая громкую связь. Он не произнёс ни слова приветствия.
— Алло? Андрюша, сыночек, ты слушаешь? — голос Анны Степановны, свекрови, звучал нарочито слабо, с придыханием, каким всегда говорила, когда нужно было вызвать чувство вины.
— Я здесь, мама.
— Ох, даже голос у тебя какой-то не такой… Наверное, тоже измучился весь с этой ситуацией. Я вот просто места себе не нахожу. Сердце колотится, таблетки не помогают.
Ксения тихо вздохнула, отодвинула тарелку и облокотилась на стол, глядя в пространство перед собой. Она ждала.
— Мама, не надо. Давление мерила? — спросил Андрей автоматически, по старой, отработанной схеме.
— Какое там мерила, мне бы до постели доползти! От одной мысли, что в семье разлад, жить не хочется. Я ж не для себя, я для вас, детки, живу. А тут такое…
Пауза была рассчитана идеально. Раньше после неё Андрей начинал суетиться, задавать вопросы, успокаивать. Сейчас он молчал. Молчание затягивалось, становясь неудобным.
— Ты чего молчишь? — в голосе Анны Степановны послышалась первая, едва уловимая трещинка раздражения, прикрытая заботой. — Или… она рядом?
— Я здесь, Анна Степановна, — четко произнесла Ксения, наклоняясь к телефону. — И всё слышу. Чем могу помочь?
На том конце провода аж зашипело от неожиданности. Послышались какие-то шуршащие звуки, будто трубку перехватили. На заднем плане явственно проступил другой голос — визгливый и резкий. Лида.
— Мама, я же говорила! Она подслушивает! Наглая!
— Лида, отойди, — прозвучало более внятно, уже без прежней слабости. Видимо, дочь отодвинули. — Ксения, ну вот как так-то? Я с сыном хотела поговорить по душам, о семейном.
— Вы как раз о семье и говорите, — парировала Ксения, и её спокойный, ровный тон странно контрастировал с наэлектризованной атмосферой. — Я — часть этой семьи. Или вы снова считаете иначе?
— Какие слова! — свекровь сделала попытку вернуться в русло обиженной матери. — Я всегда тебя как родную принимала! И в дом пустила, и стол для тебя ломился! А ты? Позвонить матери мужа не можешь, чтобы извиниться за грубость?
Андрей вскинул голову, его глаза расширились. Он хотел что-то сказать, но Ксения жестом остановила его.
— Извиниться? За что именно? — спросила она с искренним интересом. — За то, что я вчера вежливо сказала вам, что не приеду в субботу? Это грубость? Тогда да, извините.
— Вежливо? — голос Анны Степановны зазвенел, сбрасывая маску. — Ты мать мужа поставить в такое положение! Мы всё закупили, приготовили, ждём! У меня спина! Мне Лида одна не поможет! Ты обязана приехать!
Вот он, корень. Ожидание, претензия, приказ. Слово «обязана» повисло в воздухе кухни, тяжёлое и ядовитое.
— Анна Степановна, я вам ничего не должна, — сказала Ксения, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Я не ваша крепостная. У меня есть своя работа, свой дом и свои планы. Ваша спина и ваша неорганизованность — это проблемы вас и вашей дочери. Решайте их.
— Как ты смеешь! — в трубке буквально взорвалось. Теперь кричали обе женщины, наперебой. — Ты в наш дом в гости приезжаешь! Гость должна помогать! Мы тебя кормим, поим!
— Вы кормите меня объедками с вашего стола после того, как я шесть часов работала у вас по хозяйству! — повысила голос и Ксения, и это был крик не истерики, а долго сдерживаемой правды. — Вы поите меня чаем с упрёками о том, какая я плохая жена! Вы считаете каждую копейку, потраченную на меня, и требуете десятикратной отдачи! Это не гостеприимство. Это использование.
Наступила мёртвая тишина. Даже Лида на том конце притихла. Андрей сидел, обхватив голову руками, и смотрел в стол. Каждое слово Ксении било не в его мать, а в него самого. Он всё это видел. И позволял.
— Так… Значит, вот какая ты на самом деле, — зашипела в трубку Анна Степановна, и в её голосе не осталось ничего, кроме ледяной ненависти. — Недобрая. Расчётливая. Семь лет притворялась, а теперь показала рыло. Мой сын гол как сокол из-за тебя будет! Ты ему всю жизнь испортила!
— Ваш сын взрослый мужчина, — холодно отрезала Ксения. — И его жизнь портите вы. Своими бесконечными претензиями, манипуляциями и жадностью. Вы не хотите, чтобы у него была своя семья. Вы хотите, чтобы он навсегда остался только вашим сыночком, который тащит в ваш дом всё, что плохо лежит, включая мои силы и мои нервы. Всё.
Она сделала глубокий вдох.
— Я не запрещаю Андрею общаться с вами и помогать вам. Но я с этого момента больше не имею к вам никакого отношения. Не звоните мне. Не пишите. Все вопросы — к вашему сыну. Разговор окончен.
И она протянула руку, нажала на экране красную кнопку. Звонкий щелчок завершения вызова прозвучал оглушительно громко в тишине кухни.
Несколько минут они сидели, не двигаясь. Андрей не поднимал головы. Потом он встал, подошёл к окну, уставился в ночную тьму. Спина у него была напряжённой, плечи поднятыми.
— Ты слышал? — тихо спросила Ксения, не оборачиваясь.
— Всё, — хрипло ответил он.
— И кто я теперь, по версии твоей семьи? Недобрая? Расчётливая?
— Она сказала… «показала рыло»…
— Ага, — Ксения горько усмехнулась. — То есть терпеть семь лет — это «притворяться». А сказать правду вслух — «показать рыло». Удобная философия.
Андрей резко обернулся. Лицо его было искажено болью и кашей из противоречивых чувств.
— Зачем ты это сделала? Зачем так жёстко? Можно было просто не брать трубку!
— Можно было, — кивнула Ксения. — И ты бы снова нёс им потом мои извинения, выдумывал бы болезни для меня, оправдывался. А они бы снова и снова давили. Этот разговор назревал годами, Андрей. Он должен был состояться. Чтобы они наконец услышали слово «нет». Чтобы ты его услышал.
Она встала, собрала со стола посуду.
— Можешь перезвонить им. Успокоить. Сказать, что у меня сдали нервы, что я не в себе. Как обычно.
— Я… я не знаю, что делать, — признался он, и в этой фразе была беспомощность не мальчика, а мужчины, стоящего на развалинах всех своих прежних убеждений.
— Это и есть самый главный вопрос, — сказала Ксения, останавливаясь в дверях. — И отвечать на него тебе. Одному. Как ты ответишь — так мы и будем жить дальше. Если будем.
Она вышла, оставив его наедине с гулким эхом только что прозвучавшей правды. Правды, которая, как оказалось, была страшнее любой ссоры. Потому что после неё возврата к старой, удобной лжи уже не было.
Суббота началась с тяжёлого, гнетущего молчания. Андрей собирался в дорогу с каменным лицом, швыряя в сумку тёплые вещи и инструменты. Он не предлагал Ксении передумать, не просил о помощи. Он просто молча делал то, что должен был делать всегда, но впервые — полностью осознавая абсурдность этого долга.
Ксения наблюдала за ним из гостиной, листая журнал, страницы которого даже не видела. Она ждала взрыва, упрёков, слёз — чего угодно, лишь бы нарушить эту ледяную тишину. Но взрыва не последовало. В семь утра он, не попрощавшись, вышел из квартиры, и щелчок замка прозвучал как приговор.
Оставшись одна, она попыталась заняться делами, но нервы были натянуты струной. Каждые пятнадцать минут она ловила себя на том, что смотрит на телефон, ожидая гневных сообщений от Лиды или звонка от свекрови, которая будет жаловаться, что сын приехал один. Но телефон молчал. Эта тишина была тревожнее любых криков.
Около трёх часов дня раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не в домофон, а именно в дверь квартиры. Ксения вздрогнула. Они никого не ждали. Подойдя к глазку, она почувствовала, как у неё похолодели руки. На площадке стояли Лида и её муж Гена. Лида, насупившись, что-то жевала жвачку, а Гена, огромный, рыхлый мужчина в спортивном костюме, разглядывал соседскую дверь.
Сердце Ксении бешено заколотилось. Собраться с духом заняло несколько секунд. Она медленно отперла дверь, открыв её не до конца, оставаясь в проёме.
— О, живёшь! — фыркнула Лида, оценивающим взглядом окидывая её домашнюю одежду. — Мы уж думали, тебя паралич разбил после твоего спектакля по телефону.
— Что вы здесь делаете? — спокойно спросила Ксения, блокируя вход.
— Гости мы, что ж ещё, — вступил Гена, басовитым голосом, пытаясь выглядеть солидно. — К родственникам в гости приехали. Впустишь, аль нет? На пороге стоять не по-людски.
Ксения не двигалась.
— Андрея нет. Он уехал к вашей маме.
— Мы знаем, — сказала Лида, и в её глазах блеснуло что-то хищное. — Мы оттуда. Маму нашу в слёзы вогнал, сволочь этакая. Сидит, ревёт. Мы за ним, чтоб образумить. А раз уж тут оказались, давай заодно и с тобой поговорим. По-семейному.
Ксения понимала, что не пустить их — значит дать им новый козырь: «В дом не пускает!» Она отступила, впуская тяжёлый запах дешёвого одеколона и уличной пыли.
— Проходите. Только ненадолго. У меня дела.
Лида и Гена ввалились в прихожую, как оккупанты. Гена уставился на полку с дорогими Ксении фарфоровыми статуэтками, подаренными её покойной бабушкой.
— Хорошо у вас тут, уютненько, — процедила Лида, проходя в гостиную и плюхаясь на самый дорогой диван, даже не сняв куртку. — Деньги, видать, водятся. Не то что у нас в деревне.
Ксения осталась стоять.
— Говорите, что хотели.
— Неучтиво как-то, — надулся Гена, устраиваясь в кресле, которое слегка затрещало под его весом. — Чайку бы для начала. С дороги.
— Я не хозяйка чайной, — холодно ответила Ксения. — Вы хотели поговорить. Говорите.
Лида перестала жевать, её лицо исказилось.
— Ладно уж. Без церемоний. Ты что это маму нашу обидела, стерва? Она же тебе как родная была!
— Обсуждение этого окончено. Всё было сказано при всех.
— Не окончено! — Лида вскочила, ткнула в её сторону пальцем с облупленным лаком. — Пока ты не поедешь туда и не встанешь перед мамой на колени, чтобы прощения просить, ничего не окончено! Ты разбиваешь семью! Мы тебя в проклятых невесток запишем!
— Лида, успокойся, — Гена сделал вид, что усмиряет её, но сам смотрел на Ксению с наглой усмешкой. — Ты, Ксенья, не обижайся. Она на нервах. Дело-то житейское. Надо просто договориться. Вы с Андреем деньги хорошие зашибаете, мамаше вашей помощь нужна. Маленькая, чисто символическая.
И вот он, истинный визит. Не за сыном. За деньгами.
— Какая помощь? — спросила Ксения, хотя всё уже поняла.
— Ну… маме там холодильник старьё, стиралка течёт. Да и нам с Геной помощь не помешает. Машину ремонтировать надо. Ты же не оскудеешь, если пару сотен тысяч кинете. Как бы в долг. Без процентов.
Ксения неверием смотрела на них. Наглость была космического масштаба.
— У вас совесть есть? — тихо спросила она. — После всего, что вы наговорили, вы приходите в мой дом и просите у меня денег?
— Это не твой дом! — взвизгнула Лида. — Это дом моего брата! И он нам как родной больше, чем ты! Он нам не откажет! А ты… ты просто прицеп, который он возит с собой!
В этот момент зазвонил телефон Ксении. Андрей. Она, не отводя глаз от Лиды, нажала на громкую связь.
— Алло, Андрей.
— Ксюш… я тут… — его голос звучал устало и странно отрешённо. — Я всё видел. Погреб, огород… всё как ты и говорила. Лида даже не вышла помочь, говорит, мультик смотрит. Мама только указывала, что и как делать. Я… я просто сел в машину и уехал. Я не могу. Я больше не могу это видеть.
В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Лида и Гена замерли, услышав голос брата и его слова.
— Андрюх, это ты? — неуверенно крикнул Гена в сторону телефона.
— Гена? — в голосе Андрея послышалось изумление. — Ты откуда? Где Лида?
— Мы… мы у тебя дома, брат! — воскликнула Лида, пытаясь вернуть инициативу. — Приехали тебя поддержать! А эта… твоя тут нас унижает, чаю не предлагает, денег на помощь маме дать не хочет!
— Вы… В МОЁЙ КВАРТИРЕ? — прогремел в трубке голос Андрея, которого Ксения никогда прежде не слышала. Это был не крик, а низкий, полный ярости рёв. — Вы посмели прийти туда? Своими грязными ногами? Своими алчными рожами? Немедленно убирайтесь оттуда! Слышите? Вон!
Лида побледнела. Гена встал, растерянно мялся.
— Андрей, братан, ты чего это…
— Я не твой братан! — перебил его Андрей. — Ксения, положи трубку, вызови милицию, если они сию секунду не уйдут. Я выезжаю. Я уже в городе.
Ксения подняла телефон.
— Ты всё слышал, — сказала она гостям ледяным тоном. — У вас есть минута, чтобы собраться. Или следующий звонок будет в полицию. По статье «самовольное проникновение в жилище».
Лида, трясясь от бессильной злобы, схватила свою сумку.
— Хорошо… хорошо… Вы так… Вы ещё вспомните нас! Мама вас проклянёт! Оба! Жить вам неспокойно!
— Уходите, — сказала Ксения, открывая им дверь. — И запомните навсегда: порог этого дома для вас больше не существует.
Они выскочили, бормоча проклятия. Ксения закрыла дверь, повернула ключ и медленно, сползла по ней на пол. Тело дрожало мелкой дрожью. Не от страха. От колоссального нервного напряжения.
Через сорок минут вернулся Андрей. Он выглядел опустошённым, в грязи, но в его глазах горел новый, незнакомый огонь. Увидев её на полу в прихожей, он бросился к ней, опустился рядом, обнял.
— Прости… Прости меня, Ксюша. Я… я сегодня всё понял. Всё, что ты говорила. Я был слепым идиотом.
— Ты… ты им сказал «убирайтесь», — прошептала она, уткнувшись лицом в его грязную куртку.
— Да. И готов сказать это ещё раз. В лицо. Мы с тобой — семья. Они — просто родственники. Больше ничего.
Он держал её, и впервые за много лет это объятие не было для него формальностью или способом замять скандал. Это было убежище. Их общее убежище от всего мира. И впервые он осознал себя его защитником, а не тем, кто впускает в него врагов.
На следующий день после визита «миротворцев» в квартире витало странное, зыбкое спокойствие. Было воскресенье. Обычно в это время они уже были в пути обратно из деревни, уставшие, оба злые и молчаливые. Сегодня же они просто были дома. Андрей пытался затеять мелкий ремонт, который всё время откладывал, но руки не слушались. Мысли возвращались к вчерашнему: к пустому, холодному дому матери, где его ждал только список дел, и к искажённым злобой лицам его сестры и её мужа в его собственном доме.
Ксения молча наблюдала за ним. Она видела, как он замирает, уставившись в стену, как его лицо искажает то гримаса стыда, то вспышка гнева. Он проходил через болезненную переоценку всего, и мешать этому процессу было нельзя.
Сидели за завтраком, когда на планшете Андрея, лежавшего на диване, вдруг начался настойчивый, тревожный звонок в мессенджере. Это был запрос на видеосвязь. От Лиды. Андрей взглянул на экран и поморщился, будто увидел нечто неприятное.
— Не отвечай, — тихо сказала Ксения.
— Надо, — он вытер руки салфеткой и тяжело поднялся. — Если не отвечу, они с мамой могут и правда к нам пожаловать с «тревогой». Лучше здесь и сейчас.
Он принял вызов, поставив планшет на стол так, чтобы в кадр попадали только он и нейтральный фон стены. На экране разом появилось несколько лиц. Лида, её мать Анна Степановна, и, что было неожиданностью, ещё двое: тётя Люба, властная старшая сестра матери, и её муж, дядя Витя, всегда имевший вес в семейных вопросах. Это был не звонок — это был созыв семейного трибунала.
— Ну, вот и наш страдалец объявился, — начала тётя Люба, не дожидаясь приветствий. Её крупное, суровое лицо заполнило часть экрана. — Мы тут, Андрей, всю ночь не спали, твою маму успокаивали. Довёл женщину, чуть в больницу не угодила.
— Здравствуйте, тётя, — глухо произнёс Андрей. Ксения, оставаясь за кадром, замерла, прислушиваясь.
— Здравствуй-здравствуй, — отмахнулась та. — Не до приветствий. Объясни нам, что это ты устроил? Мать одну бросил? Сестру с мужем из дома выгнал, как каких-то бродяг? Ты в своём уме?
— Я не выгонял их из своего дома. Я потребовал, чтобы они ушли из МОЕЙ квартиры, куда пришли без приглашения и начали оскорблять мою жену и вымогать деньги, — сказал Андрей ровным, неожиданно твёрдым голосом. Ксения увидела, как его спина выпрямилась.
— Какие деньги, что за ерунда! — вклинилась Лида, её голос звучал фальшиво. — Мы пришли мириться! А она… твоя эта… нас обливала грязью!
— Хватит врать, Лида, — холодно парировал Андрей. — Я всё слышал по телефону. Вы просили двести тысяч. «На помощь». После того как обозвали мою жену стервой и прицепом. Вы вообще слышите себя?
— Сынок, они же хотели как лучше… — завела старую пластинку Анна Степановна, стараясь выглядеть слабой и обиженной, но в её глазах, прищуренных на экране, читалась злость. — В семье всё общее. А ты… ты из-за чужой бабы на родных кричишь.
— Мама, перестань, — сказал Андрей, и в его голосе впервые прозвучала не просьба, а приказ. — Ксения — моя жена. Не «чужая баба». Она семь лет была для вас ближе родной, а вы так и не смогли её принять. Вы видели в ней только бесплатную рабочую силу и кошелёк.
— Ой, какой красноречивый нашёлся! — язвительно произнёс дядя Витя, попыхивая трубкой. — Жена научила, да? Раньше-то послушный был мальчик, маму уважал.
— Раньше я был мальчиком, который боялся маминого гнева и вашего осуждения, — отрезал Андрей. Его кулаки на коленях были сжаты, но голос оставался твёрдым. — Сейчас я мужчина, который отвечает за свою семью. Который понял, что настоящая семья не садится на шею, не оскорбляет и не вымогает. Настоящая семья — это поддержка, а не постоянный расчёт, кто кому и сколько должен.
Наступила тяжёлая пауза. Тётя Люба, видимо, поняла, что давление не работает. Она сменила тактику.
— Андрюша, да мы все тебя любим. И заботимся. Вот ты скажи, чего эта твоя… Ксения хочет? Чтобы ты с матерью порвал? Она тебе, может, мозги промыла, чтобы квартиру вашу на себя переписать? Такие случаи бывают.
— Да что вы! — не выдержала Ксения, вскочив с места. Она шагнула и села рядом с Андреем, входя в кадр. Её лицо было бледным, но спокойным. — Здравствуйте, «любящая» родня. Чтобы вы не гадали, скажу сама. Я хочу только одного: чтобы мой муж наконец-то перестал разрываться между нами и вами. Чтобы он перестал чувствовать себя предателем, когда защищает меня. Я не отнимаю его у вас. Это вы сами отталкиваете его годами паразитизма, хамства и жадности.
На экране повисло ошеломлённое молчание. Они не ожидали, что она будет присутствовать и говорить так прямо.
— Видишь, Андрей? — снова начала Анна Степановна, и в её голосе уже не было слабости, только ледяная ненависть, направленная на Ксению. — Видишь, как она говорит с твоей тётей, с дядей? Это же неуважение ко всему нашему роду!
— Это не неуважение, мама. Это правда, — сказал Андрей, глядя прямо в камеру. — И я благодарен Ксении, что у неё хватило сил и смелости сказать её вслух, когда я годами закрывал на это глаза. С этого момента всё меняется. Вы примете мою жену и будете обращаться с ней с уважением — или общение между нами сведётся к минимуму. Выбор за вами.
— Да как ты смеешь ультиматумы ставить! — взревела тётя Люба. — Я тебя на руках носила!
— А теперь вы все вместе пытаетесь носить мою семью на своих шеях, — ответил Андрей, и впервые за этот разговор в его голосе прозвучала усталость, но не от слабости, а от опустошённости. — Всё. Разговор окончен. Когда вы будете готовы извиниться перед Ксенией, знаете, где нас найти.
Он протянул руку и нажал кнопку, завершая звонок. Резкий щелчок отозвался в тишине комнаты. Он сидел, глядя на потемневший экран, его плечи слегка дрожали от выброса адреналина.
Ксения молча положила руку на его сжатый кулак. Он разжал пальцы, взял её ладонь в свою, крепко сжал.
— Ты… ты это серьёзно? — тихо спросила она. — Про минимум общения?
— Абсолютно серьёзно, — он повернулся к ней. В его глазах не было сомнений, только твёрдая решимость, оплаченная годами внутренней боли. — Я семь лет выбирал между спокойствием совести и спокойствием в доме. И выбирал неправильно. Сегодня я сделал окончательный выбор. Мой дом — здесь. Моя совесть — это ты. Всё остальное — вторично.
Он встал, подошёл к окну. Семейный трибунал отступил, но они оба знали — война не была окончена. Она только перешла в новую фазу: холодного отчуждения. Но впервые за многие годы они стояли на одной стороне фронта. И эта позиция, хрупкая и новая, давала им силу, которой раньше не было. Силу двоих против всего мира претензий и обид.
Неделя после «семейного трибунала» прошла в непривычной, но желанной тишине. Телефоны молчали. В квартире воцарилось хрупкое перемирие, но не между супругами — между ними наконец-то появилось взаимопонимание, — а между ними и внешним миром. Андрей погрузился в работу, словно пытаясь заглушить внутренний перезвон старых установок, которые рухнули, как карточный домик. Ксения, впервые за семь лет, планировала свои выходные без оглядки на чьи-то ожидания, и это странное чувство свободы было одновременно головокружительным и пугающим.
В субботу Андрей уехал в гараж, чтобы разобрать старые вещи, скопившиеся ещё со времён переезда. Он сказал, что хочет навести порядок и выбросить хлам. Ксения решила заняться тем же дома, в кладовой, где на антресолях пылились коробки с его университетскими конспектами, старыми фотографиями и прочими памятными безделушками, которые давно пора было разобрать.
Она осторожно спустила на пол большую картонную коробку, надписанную его рукой: «Документы/старое». Пыль столбом взметнулась в воздух, заставив её чихнуть. Перебирая содержимое, она наткнулась на знакомую папку-скоросшиватель. Это были документы на их нынешнюю квартиру, купленную пять лет назад. Из любопытства она открыла её. Сверху лежал их общий договор купли-продажи, затем его старые трудовые договоры, какие-то квитанции… И стопка аккуратно сложенных банковских чеков и квитанций о переводе денег.
Это само по себе не было странностью. Андрей всегда финансово помогал матери, и Ксения об этом знала. Договорённость была такая: он отправляет фиксированную сумму каждый месяц на её нужды. Но, листая чеки, Ксения замерла. Суммы были разные, часто значительно превышающие их устную договорённость. «50000 руб.», «30000 руб.», «75000 руб.». Пометки от руки на полях: «на лечение», «на ремонт крыши», «срочно на лекарства». Даты — за последние четыре года.
Что-то ёкнуло у неё внутри. Холодное, нехорошее предчувствие. Она знала, что Анна Степановна не была больна настолько, чтобы требовать такие суммы ежемесячно. Крыша в том доме, судя по прошлогодним жалобам свекрови, по-прежнему текла.
Сердце начало биться чаще. Она почти механически продолжила листать. И тогда, в самом низу стопки, она нашла не чеки, а несколько листков, вырванных из обычной школьной тетради в клетку. Это были записи, сделанные знакомым, бисерным почерком её свекрови. Колонки цифр, дат и… странных пометок.
На одном листке был заголовок: «На однокомнатную для Лидуси. Ипотека». Под ним — скрупулёзный учёт: «Янв. — 50 тр (от Андрюши, на лекарства), март — 30 тр (от Андрюши, крыша), июль — 75 тр (подарок на юбилей от них)». Рядом с некоторыми суммами стояла галочка и приписка: «Внесено».
Ксения несколько секунд просто смотрела на эту бумажку, не в силах осознать. Мозг отказывался складывать картинку. Потом она схватила второй листок. Там был более общий учёт: «Пенсия», «От сына», «Расходы (коммуналка, еда)», «Накоплено на квартиру». В колонке «Накоплено» за последний год стояла внушительная, шестизначная цифра.
Третий листок оказался распечаткой с сайта банка о предварительном одобрении ипотечного кредита. На Лиду. Дата — всего три месяца назад.
В ушах зазвенело. Всё встало на свои места с леденящей душу ясностью. Всё это время… все эти годы… они с Андреем не просто «помогали». Они финансировали будущую квартиру для его сестры. Его мать собирала деньги, как скаредный ростовщик, тщательно маскируя настоящие цели под слёзные просьбы о «лекарствах» и «ремонте». А Андрей… доверчивый, испытывающий вечное чувство вины Андрей… был для них дойной коровой. И она, Ксения, своим трудом, своей экономией, своими нервами, косвенно тоже участвовала в этом фарсе.
Она сидела на полу в пыльной кладовой, сжимая в руках эти листки, и её трясло. Это уже была не обида. Это было глубокое, всепоглощающее чувство предательства и оскорбления. Их использовали втёмную. Нагло, цинично и расчётливо.
Ключ повернулся в замке входной двери. Вернулся Андрей.
— Ксюш, я в гараже нашёл наш старый фотоальбом, ты не поверишь… — он заговорил с порога, но, увидев её бледное, остекленевшее лицо и разбросанные вокруг бумаги, замолчал. — Что случилось? Что это?
— Это, — её голос звучал хрипло и отчуждённо, — это финансовая отчётность по эксплуатации нашей семьи твоей матерью. Взгляни.
Она протянула ему тетрадные листки. Он, нахмурившись, взял их, начал читать. Сначала с непониманием, затем его лицо стало медленно меняться. Неверие, потом растерянность, и наконец — мертвенная бледность. Он узнал почерк матери. Он узнал суммы, которые он с таким трудом выкраивал из их общего бюджета, оправдываясь перед Ксенией «срочными нуждами мамы». Он увидел галочки «внесено» напротив этих сумм в колонке «на квартиру для Лиды».
— Это… это неправда… — пробормотал он, но голос его был пустым. Он понимал, что это правда. Слишком много деталей совпадало. — Может, она просто копила… на всякий случай… А ипотека… может, Лида сама…
— Прочитай заголовок, Андрей! — Ксения не сдержалась, её голос сорвался. — «На однокомнатную для Лидуси. Ипотека»! Это не «на всякий случай»! Это целевой фонд! И пополнялся он за наш с тобой счёт! Ты отправлял деньги на лекарства для умирающей матери, а они шли на первый взнос по ипотеке для твоей здоровенной, жадной сестры!
Андрей отшатнулся, будто от удара. Он опустился на пол рядом с ней, продолжая тупо смотреть на бумаги.
— Лекарства… она каждый раз говорила, что новые дорогие лекарства… или обследование платное… — он говорил словно в бреду, собирая в голове пазл обмана. — А я… я боялся, что если не дам, а с ней что-то случится… это будет на моей совести.
— И они играли на этой твоей совести, как на дуде! — в глазах Ксении стояли слёзы гнева. — Семь лет, Андрей! Семь лет мы отказывали себе, чтобы «помочь»! Я не покупала себе нормальное пальто, мы откладывали отпуск, я считала копейки в магазине! А они… они копили на квартиру Лиде! На нашу, с тобой, честно заработанную, выжатую из себя копейку!
Он закрыл глаза. Его руки дрожали. Внутри него рушился последний оплот — вера в то, что его мать, пусть и властная, пусть и несправедливая, хотя бы не обкрадывает его сознательно. А оказалось, что всё было именно так. Холодный, циничный расчёт.
— Что мы будем делать? — глухо спросил он, открыв глаза. В них была пустота и боль.
— Мы? — Ксения резко встала. — Во-первых, ты немедленно прекращаешь любые денежные переводы. Ни копейки. Во-вторых, мы требуем отчёт за каждую сумму, отправленную за последние четыре года. С чеками из аптек, с договорами с врачами, со сметами на ремонт крыши. Если это были «лекарства» — пусть покажут, какие и рецепты. Если «ремонт» — фотографии результатов.
— Они же не…
— Они не смогут! — перебила она. — Потому что этого не было! Было только накопление на квартиру для их любимой доченьки! И в-третьих… — она сделала паузу, её взгляд стал острым, как лезвие. — Мы поднимаем все наши общие банковские выписки. И считаем. Всё, что ты переводил сверх нашей договорённости. Всё, что пошло не на её пенсию и коммуналку, а в этот их «фонд». Это наши общие деньги, Андрей. И они были потрачены обманным путём.
Андрей молча кивнул. В нём не осталось сил сопротивляться. Картина, которую он так долго отказывался видеть, предстала перед ним во всей своей отвратительной наготе. Он чувствовал себя не просто обманутым. Он чувствовал себя дураком. Дураком, которого водили за нос годами, используя его самые лучшие чувства — заботу о матери, ответственность за семью.
— Хорошо, — выдохнул он. — Будем считать. И требовать отчёт. Я… я сам с ними поговорю.
— Нет, — твёрдо сказала Ксения. — Не ты. Мы. Это наш общий кошелёк, наш общий бюджет и наша общая война. Ты с ними разговариваешь уже тридцать лет, и они всегда находили способ тебя обвести вокруг пальца. Теперь будет по-другому.
Она подошла к окну. За окном был обычный городской вечер, люди шли по своим делам, не подозревая, что в одной из квартир только что взорвалась бомба, заложенная семь лет назад.
— Они думали, что мы — их бессрочный ресурс. И эмоциональный, и физический, и финансовый. Они открыли ящик Пандоры, когда пришли сюда вымогать деньги. Теперь мы посмотрим, что на дне этого ящика. И, поверь, им это не понравится.
Следующие несколько дней прошли в методичной, почти бухгалтерской работе. Вся боль и гнев превратились в холодную, сфокусированную энергию. Ксения собрала все чеки, банковские выписки и те самые тетрадные листки в плотную синюю папку. Каждую сумму, отправленную Андреем сверх оговоренных пяти тысяч рублей в месяц, они выделили маркером. Получилась внушительная колонка цифр. Андрей молча наблюдал за этим, и с каждым новым выделенным переводом его лицо становилось всё более каменным. Стыд и растерянность медпенно сменялись тем же ледяным спокойствием, что и у Ксении. Предательство больше не было абстрактным — оно было выражено в конкретных суммах с датами.
Через знакомых Ксения нашла контакт семейного юриста, который, по отзывам, хорошо разбирался в имущественных спорах и вопросах неосновательного обогащения. Она записалась на консультацию. Андрей, когда она сказала ему об этом, лишь кивнул.
— Я поеду с тобой.
— Ты уверен? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Да. Это моя история. Моя ответственность. И мои деньги, которые я позволил у нас украсть. Я должен это слышать.
Кабинет юриста оказался небольшим, но строгим, без лишних деталей. Сам адвокат, Игорь Васильевич, мужчина лет пятидесяти с внимательным, усталым взглядом, выслушал их двадцатиминутный рассказ почти не перебивая. Он лишь изредка переспрашивал детали, уточняя даты и формулировки просьб о деньгах («точно говорила «на лекарства, иначе умру»?», «а в смс те же формулировки?»). Ксения передала ему папку. Он не спеша пролистал её, особое внимание уделив тетрадным записям.
— Вас интересует возможность вернуть эти средства? — наконец спросил он, снимая очки.
— Нас интересует, что нам вообще можно сделать в этой ситуации, — чётко ответила Ксения. — И законно ли требовать эти деньги обратно.
— Отвечу по порядку, — Игорь Васильевич откинулся в кресле, сложив руки на столе. — Ситуация, к сожалению, типовая. С точки зрения закона, здесь нет состава преступления «кража» или «мошенничество» в уголовном смысле. Вы добровольно переводили деньги родственнику. Даже если переводы были обусловлены ложными сведениями о состоянии здоровья или необходимости ремонта, доказать умысел на хищение в суде будет крайне сложно. Это одна сторона.
Андрей понуро опустил голову. Ксения не моргнув глазом ждала продолжения.
— Но есть другая сторона — гражданско-правовая, — продолжил юрист. — Вы с супругом находитесь в режиме совместной собственности. Эти деньги, даже если они формально переводились с его личного счета, являются вашим общим имуществом, если только у вас нет брачного договора, предусматривающего иное. Согласовывали ли вы такие крупные траты друг с другом?
— Нет, — тихо сказал Андрей. — Я… я говорил, что это маме на лечение. Ксения не возражала против помощи в принципе.
— То есть, вы, как супруг, распорядились значительной частью общего имущества, не поставив вторую владелицу в известность об истинных целях этого распоряжения, — констатировал юрист. — Это даёт вам, Ксения Васильевна, основания оспаривать такие действия. Но, опять же, в рамках раздела имущества при разводе.
— Мы не собираемся разводиться, — быстро сказала Ксения, и Андрей невольно взглянул на неё.
— Тогда остаётся путь досудебного урегулирования и, в крайнем случае, иск о взыскании неосновательного обогащения, — пояснил Игорь Васильевич. — Ваша позиция будет строиться на том, что деньги передавались под конкретные, ложные условия. У вас есть косвенные доказательства — эти записи, где цели прямо указаны иные. Вы можете потребовать возврата сумм, которые были истрачены не по заявленному назначению. Шансы есть. Но суд — это время, деньги на госпошлину и юриста, нервы. И нет гарантии, особенно с учётом родственных отношений. Судья может посчитать это обычной семейной помощью.
В кабинете повисло молчание. Было слышно, как за окном гудит трафик.
— Что вы посоветуете? — спросила Ксения, чувствуя, как подступает разочарование.
— Самый действенный способ в таких случаях — давление фактами, — сказал юрист, снова надевая очки. Его взгляд стал жестче. — Вы готовите официальную, юридически грамотную претензию. Не смс, не звонок, а заказное письмо с уведомлением. В ней вы подробно, со ссылками на выписки, перечисляете все спорные суммы. Требуете в течение десяти банковских дней предоставить вам документальное подтверждение целевого расхода этих средств: чеки на лекарства с датами, совпадающими с переводами, договоры с медицинскими центрами, акты выполненных работ по ремонту. Если подтверждения не будет — требуете возврата всей суммы на основании неосновательного обогащения. И прямо указываете, что в случае отказа последуют меры: обращение в суд с иском, а также, что часто действует сильнее, — широкое информирование всех родственников и общих знакомых о сути дела.
— Шантаж? — хмуро спросил Андрей.
— Информирование о намерениях, — поправил юрист. — Ваши оппоненты, судя по всему, очень дорожат своим социальным лицом в глазах семьи. Угроза сорвать этот фасад часто работает лучше любой статьи закона. Они должны понять, что игра с вами закончилась. Что вы больше не источник ресурсов, а сторона, которая готова идти до конца. Часто на этапе получения такой претензии люди предпочитают вернуть часть средств, лишь бы замять скандал.
Он сделал паузу, глядя на их задумчивые лица.
— Юридически вы защищены слабо. Но морально и психологически — у вас полная победа. У вас есть цифры. У вас есть доказательства лжи. Это мощное оружие. Решайте, готовы ли вы его применить.
Они вышли из кабинета, и яркий дневной свет ударил в глаза. На улице они молча дошли до машины.
— Ты думаешь, это сработает? — спросил Андрей, заводя двигатель.
— Не знаю, — честно ответила Ксения, прижимая папку к груди. — Но это единственный правильный ход. Мы должны выйти из этой роли жертв. Даже если деньги мы не вернём, мы должны поставить точку. Показать им, что мы всё знаем и что мы больше не их «дойные коровы». Что ты наконец-то увидел их игру.
— Я увидел, — тихо сказал Андрей, глядя прямо перед собой на дорогу. — Я всё увидел. И я готов написать эту претензию. Своей рукой. Я должен это сделать.
В его голосе не было прежней неуверенности. Была решимость человека, принявшего болезненную, но необходимую правду. Битва за их деньги, их самоуважение и их будущее только начиналась, но впервые они шли в неё вместе, с четким планом, а не с одними лишь эмоциями. И это придавало сил больше, чем любые слова поддержки.
Заказное письмо с уведомлением было отправлено в понедельник. В конверте лежали не только холодные цифры претензии, составленной по всем правилам, но и копии тех самых тетрадных листков. Это был не выстрел — это был аккуратный, рассчитанный взрыв, фитиль к которому тянулся семь лет. Ксения и Андрей молча договорились не обсуждать возможные реакции. Они просто жили, стараясь не смотреть на телефоны, заполняя непривычную тишину неловкими разговорами о посторонних вещах.
Уведомление о вручении пришло в среду. И в тот же вечер, как по расписанию, зазвонил домашний телефон, которого не касались уже несколько дней. Андрей посмотрел на Ксению. Она кивнула. Он взял трубку, включил громкую связь.
— Алло.
— Здравствуй, сынок, — голос Анны Степановны звучал непривычно ровно, без привычных ноток страдания или упрёка. В нём была усталая, ледяная формальность. — Письмо твоё получила. С юристом, значит, советовались?
— Да, мама. Советовались, — так же спокойно ответил Андрей.
— И что, теперь врагами стали? До суда дело довести хотите? На всю округу ославить родную мать?
— Мы хотим понять, мама. Куда делись деньги, — сказал Андрей, и его голос дрогнул лишь на секунду. — Всю жизнь вы учили меня честности. Вот я и прошу честного ответа. Где чеки на лекарства? Где договор на ремонт крыши, которая, как выяснилось, всё ещё течёт? Или все эти годы я платил не за лекарства, а за ипотеку для Лиды?
На другом конце провода повисло тяжёлое молчание. Потом раздался тяжёлый, шумный вдох.
— Я… я копила. На чёрный день. А Лиде… ей же тяжело, снимает квартиру…
— Мама, хватит! — его голос вдруг окреп, в нём зазвучала не злость, а бесконечная усталость от этой лжи. — В твоих записях чёрным по белому: «На однокомнатную для Лидуси. Ипотека». Галочки напротив моих переводов. Ты вела учёт, как бухгалтер. Это не «чёрный день». Это целевой обман. Ты просила у меня деньги на одно, а тратила на другое. Ты обманывала меня и использовала Ксению.
Раздался звук, будто трубку уронили. Потом в разговор ворвался визгливый голос Лиды.
— Андрей, ты совсем охренел! Ты маму доводишь! Она из-за тебя в гроб сляжет! Какие деньги? Ты сын, ты обязан!
— Обязан, Лида? — перебил он её, и его тон стал режущим, как стекло. — Обязан содержать тебя и твоего здоровенного мужа, пока вы валяете дурака? Обязан платить за твою будущую квартиру, пока вы с Геной в нашем доме вели себя как оккупанты? Мои обязанности — перед моей женой и нашим домом. А твои обязанности — наконец-то вырасти и начать жить самостоятельно. Мама тебя на руках носит, а ты этим пользуешься. И я больше не буду за это платить.
— Так ты с той стервой против семьи? — завопила Лида. — Она тебе мозги запудрила!
— Ксения — моя семья, — отчеканил Андрей. — А вы… вы просто родственники, которые видят во мне кошелёк и рабочую силу. Игра окончена.
В трубке снова послышались шумы, будто началась возня. Потом голос Анны Степановны, сдавленный, но уже без прежней власти:
— И что ты хочешь? Деньги назад? У меня их нет.
— Я знаю, — сказал Андрей. — Я не жду, что они появятся. Юрист нам всё объяснил. Мы не подаём в суд. Мы просто ставим точку.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Ксения сидела, затаив дыхание, её ладонь лежала на его плече.
— Вот наши условия, мама. Единственные и окончательные. Первое: все денежные переводы прекращаются. Насовсем. Второе: мы с Ксенией больше не приезжаем к вам. Никогда. Вы не приезжаете к нам. Наше общение — только по телефону, по необходимости. Третье: вы никогда, ни при каких обстоятельствах, не обсуждаете и не оскорбляете мою жену. Ни в разговорах со мной, ни с другими родственниками.
— Ты… ты это серьёзно? Отрекаешься от матери? — в её голосе прозвучал уже не гнев, а что-то вроде страха, страх потерять последний рычаг влияния.
— Я не отрекаюсь. Я устанавливаю границы, которые должны были быть давно, — ответил он. — Если вы нарушите любое из этих условий, если я услышу хоть одно плохое слово о Ксении, если вы снова попытаетесь что-то требовать, мы опубликуем эти записи и историю с ипотекой для всей нашей родни, для всех ваших соседей. Пусть все знают, как вы «любили» сыночка и «принимали» невестку. Выбор за вами.
Наступила долгая, мёртвая тишина. В ней слышалось лишь тяжёлое дыхание.
— Хорошо, — наконец прошептала Анна Степановна, и это слово прозвучало как капитуляция. — Хорошо… как скажешь.
— Тогда всё. Прощай, мама. Будь здорова.
Он положил трубку. Звонкий щелчок в тишине гостиной прозвучал громче любого хлопка дверью. Андрей сидел, не двигаясь, уставившись в одну точку перед собой. Потом его плечи дёрнулись, он согнулся, закрыв лицо руками. Из его груди вырвался не рыдающий, а тихий, надрывный стон, стон человека, который только что собственными руками похоронил не мать, а иллюзию о ней.
Ксения не стала утешать его словами. Она просто обняла его, крепко прижалась щекой к его спине и держала. Он плакал молча, почти беззвучно, а она просто была рядом. В этом не было победы. Была только горькая, выстраданная правда и пустота, которая остаётся после окончания долгой войны.
Через несколько минут он выпрямился, вытер лицо.
— Всё, — хрипло сказал он. — Всё кончено.
— Не кончено, — тихо поправила его Ксения, беря его руку в свои. — Начинается. Начинается наша жизнь. Та самая, которая должна была быть всё это время. Без долгов, без чувства вины, без постоянного ожидания подвоха. Просто наша.
Он посмотрел на неё. В его глазах, красных от слёз, уже не было растерянности. Была решимость и та самая ясность, которая приходит после бури.
— Ты права. Просто наша. С чистого листа.
Они сидели так ещё долго, в тишине, которая наконец-то перестала быть враждебной. Она была просто тишиной. Тишиной их дома. За окном темнело, зажигались огни. Где-то далеко продолжалась жизнь с её ссорами, претензиями и вечными долгами. Но здесь, за этой дверью, война закончилась. Не громким скандалом, а тихим, твёрдым словом «нет», за которым последовали дела.
И впервые за семь лет они знали, что завтрашний день будет принадлежать только им. Без звонков, без обязанностей, без чужих ожиданий. Просто они двое. И этого, как выяснилось, было более чем достаточно, чтобы начать всё сначала.