Пакет с порошком выскользнул из рук и глухо ударился о пол. Людмила даже не посмотрела вниз — она стояла в коридоре, не дыша, и слушала голос мужа из кухни.
— Да не переживай ты, Галчонок! — Витя расхаживал взад-вперёд, судя по скрипу той самой половицы, которую обещал починить ещё в прошлом году. — У нас трёшка, места вагон. Маму, конечно, в спальню определим. Там кровать ортопедическая, телевизор, кондиционер. Ей отдых нужен, ноги больные, сама понимаешь.
Людмила прижалась спиной к стене. Спальня? Их спальня? Куда она даже кошку Дуську не пускала?
— А мы? — Витя хохотнул. — Да мы с Люсей в гостиную переберёмся, на диван. Он раскладывается. Ну а что, потерпим недельку, не сахарные. А Светке с малым кабинет отдадим. Там диванчик узкий, но они поместятся, Димка-то ещё мелкий.
Кабинет. Её кабинет. Там стоял швейный стол, манекен, кучи тканей. Она подрабатывала пошивом штор, и это было её царство. Витя туда вообще не заходил — боялся на иголку наступить.
— А Анна Ивановна? — в трубке что-то пропищали. — Да брось ты! Тёща у меня женщина простая, без претензий. Мы ей раскладушку на кухне поставим. Она тихая, ранняя пташка, всё равно в шесть утра подрывается. Ей там даже удобнее будет — чайник рядом, холодильник. Не обидится, она привыкла.
«Она привыкла».
Два слова. Всего два слова — а внутри будто что-то треснуло.
Значит, её мама, Анна Ивановна, интеллигентнейшая женщина, учительница музыки на пенсии, которая лишний раз чашкой не звякнет, — на раскладушку у мусорного ведра. А его мама, Галина Петровна, которая даже по телефону умудрялась командовать парадом, — в её, Людину, кровать с ортопедическим матрасом?
— Всё, ждём! Целую! — Витя отключился.
Людмила посмотрела на своё отражение в зеркале шкафа-купе. Обычная женщина, сорок восемь лет. Вроде не дура. Квартира эта — её. Бабушкина «сталинка», которую они с отцом выгрызали у государства, потом приватизировали. Люда делала ремонт, вкладывая каждую копейку с заказов. Витя пришёл сюда десять лет назад с одним чемоданом и набором отвёрток.
Захотелось ворваться на кухню. Устроить скандал. С битьём тарелок, с криками.
Но Люда выдохнула. Медленно. Скандал — это глупо. Витя сейчас начнёт: «Ты чего, это же мама!», «Ты что, гостей не уважаешь?», «Они всего на недельку». И выставит её истеричкой.
Нет. Она сделает иначе.
Людмила подняла порошок, расправила плечи и вошла на кухню.
— О, Люсёк! — Витя сидел за столом, ковыряя вилкой котлету. — А я тут маме звонил. Они с сестрой и племянником решили нас проведать. Приедут послезавтра. Я сказал — конечно, ждём!
— Здорово, — ровно сказала Люда. — Давно не виделись.
Витя даже жевать перестал. Ожидал, видимо, вопросов: «Куда мы их положим?», «Чем кормить будем?».
— Ну, я подумал, надо бы встретить по-человечески, — осторожно начал он. — Родня всё-таки.
— Конечно, Витя. Родня — это святое.
Она открыла холодильник, достала молоко. Руки не дрожали.
— Слушай, — Витя осмелел. — Я там пообещал, что мы маму мою в спальню... Ну, ей же тяжело на диване. А сами в гостиной.
— Логично, — кивнула Люда. — Пожилой человек, спина.
— Вот! Я знал, что ты поймёшь! — Витя расцвёл. — А Светку с Димкой в твой кабинет. Ничего, если машинку твою подвинем?
— Подвинем. Места всем хватит.
Витя сиял. Про тёщу он, конечно, промолчал. Решил, видимо, поставить перед фактом.
Следующие два дня Людмила была идеальной женой. Готовила, убирала, даже купила новые полотенца. Витя ходил гоголем — уже предвкушал, как будет хвастаться перед родней.
Накануне приезда Людмила позвонила маме.
— Мамуль, привет. Ты завтра к нам не собиралась?
— Да нет, Людочка, я думала на дачу...
— Нет-нет, дача отменяется. Приезжай. Витины родственники нагрянут, надо помочь. И вообще, я соскучилась. С ночёвкой, мам. На неделю.
— Ох, Люда, так я же мешать буду...
— Не будешь. Это моя квартира, забыла? Приезжай к трём, как раз к столу.
В день приезда квартира блестела. Витя умчался на вокзал встречать делегацию. Людмила осталась дома — «дорезать салаты».
Как только дверь за мужем захлопнулась, она пошла в кладовку. Достала старую советскую раскладушку. Ту самую, с брезентом, который провисал до пола, и ржавыми пружинами, что скрипели при каждом движении. Одна ножка подгибалась — приходилось подпирать стопкой книг.
Она притащила это сооружение в спальню. Сдвинула широкую двуспальную кровать к стене. Поставила раскладушку у двери. Бросила сверху тонкий матрас и подушку, из которой лезли перья.
В гостиной разложила диван. Застелила лучшим бельём — шёлковым, бордовым.
В кабинете убрала все ткани в шкаф, закрыла на ключ. Оставила только узкую кушетку.
В три часа пришла Анна Ивановна. Скромно, с тортиком.
— Людочка, может, я всё-таки домой? У вас гости...
— Мама, садись, — Люда усадила её на диван в гостиной. — Ты здесь живёшь. Ты эту квартиру мне подарила, считай. Так что сиди и не волнуйся.
В половине четвёртого в подъезде послышался шум. Грохот чемоданов, звонкие голоса.
— А лифт-то у вас, Витенька, тесный! — разнёсся по лестнице голос Галины Петровны. — В нашем доме грузовой, хоть на танке въезжай!
Дверь распахнулась. Витя, красный и потный, ввалился с двумя огромными баулами. Следом вошла Галина Петровна — дама в теле, в ярком цветастом платье, с высокой укладкой. За ней — сестра Света, худая, с поджатыми губами, и её сын Димка, который с порога заорал: «А вайфай есть?!».
— Встречайте гостей дорогих! — провозгласил Витя.
Людмила вышла в прихожую. Улыбка — приклеена намертво.
— Здравствуйте, Галина Петровна, Света. Добро пожаловать.
— Ой, Людочка, здравствуй! — свекровь чмокнула её в щёку, не снимая обуви. — Ну, показывай хоромы! Витька говорил, ремонт сделали? А обои-то темноваты, мрачновато как-то.
— Нам нравится, — ответила Люда. — Проходите, мойте руки. Тапочки вот.
Гости пошли мыть руки. Витя суетился, таскал сумки.
— Люда, а где мама твоя? — шепнул он, пробегая мимо.
— В гостиной, телевизор смотрит.
Витя замер.
— В смысле? Она уже здесь?
— Да, я пригласила. Помочь.
Витя побледнел. Его план «тихонько положить тёщу на кухне вечером» трещал по швам.
Все собрались за столом. Анна Ивановна скромно поздоровалась. Галина Петровна окинула её оценивающим взглядом:
— О, и сватья тут! Ну, в тесноте, да не в обиде.
Поели. Выпили за встречу. Галина Петровна солировала, рассказывая, как у них в посёлке подорожал сахар и как соседка Нинка разбила машину. Света периодически шикала на Димку, который пытался ковырять вилкой полировку стола.
Когда чай был допит, наступил момент истины.
— Ну, Витюша, веди, показывай, где мы кости бросим! — Галина Петровна тяжело поднялась из-за стола. — Устала я с дороги, спина отваливается.
Витя посмотрел на Людмилу. В его глазах была мольба: «Разрули».
Людмила встала.
— Конечно. Пойдёмте, я всё распределила.
Она пошла первой. Витя семенил следом, чувствуя неладное.
Людмила распахнула дверь спальни.
Галина Петровна шагнула внутрь и остолбенела. Её взгляд упёрся в ржавую раскладушку со стопкой книг под ножкой, стоящую у самой двери. За ней возвышалась огромная кровать, но на ней лежали стопки тканей и журналов — занята.
— Это... что? — голос свекрови дрогнул.
— Ваше спальное место, Галина Петровна, — спокойно пояснила Людмила.
— Раскладушка?! — взвизгнула Света из-за плеча матери. — Витя, ты же сказал — спальня! Ортопедический матрас!
— Так это спальня и есть, — Люда развела руками. — Самая тихая комната.
Витя побагровел.
— Люда, ты что... — прошипел он. — Какая раскладушка? Мама на кровать должна...
— На кровать? — Люда обернулась к мужу. Лицо её стало жёстким. — На этой кровати сплю я. Это моя спина, Витя. И мой матрас. А поскольку у нас много гостей, пришлось уплотняться.
— А Анна Ивановна где?! — выкрикнула Галина Петровна. — Она небось на перинах?
— Моя мама, — чётко произнесла Людмила, — будет спать в гостиной. На диване.
— А мы?! — Света чуть не плакала. — Мы с Димкой?
— Вы в кабинете. На кушетке.
Тишина. Слышно было, как в кухне капает кран.
— Витя! — взревела Галина Петровна. — Это что за издевательство?! Мы ехали за триста километров, чтобы на этом спать? Ты обещал!
Витя метался глазами между женой и матерью.
— Люда, ну правда... Мама пожилой человек... — заблеял он. — Может, Анну Ивановну... ну...
— Что «ну»? — Людмила шагнула к нему. — На кухню? На раскладушку? Потому что она «тихая и не обидится»?
Витя поперхнулся. Он понял. Она слышала. Всё слышала.
— Ах вот как... — протянула Галина Петровна. — Значит, родную мать — в угол, а тёщу — в красный угол? Подкаблучник! Тряпка! Я тебя таким воспитывала?
— Галина Петровна, — перебила Люда. — В этой квартире хозяйка я. И правила устанавливаю я. Моя мама — такой же пожилой человек, как и вы. И у неё тоже болит спина. Только она, в отличие от вас, никогда ничего не требует. Поэтому она будет спать на диване. А раскладушка вполне крепкая. Я проверяла. Не нравится — в двух кварталах отсюда гостиница «Уют». Номера от трёх тысяч. Могу дать телефон.
Света фыркнула:
— Мам, поехали отсюда! Это дурдом!
— Никуда я не поеду! — Галина Петровна плюхнулась на раскладушку. Та жалобно скрипнула. — Я к сыну приехала! И буду здесь жить! А ты, Витька, — она ткнула в него пальцем с массивным кольцом, — с женой своей разберись! Иначе не прощу!
— Разбираться будем потом, — отрезала Люда. — А сейчас — всем отдыхать. Свет гашу в одиннадцать.
Она развернулась и вышла. Зашла в гостиную, где сидела испуганная Анна Ивановна.
— Дочка, может, не надо так? — прошептала мама. — Я могу и на полу...
— Не можешь, мам. Не можешь. Ложись.
Люда закрыла дверь. Сердце колотилось. Руки дрожали — но не от страха.
Ночью квартира напоминала осаждённую крепость. Из спальни доносились стоны и кряхтение Галины Петровны — раскладушка скрипела при каждом движении. Из кабинета слышался шёпот Светы, которая по телефону жаловалась кому-то на «невестку-стерву». Витя лежал на полу в прихожей, на туристическом коврике — больше места не было. Люда постелила ему плед.
Утром битва продолжилась. Очередь в ванную, толкотня у чайника. Галина Петровна вышла к завтраку с лицом мученицы.
— Всю ночь глаз не сомкнула! — заявила она, хватаясь за поясницу. — Пружина прямо в бок впивалась! Витя, сделай что-нибудь!
Витя сидел над тарелкой с овсянкой, серый и помятый.
— Мам, ну потерпи... Люда сказала же...
— Люда сказала! А ты кто здесь? Мужик или приложение к паспорту? — взвилась свекровь.
Людмила спокойно пила кофе.
— Витя здесь муж. А квартира моя. Ещё вопросы есть?
Вопросов не было.
Три дня они прожили в аду. Галина Петровна демонстративно не разговаривала с Людой, общаясь только через сына: «Витя, передай этой женщине, что суп пересолен». Света закатывала глаза каждый раз, когда Люда проходила мимо. Димка изрисовал фломастером обои в коридоре. Люда молча выдала Свете меламиновую губку: «Оттирай». И Света оттирала — в глазах Люды читалось такое, что спорить было страшно.
На четвёртый день гости засобирались домой.
— Ноги моей здесь больше не будет! — вещала Галина Петровна, запихивая халат в сумку. — Спасибо за гостеприимство, сынок! Удружил матери!
Витя молчал. Помогал сносить сумки, не глядя на мать.
Когда такси увезло родню, в квартире наступила тишина.
Анна Ивановна уехала через час.
— Людочка, ты с ним помягче... — шепнула она на прощанье. — Всё-таки семья.
Людмила закрыла за мамой дверь. Вернулась в кухню.
Витя сидел за столом. Перед ним стояла пустая чашка. Он смотрел в одну точку.
Люда взяла тряпку, начала протирать стол.
— Ты довольна? — глухо спросил Витя.
— Чем?
— Ты опозорила меня перед матерью. Перед сестрой. Унизила.
Людмила остановилась. Посмотрела на мужа. На его редеющие волосы, на сутулые плечи. Впервые за десять лет она увидела не «каменную стену», не «добытчика», а обиженного мальчика, у которого отобрали игрушку.
— А ты? — тихо спросила она. — Ты меня не унизил? Когда обещал мою мать, заслуженного учителя, на раскладушку у мусорки положить?
Витя вскинул голову.
— Я хотел как лучше! Чтобы всем удобно было! Мама старая, ей комфорт нужен! А твоя... она же своя, она бы поняла!
— Она бы поняла, — кивнула Люда. — Она всегда всё понимает. И прощает. А я — нет.
— Это мелочность, Люда. Из-за какой-то кровати... Мы теперь враги с роднёй. Мать трубку не возьмёт.
— Зато спина у неё целая. От тряски в поезде.
Витя встал. Резко отодвинул стул.
— Я к Кольке поеду. Переночую. Не могу сейчас... здесь.
— Поезжай.
Он ушёл. Хлопнула дверь.
Людмила осталась одна. Она оглядела кухню. Грязная посуда в раковине, крошки на полу. Раскладушка в спальне — памятник её маленькой победе.
Победе?
Она села на стул. Внутри было пусто. Ни радости, ни торжества. Только усталость и понимание, что прежней жизни уже не будет. Витя вернётся. Завтра или послезавтра. Приползёт, будет бурчать, может, даже цветы купит. Но трещина пошла. Глубокая.
Он никогда не простит ей этого унижения. А она никогда не забудет «она тихая, на кухне поспит».
Люда встала, подошла к раковине и включила воду. Надо мыть посуду. Жизнь продолжается. Просто теперь правила другие. И в этой новой жизни она больше не будет той, кого можно задвинуть на кухню.
Она достала телефон.
— Алло, мам? Доехала? Как спина? Ничего? Ну и слава богу. Приходи завтра, блинов напеку. Да, одни будем. Совсем одни.
Она нажала отбой и впервые за неделю улыбнулась. Пусть Витя дуется. Пусть свекровь обижается. Главное — мама сегодня спала на шёлковом белье.
Два дня Витя не появлялся. Люда знала — у Кольки, школьного друга, в гараже или на диване ночует. Колька мужик нормальный, но женатый, долго терпеть «беженца» не будет.
На третий день Витя явился. Вечером. Тихо открыл дверь своим ключом. Люда сидела в гостиной, подшивала брюки заказчику. Машинка тихо стрекотала.
Витя прошёл в комнату, встал в дверях. Вид помятый, щетина трёхдневная, рубашка несвежая.
— Привет, — буркнул.
— Привет, — Люда не оторвалась от строчки.
— Есть что поесть?
— В холодильнике суп. Котлеты. Разогрей сам.
Он потоптался. Прошёл на кухню. Зазвенела посуда, хлопнула дверца микроволновки. Люда слушала эти звуки. Жалость? Нет. Презрение? Тоже нет. Скорее, усталость. Как от старой мебели, которую и выбросить жалко, и смотреть на неё уже невозможно.
Витя вернулся с тарелкой супа. Сел на край дивана.
— Мать звонила, — сказал, глядя в тарелку. — Давление скакнуло. Скорую вызывали.
— Бывает. Возраст.
— Ты даже не посочувствуешь? — он поднял на неё глаза.
— Я посочувствую, когда она извинится за «приложение к паспорту». И за хамство.
— Она мать! Ей можно!
— А я жена. И хозяйка этого дома. И мне хамить нельзя. Никому.
Витя отложил ложку.
— Ты изменилась, Люд. Злая стала. Раньше ты такой не была.
— Раньше я была удобной. Как та раскладушка. А теперь пружины вылезли. Колются?
— Колются, — он криво усмехнулся. — Знаешь, Колька сказал, что я дурак. Что бабу свою распустил.
— А Колька эксперт по семейной жизни? У него жена третьего дня к маме уехала, потому что он зарплату пропил.
Витя промолчал. Съел ложку супа.
— Я никуда не уйду, — вдруг сказал он. — И не надейся. Квартира, конечно, твоя, но я здесь прописан. И в ремонт вкладывался.
Люда остановила машинку. Посмотрела на него внимательно. Вот оно. Не любовь, не раскаяние. Расчёт. Ему просто некуда идти.
— Живи, — сказала она. — Только запомни, Витя. Раскладушка теперь всегда будет в спальне стоять. В сложенном виде. За шкафом. Как напоминание.
— О чём?
— О том, что в любой момент на неё можешь лечь ты. Если снова решишь за мой счёт добреньким быть.
Он хмыкнул, но спорить не стал. Доел суп. Пошёл мыть тарелку. Люда слышала, как он старательно трёт губкой фаянс. Раньше бросил бы в раковину. Учится.
Вечером они легли спать. В одну кровать. Спина к спине. Между ними было сантиметров двадцать прохладной простыни, но казалось — пропасть.
Людмила лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
Она выиграла. Отстояла свою территорию, свою маму, своё достоинство. Но на душе было тяжело.
Раньше она думала, что они с Витей — команда. Два сапога пара. А оказалось, что просто соседи. Которые делят квадратные метры.
Витя захрапел. Привычно, раскатисто. Спал спокойно. Его совесть была чиста — он же «хотел как лучше».
Люда повернулась на бок. Закрыла глаза.
Завтра новый день. Придёт заказчица за брюками. Надо купить продукты. Жизнь войдёт в колею. Только колея эта стала глубже.
«Ничего, — подумала она, засыпая. — Мама на перине, я на кровати. А остальное... перемелется».
И эта мысль — спокойная, трезвая — успокоила её лучше любого снотворного.