Продолжение последней главы Кали
А. сел к огню, чувствуя сильное желание согреться и сладкий запах красных роз на столике у кресла. Рыжие трепещущие языки блистали зеленым и золотым, с таинственной нежностью терзая свою добычу, и А. подумал о том, что кто-то, должно быть, только что, за несколько секунд до их появления, подбросил дров в этот огонь. Джулиано тем временем снял черный с зеленым растительным орнаментом шелковый платок, которым накрыта была небольшая птичья клетка на столике у дивана, и А., повернув голову в его сторону, увидел спящую птицу - это был черный дрозд. Здесь было сумрачно и холодно, теперь, чувствуя слабое тепло от камина, он ясно ощущал холод комнаты. Казалось, что толстые каменные стены дышат ледяным воздухом и гобелены эти скрывают разводы инея.
Джулиано, приблизившись к художнику, протянул ему бокал с вином, сделал глоток из своего бокала, поставил его на письменный стол и, сев за стол так, чтобы видеть зимний пейзаж, вздохнул:
- Единственное спасение от этой жары…
Он пододвинул к себе маленький серебряный поднос с кокаином и спросил гостя:
- Хочешь?
- Нет, не хочу… - ответил А.
- Я одобряю каждое твое решение, мой мальчик, - сказал Джулиано, - Ты наслаждаешься камином сейчас, ты доволен тем, что имеешь. Но, как известно, смотреть бесконечно можно только на огонь, воду и еще… на портреты Жанны Эбютерн…
Он улыбнулся обворожительно, А. сидел к нему вполоборота и улыбнулся в ответ.
- Знаешь, А., - задумчиво начал Джулиано, подняв опять глаза к пейзажу, - Художники говорят, что изображают жизнь такой, какой ее видят. Как спорили люди по поводу цвета неба над Темзой у Моне…
- Да, они говорили, что это лишь его выдумка, - вспомнил А. эту историю, которую когда-то, во время учебы в Академии, услышал и трепетно обдумывал.
- Но все же оказалось, что этот цвет реален, - с улыбкой продолжал Джулиано, - Есть такое время суток, когда, при определенной погоде, любой человек может увидеть тот самый редкий цвет неба. Но люди в это время обычно спят. Они утверждали, что он выдумал этот цвет. Хотя, казалось бы, если и так - то разве это преступление? Но люди хотят, чтобы художник отражал реальность, как зеркало. Потом они поняли, что нет какого-то одного объективного зеркала… - он усмехнулся, - Но я совершенно не хочу сейчас уходить в философию, мой мальчик. Она нам не к чему, не правда ли? Все же именно здесь разгадка, в этой истории про цвет неба у Моне… Помнишь, Сезанн мучил своих арлекина и пьеро?... Им пришлось позировать годами!.. Бедные мальчики, наверно, беспрерывно проклинали эту жизнь, пока он писал ту картину.
- Да, у них было по-настоящему много времени на размышления… - тихо сказал художник.
- Или помнишь легенду о том, как Караваджо рисовал мертвого?
- Да, я помню, - засмеялся А.
- Он пригрозил ножом работнику, который отказывался держать мертвеца! - веселился Джулиано.
- Один русский писатель некоторое время жил в конюшне, чтобы узнать повадки лошадей, спал вместе с ними… - сказал А.
- Да, конечно!.. - хитро улыбаясь, продолжал хозяин, - И потому Пикассо дал своей величайшей скульптуре имя той девочки… Но никто не видел в ней красоты, кроме Пикассо… Таким образом, та красота, которую он выразил в камне - лишь его мечта, его фантазия…
Джулиано вынул желтую розу из букета и стал задумчиво, глядя на зеленоватый зимний голландский вечер, обрывать с нее лепестки. Лепестки падали на ковер.
- Пушкин выдумал Татьяну Ларину, - продолжал он, - У нее нет прототипа. Совершенство должно оставаться недоступным. Оно неприкосновенно. Не взирая на это, художники все же стремятся раскрыть эту тайну. Ты ведь знаешь, к чему стремился Модильяни…
- Он хотел, - немедленно подал голос А, - Выразить через форму и краски совершенную красоту. Найти формулу красоты.
Он произнес эти слова спокойно и твердо. Он начал думать об этом еще много лет назад. С одной стороны, он понимал, что идея эта безумна и неосуществима. С другой, он знал, он видел собственными глазами, что Модильяни эту идею осуществил. Портреты Жанны - вот материальные свидетельства. Он понял это, когда впервые рассматривал альбом с репродукциями его картин.
- Неужели ему удалось? - смеясь, спросил Джулиано.
- Что ты хочешь сказать мне?
- Жить после Моди - так же печально, как после Христа, не правда ли? - он весело улыбался, - Ты точно знаешь, что ни ты, ни кто-либо другой никогда не создаст ничего подобного. Никогда не поднимется выше. Нет больших страданий для художника, чем те, которые выпали Модильяни. Одним словом, никому не превзойти его поистине дьявольской гордыни. А ты, мой мальчик, ты не ценишь себя так, как следовало бы. В настоящее время... в мире есть несколько неплохих художников... Но они стары, как мир!.. Им недолго осталось. К тому же, они никого особо не интересуют. Они - отшельники. Так что… роль эту возьмешь на себя именно ты!.. Я знаю, ты никогда не мечтал об этом, можешь не говорить. Но ты ведь не мечтал лишь из гордости… Поэтому… Художник есть жрец. Он совершает жертвоприношение. Ты видишь красоту этих умирающих цветов именно потому, что тебе жаль эти розы… И грустно смотреть на то, как ускользают цвета неба, по мере того как восходит солнце. Но люди не видят красоты твоих картин. При этом магия сюжетов, которые ты выбираешь, полностью завладевает ими. И еще - сложная техника, это они ценят. Вот и весь секрет твоего успеха. Не сомневайся, мой мальчик, ты станешь самым успешным художником в истории!.. Они будут говорить, что Модильяни умер слишком рано и не успел добиться того, к чему стремился, а вот ты - добился этого.
Грустно улыбаясь словам Джулиано, А. покинул кресло у камина и, сев напротив него, пододвинул к себе серебряный поднос.
- Что это за печальное выражение на твоем лице, мой друг? - сказал Джулиано, - Тебя печалит мысль о вечной жизни? Но ты ведь сам не хочешь умирать! Послушай меня - в Томпкинс Сквер Парке есть одна аллея, она параллельна авеню Эй, в центре Парка… Она называется Аллея Мертвых. Ты об этом не слышал?
- Нет, - ответил наш герой, чье сердце странно похолодело от этих слов.
- Там проводят время героиновые наркоманы, там продается героин, и ночью и днем, - объяснил ему Джулиано. - Там ход в царство мертвых. Двадцать долларов за вход. Цена доступная, не правда ли? Даже нищий может себе позволить.
- Должно быть, я всегда обходил стороной это место… - проговорил задумчиво художник.
- Смерть поселилась в Ист-Виллидже, - довольным голосом, но строго заключил Джулиано, пристально глядя на А; затем он сделал глоток из своего бокала, встал, прошел мимо клетки со спящей птицей, проведя кончиками пальцев по серебряным прутьям, и прилег на диван, положив темнокудрую голову на красную бархатную подушку, и накрылся удивительно-старым темным покрывалом с цветочным рисунком.
- Знаешь, Беатриче очень нравилась эта комната, - меланхолично, но весело сказал он, устраиваясь поудобней, - Обычно, возвращаясь домой, я находил ее именно здесь. Или в гардеробной.
Ощутив болезненное воспоминание о той, которая покинула Манхэттен - прекрасное лицо и узор на платье, и неуверенная твердость в звонком голосе, который говорил о любви и свободе - А. прошел к манившей его все это время козетке, расположенной вблизи камина, и, не снимая обуви, как и Джулиано, растянулся на нем, забывая о Беатриче, забывая о том, что на улице лето. Он чувствовал блаженную прохладу зимней ночи и слабый жар от камина, и запахи цветов сперва смешались с древним ароматом гобеленов, а потом исчезли в нем. И слышались лишь звуки огня.
Сон начался с того, что он обнаружил себя в одной из комнат лофта Джулиано - это была квадратная белая зала, где не было ничего, кроме заключенной в белую раму увеличенной во множество раз фотографии лица Даши, которую А. никогда не видел, она висела на стене и занимала большую ее часть, он не мог отвести глаз от изображения. Она смотрела на него так, будто любила больше жизни, будто не перенесла бы разлуку с ним и последовала бы за ним в царство мертвых. Иллюзия, - подумал он, - Джулиано создает лишь иллюзии… Какая-то другая мысль трепетно просилась к свету, но не успела родиться, так как тревожное чувство вдруг захватило его, как холод осеннего ветра, ворвавшегося в комнату; он оглянулся и увидел знакомую анфиладу комнат. Я сплю, и мне снится сон, - понял А. Тем не менее, хоть эта белая анфилада и казалась ему знакомой, он не помнил тех снов, где она фигурировала, она просто напоминала ему о чем-то тревожном. Так же он понимал, что находится в квартире Джулиано, и знал, что в одной из комнат лежит его собственное тело на красной козетке у камина, подложив под голову руку. Он шел через белые комнаты, все были пусты, в полной тишине он прислушивался, анфиладе не было конца - вдали мерцала туманная дымка. Тогда он вспомнил о том, что в лабиринте нужно все время поворачивать налево и рано или поздно выйдешь к центру, и оказался сразу в конце анфилады - перед ним была дверь спальни Джулиано, он отчетливо понял это и, тихо отворив дверь, вошел внутрь, затем дальше в гардеробную, его целью была бархатная коробка с фотографиями. Достав ее из-под дивана, А. стал лихорадочно перебирать фотографии. Он искал одну конкретную фотографию, но не знал, какую. Но в бархатной коробке ее не было. Осознав это, А. тут же бросился к черным створкам шкафа, раздвинул их - перед ним было множество бархатных коробок. Он стал открывать их, высыпая фотографии. Скорее в отчаянии, чем в надежде найти то, что ему так нужно, и опять увидеть забытое лицо. Он был совершенно уверен, что Джулиано владеет и ее фотографией, но, ясно понимая, что ему не найти ее так просто, бросил коробки. Мне нужно проснуться, - думал он и пытался вспомнить, как он попал сюда, но безуспешно и, подняв голову, увидел, что находится уже не в гардеробной Джулиано, а снова в конце анфилады комнат, и перед ним терраса, обрамленная перилами из кристально-чистого стекла, как в Музее Современного Искусства, и, медленно в звенящей тишине подойдя к перилам, он увидел далеко внизу белое пространство пустого холла, и вдруг раздался грохот - в прямоугольных прорезях белых стен по белым лестницам вниз катился огромный шар темно-серого цвета. Картина эта вызывала в нем страдание, завораживала и ужасала, он не мог оторвать свой взгляд от грохочущего шара, пока тот не скатился в самый низ, выкатился на открытое пространство и тяжело остановился, миновав центр. И тут же он и сам оказался внизу, на расстоянии вытянутой руки от шара, в самом центре. Он увидел по ту сторону сплошной стеклянной стены каменный двор и знакомые скульптуры, неподвижную зелень майских растений и, подойдя к стеклу вплотную, он обреченно подумал о том, что этот город за высоким забором пуст. Я здесь один, - понял А. Он отвел взгляд, оглянулся и увидел круглый фонтан в центре белого холла, обрамленного тонкими белыми колоннами, на которых держалась эта бесконечно-высокая прямоугольная белая башня. (Серый шар исчез куда-то, будто его и не было). Подойдя к фонтану, он увидел какой-то предмет на самом дне - это была фотография, прижатая монеткой. Приложив силы, он вгляделся в изображение и понял, что это та фотография Лизы, где она в возрасте пятнадцати лет стоит на Таймс Сквер, а монетка - квотер, посвященный Нью-Йорку. Но лица ее он не мог разглядеть сквозь эту голубовато-серебряную воду, как ни пытался.
- Что там так заинтересовало тебя? - весело спросил оказавшийся рядом Джулиано, как всегда одетый в черное. Изящные рожки на его голове выглядели совершенно обыденно.
А. взглянул опять на дно и не увидел ни фотографии, ни квотера.
- Я заснул и не могу проснуться, - сказал А. безнадежным голосом, - Есть ли отсюда выход?
- Да, выход есть, - с пониманием кивнул Джулиано. - Я могу отвести тебя. Мне это не сложно.
И он улыбнулся так очаровательно, что не оставалось сомнений в том, что он собирается показать что-то страшное.
Смирившись с этим, А. в следующее мгновение уже входил вслед за хозяином лабиринта в комнату с гобеленами, где (чувствуя ужас, стараясь не смотреть в эту сторону) он заметил собственно тело на козетке у камина.
- Сюда, - позвал Джулиано, сдвинув в сторону темный гобелен, позади которого оказалась зияющая чернота,. - Я за тобой.
Герой ступил внутрь: здесь было тесно, вниз вели ступени, стены - вишнево-красного цвета, и по обе стороны узкой лестницы - картины. Это были картины, изображавшие мертвое тело Христа. Он сделал шаг, чувствуя как спирается дыхание, ступил на лестницу, прошел несколько ступеней и понял, что не может выносить этого чувства, не может идти дальше и стал просить Джулиано показать ему другой путь.
- Неужели нет другого пути?! - воскликнул он.
- Ладно, - одобрительно сказал Джулиано, - Пойдем наверх.
А. увидел, что вверх тоже ведут ступени и испытал невероятное облегчение и стал подниматься вслед за Джулиано, который весело помахивал хвостом. Совсем скоро они вышли в темный зал, где не было окон. Мрак сгущался у потолка. На стене висела одинокая картина - Девушка с бокалом шампанского. В стене напротив - белые двери.
- Теперь ты понимаешь, что она не принадлежит тебе? - участливо спросил Джулиано, и, указав на двери, вежливо произнес, - Вот выход. Как видишь, никто не держит тебя.
То ли звук, то ли странный холод исходил от этих белых дверей. А. подошел близко и увидел трещины белой краски, черные щели. Было очевидно, что эти двери давным давно никто не открывал, но, если резко дернуть за позеленевшие от времени тонкие медные ручки, то двери отворятся. И он понял, что там, за ними - бесконечное пространство пустоты, пространство мрака, беззвездная ночь.
- Ты не уверен. Ты не откроешь! - самодовольно заявил Джулиано.
От этих слов А. проснулся.
Дрова в камине давно догорели, слышался шум дождя, шторы были раздвинуты и окна открыты - там вода струилась сквозь фиолетовые сумерки, горела одна настольная лампа, и Джулиано не было в комнате. А. поднялся на ноги, стремясь покинуть волшебную комнату, и когда проходил мимо того гобелена (на нем изображено было изгнание из рая), за которым только что побывал во сне, сердце его билось громко и часто. К квартире было тихо. Миновав несколько комнат, А. вдруг услышал приглушенный женский голос и узнал его - это был голос Беатриче. И не было уверенности, то ли плач он слышал, то ли смех. Он стал прислушиваться, но больше не мог ничего услышать. Он открыл дверь комнаты, где, как ему померещилось, звучал голос - это была спальня Джулиано. И вдруг он вспомнил первую часть сна - как он, в поисках фотографии Лизы (которая во сне была ему необходима, а сейчас была лишь грустным воспоминанием) забрался в шкаф к Джулиано. И настолько искушающей была эта мысль - узнать, существуют ли в действительности бархатные коробки, заполненные фотографиями (среди которых он видел совсем старые, черно-белые, сделанные в прошлом и позапрошлом веках), что он, не удержавшись, прошел тихо в гардеробную, но в тот момент, когда он уже хотел раздвинуть блестящие черные створки шкафа, он неожиданно ощутил прикосновение к плечу и услышал веселый голос:
- Что ты здесь делаешь?
Джулиано довольно улыбался. Он, казалось, был рад тому, что А. не смог преодолеть искушение и нисколько не винил его в этом. Одет он был по-домашнему - в пижаму из синего шелка.
- Думаешь, я не знаю, какие сны тебе снятся? - еще хитрее улыбнулся хозяин, - Но осторожней! Похоть знания доводит людей до ужасных страданий! В конце концов, неужели ты не помнишь историю с зеркалом мудрости?..
Говоря это, Джулиано уводил своего друга подальше от своей коллекции - в столовую. По дороге он напомнил ему о том, как странствующая душа рыбака достала для него зеркало мудрости, но тот отказался от обладания им, и А. признался, что его всегда волновала эта тема с этим зеркалом, но, в действительности, он никогда и не хотел глядеться в него.
- По крайней мере, красота значительно ценнее мудрости, - сказал художник.
Они выпили кофе и позавтракали бэйглами с рыбой из Russ and daughters, поговорили о том, как грустно просыпаться после заката, и о том, что в дождь Нью-Йорк выглядит жалко, затем восхищались натюрмортом Сезанна, который висел на стене в столовой, и А. отправился домой.
На улице пахло водой. Этим вечером людей на улице было мало, а те, что встречались иногда, казались чудовищно-пьяными. Все такси были заняты такими кампаниями. Те, что блуждали по улицам, закрывались от дождя большими разноцветными зонтами. Манхэттен веселился даже в дождливую ночь с понедельника на вторник, и А. с удовольствием представил, глядя на яркие окна домов, как в чуть ли не каждой квартире сейчас принимают гостей, как там звучит жизнерадостная музыка и люди веселятся. Он проверил звонки на телефоне и не нашел ни одного пропущенного от Анны, но множество - от Элизабет.
Как давно я видел Мартина последний раз? - попытался спросить себя художник. Ему казалось, с того утра, когда они стояли напротив Сильветт, прошло множество дней. Так же сложно ему было вспомнить, когда открылась его выставка. Он осознал, что совершенно потерян во времени. Он не знал ни дня недели, ни числа. Не знал даже, май сейчас или уже июнь. И вспомнил, как Мартин спросил его, какой сейчас год.
Это лучшие мои работы, - думал А., - Портрет Мартина. Портрет Лизы. Портрет Юлии. Все ню тоже хороши, но некоторые значительно хуже. И мужские портреты. Все портреты. Но все же - портреты Мартина и Лизы… Они лучшие. Они отличаются.
И ему так хотелось вернуть портрет Лизы, снова видеть ее во сне, но по-прежнему А. не мог понять, когда же началась и когда закончится наконец выставка его картин в Моме. А когда появится Мартин, - думал он, - я, наверное, упаду в обморок.
Так отчаянно наш герой мечтал снова увидеть его живым и беззаботно-улыбающимся. И хотелось обратиться к звездам, или пойти сейчас же к Сильветт… и просить ее о том, чтобы Мартин вернулся. Но А. не пошел к Сильветт, он с грустью отбросил эту мысль.
Подойдя к двери своей квартиры, он услышал многоголосый женский смех и понял, что у Анны в гостях подруги.
Весь вечер он провел в этой компании, Анна была несказанно счастлива. Подруги ее были смущены. Лаймы не было. Они относились к новой жизни Анны - как к чему-то сказочному, удивительному, наш герой казался им самым желанным женихом на свете (а та, которая до сих пор оплакивала свой несбывшийся роман с почти незнакомым человеком, с грустью подумала, глядя на А.: “Почему не меня он рисует и не со мной живет? Разве я хуже Анны?”)
Затем все они отправились в клуб, а он отказался, сказав, что ужасно хочет спать. Закрыв за ними дверь, он окинул взглядом гостиную, заставленную тарелками с недоеденной едой, бокалами с недопитым шампанским, огромный букет розовых роняющих лепестки роз в центре стола, разбросанные на полу зеленые подушки, пустые бутылки, догорающие красные свечи. Он принял кокаина и сделал этюд масляными красками.
В течение всей ночи А. пытался браться за множество дел (мыть посуду, читать Оскара Уайльда, смотреть (в который раз) Мечтателей Бертолуччи...), но мешало ему сильное беспокойство, и он бросал очередное занятие. В итоге он лег в постель и, взяв с собой планшет, листы и карандаш, стал рисовать цветочные узоры. Это занятие приносило облегчение и, не дождавшись рассвета, он заснул, отложив рисунки в сторону, совсем скоро вернулась веселая пахнущая клубом Анна.
Он тут же встал (не имея даже приблизительного понятия о том, что ему снилось - он помнил лишь сладость забвения) и почувствовал себя так, будто хорошо выспался. За окном птицы пели о любви к солнцу, звали прогуляться по утреннему Манхэттену.
Они вместе выкурили два косяка и Анна, пошатываясь, отправилась в ванную, а потом спать. Еще некоторое время А. посидел на террасе, разглядывая огромные белоснежные облака, после чего отправился в мастерскую.
На асфальте еще виднелись мокрые места, но на его глазах они высыхали. Воздух был свеж, а солнце ужа начинало быть жгучим. Нью-Йорк выглядел идеально-чистым. Прохожие были полны энергии, полны надежд и предвкушений на этот день, особенно женщины. Наш герой размышлял, пересекая утренний Манхэттен, о забвении. Где все забвение вещей в ладони лотосова стебля покоится, - вспомнил он слова Цветаевой. И вспомнил глаза Курта Кобейна, и крик Высоцкого: “Спасите наши души!”, вспомнил о предостережениях Булгакова, вспомнил о том, как умер Джим Моррисон, вспомнил о том, что и Модильяни в минуты отчаяния отправлялся в опиумные миры, и так многие прекрасные жители того бодлеровского Парижа. И несколько умов, любовников безумья… - его слова показались вдруг такими ясными, такими простыми.
Не смерть тела, смерть души! - понимал А.
Размышляя об этом страшном наркотике, визуально он не представлял себе его как порошок. Он видел цветок - цветок зла. Он видел маковые поля, бескрайние. В лучах яркого солнца. Та страна, в поисках которой гибнут прекраснейшие из людей.
Он знал, что этот цветок обманчив, он создан для того, чтоб завладевать душами, сводить с ума. И все же он ощущал, что и ему притягательна мысль об этом цветке. И разве желание забвение - не единственное мое желание? - спросил он себя самого. И в этот момент он вспомнил слова персонажа фильма Бергмана Лицо: когда я понял, что умер, меня охватили ужасные видения. Понимание было неожиданным и страшным. И А. ощутил - какой-то нематериальный ледяной ветер охватил его, и за секунду страшные мысли померкли и он упал на колени, а затем в самую глубину тьмы.
Он очнулся в следующий миг. Вокруг были люди. Он тут же вспомнил, что упал в обморок, переходя дорогу у Астор Плэйс, здесь он по-прежнему находился, но уже не на проезжей части, а на пешеходной, около входа в метро. Ему это ужасно не понравилось и он поспешил сбежать от обступивших его людей.
А. был ужасно напуган тем, что так внезапно потерял сознание, хоть и понимал, что всему виной мысль, которая обмороку предшествовала. Кроме того, чуть только из виду скрылся черный куб и он вступил в пределы Ист-Виллиджа, он понял, что чувствует невыносимую слабость. Желание лечь на землю было мучительным. Он хотел купить воды, но даже на это не было сил. Но когда он добрался до своего блока, то радостно почувствовал, как слабость отступает. Пели птицы, мексиканец поливал асфальт водой из шланга, кафе было заполнено завтракающими. Он сел на лавочку под деревом и подумал о том, как прекрасен этот мир, как красива эта жизнь, и как страшно было бы умирать.
Именно сейчас он подумал о том, что мысль о самоубийстве нужно тщательно обдумать.
В любом случае, - размышлял он, - я в любой момент могу покинуть этот мир, и не нужно для этого особенной смелости - просто отправиться к тем, кто собирается и днем и ночью на той аллее в центре парка.
Мысли его вдруг очень прояснились. Все же он чувствовал сильную усталость. Ему хотелось принять кокаина, но он опасался, что это может подействовать негативно. Он зашел в мастерскую, выпил стакан воды, открыл все окна, лег на диван и лежал без движения, думая о собственной смерти, несколько минут. Пока не заснул крепким сном.
Он увидел самого себя: тот человек работал над какой-то скульптурой в своем саду, лица его он не видел, так как стоял за его спиной и в некотором отдалении, в дверях дома, но точно знал, что этот человек - он сам.
А. испытывал неприязнь к этому человеку, и с завистью заметил невероятную уверенность его движений, и сильно захотелось ему заговорить с ним, крикнуть что-то. Все же А. знал, что не хочет видеть выражения его лица и слышать его голос. И повернулся, чтобы войти обратно в дом. И проснулся.
Яркое солнце свидетельствовала о том, что он спал совсем недолго. Он чувствовал себя по-прежнему изможденным, разбитым, растерянным. Он несколько минут постоял под горячим душем, оделся в чистое, еще некоторое время полежал на диване и отправился за завтраком. После он принял кокаина, не смотря на опасения.
Интересно, что будет со мной, если этот кокаин окажется лишним? - с любопытством безразличия подумал он, делая две крошечные дорожки. Небольшое количество кокаина оказало значительно действие. Он встал с колен, огляделся и понял, что бессилие кончилось. Он снова чувствовал себя совершенно здоровым. Какая ужасная иллюзия, - подумал он, - В действительности мое тело нуждается в отдыхе и пище, но этот блестящий порошок дает иллюзию того, что я могу отправиться сейчас гулять по Ист-Виллиджу. И жизнь без него для меня невозможна.
Пришла в голову идея опять услышать ту прекрасную песню о смерти, и, предчувствуя наслаждение, он включил ее. Сидя в кресле, он ощущал каждое слово как величайшее утешение, и шмель опять кружился над кустами, перелетая от цветка к цветку.
Весь день он провел в мастерской, но ничем не занимался. Он слушал музыку (Джона Леннона и Ричарда Эшкрофта, Марию Каллас и U2, Бьорк и A-ha, Radiohead и Рахманинова в исполнении Горовица, и Остров мертвых Рахманинова, и К пламени Скрябина), часто взглядывал на портрет Мартина, думая так: все дело в модели! И еще постоянно возвращался мыслями к идее написать автопортрет. Она пришла к нему как-то сама по себе, он гнал ее, но она не отступала. И к тому моменту, когда за окнами стемнело, он решил обязательно на днях купить подходящее зеркало.
Он включил свет, и захотелось вдруг проверить почту. В своем ящике он нашел письмо от Юлии:
Как давно ты мне не пишешь. Догадываюсь, что жизнь твоя еще сильнее изменилась. Я сейчас в России, в Питере, здесь белые ночи и все время вспоминаю тебя, когда гуляю по Фонтанке. Я, конечно, читала много о твоей выставке, и видела фотографии. Как сильно ты изменился. Я знаю, что тебе, конечно, надоело это слышать, не я одна говорю, но мне кажется, тебе очень важно понять это. Дело в том, что теперь я вижу в твоем лице то, чего не замечала раньше. Так сильно я недооценивала твои тщеславные устремления, искренне думала, что ты никогда не покинешь ту темную квартиру, мимо окон которой я вчера проходила. Я уже говорила тебе это, но опять пишу именно потому, что твое решение остаться в Нью-Йорке меня так поразило. Я думала, ты другой человек. Но ты, конечно, понимаешь, что я и не думала осуждать тебя, а, наоборот, мечтала о том, чтобы тебя соблазнил этот остров. Я знаю, что покинуть его непросто (разве что на пару дней, но это так тяжко!), но когда-нибудь ты вернешься обратно. Твоя история - это путешествие, но любое путешествие - это история о возвращении домой. А сейчас, как мне кажется, тебе следует написать автопортрет. И писать автопортреты периодически. Знаю, что тебе давно надоели мои советы, но они ведь верные. И я знаю, что ты на письмо не ответишь, но совету последуешь. С ню было точно так же. Честно говоря, меня восхищает мысль о том, какое будущее ждет тебя, такой успех. Ты сам еще не понимаешь. Это только первая выставка в Нью-Йорке, а их будут - сотни!!! И по всему миру. В России о тебе уже пишут такое, что читать жутко - одна зависть. От знакомых я слышала, что кто-то уже скупает твои ранние картины. Все это мелочи. Но из мелочей-то все и состоит. Именно эту жизнь мы все, все, кто тебя любит, воображали для тебя. Конечно, жизнь эта ничем не лучше любой другой, но все же мы хотим видеть тебя в венке, а не в нищенских одеждах.
Переживая нестерпимые чувства, он перечитал письмо трижды, пока чувства не померкли, сменившись почти что безразличием. За окном визжали машины и люди, ночь разгоралась. Влажный ветер влетал в окно. А. принял кокаина и решил отправиться в гости к Джейми и Элизабет.
У них дома он провел несколько часов. Помимо него были и другие гости (две девушки и бойфренд Джейми), но друг с другом почти никто не разговаривал - все внимание было на него. Джейми первый час молчал от радости, а потом страстно расспрашивал А. о живописи, о том, как создаются картины. Элизабет первое время говорила много. Пыталась узнать что-либо про Анну, предлагала заключить пари на поцелуй, утверждая, что Мартин не появится на завтрашней оргии.
- Только на следующей, - сказала она.
Говорила о своем портрете (о котором А. совершенно забыл), часто ругалась, громко и нервно смеялась. Он чувствовал симпатию к этой несчастной, в ее лице была красота умирающей, уже почти мертвой. Но все же она была еще жива, и больная душа лихорадочно сверкала в ее глазах.
После трех он уехал. Дома его встретила истерически-радостная Анна и сообщила, что сегодня получила чек от Джулиано. Сумма была значительной. Она не могла поверить.
- Я так счастлива! Я так счастлива! - говорила она, - Я подумать не могла, что он такой щедрый человек!
Затем она испугалась немного от мысли о том, что ее финансовая независимость может не понравиться А., поэтому Анна воскликнула:
- Теперь ты будешь точно знать, что никогда мне не нужны были от тебя деньги! Только ты. И все деньги у нас будут общие!
- Лучше все сразу потратить! - с улыбкой ответил А. - Все, что получила. Он все равно даст еще. Еще больше.
- Теперь не сомневаюсь! - сказала полностью успокоенная его словами Анна.
Приснился ему этой ночью залив Нью-Йорка: черная вода, полный штиль, ни одного фонаря, ни одного источника света, и увидел он, как на горизонте возникли черные корабли, стремительно они приближались, излучая мрачное сияние, и А. разглядел молчаливых людей на палубах, узоры на бортах и скульптуры, венчавшие носы кораблей, и это были ужасные изображения.
На этот раз А. проснулся без крика, тихо встал, Анна спала в лучах утра и не проснулась.
Я буду заниматься картиной оргии, - думал он, сидя на террасе, щурясь на солнце, - Это отвлечет меня от всего остального.
Он отправился завтракать, потом в мастерскую, но чувствовал беспокойство, не дававшее ему писать (картину кошки он забросил, воспоминание о мексиканце и цветочной лавке было печальным). Он отправился покупать зеркало для автопортрета, побывал во многих антикварных магазинах, но так и не нашел подходящего.
Он пообедал куриным супом в пуэрториканском ресторанчике и, вернувшись в свой английский подвал, крепко заснул. Очнувшись во мраке, он попытался сразу же вспомнить сон и понял, что опять только темнота ему снилась. Или может быть, - подумал он, - вернее, совершенно точно, мне снилось что-то ужасное, что-то невыразимое, какой-то один и тот же ужасный сон пустоты.
Он включил свет и Йена Кертиса. И стал собираться ехать на оргию.
Приехал он на три часа раньше. Черные служанки все передвинули и расставили так, как ему хотелось, поменяли цветы (были темно-красные розы, а он потребовал желтые), частично сменили ковры, А. долго занимался шторами (красными) - расправлял их, отходил посмотреть, и опять менял что-то. Потребовал заполнить стол рядами тонких белых свеч, а другой - бокалами с шампанским. Гости уже начали собираться, а художник все переходил от букета к букету, поправляя цветы. Затем он расставил служанок.
Элизабет наблюдала за всем этим молча и зло, а Джейми, как всегда, восторженно. Гости беспокоились. Хозяйка нервно кусала губы и все время поправляла прическу, предчувствуя - Мартин не придет, оргия не получится.
Художник поймал себя на мысли, что не сомневается в том, что Мартина не будет. Более того, он не мог себе представить этого - чтобы Мартин появился в дверях. И тогда к нему пришла идея, несколько секунд он обдумывал ее и принял. Он стал делать эскизы комнаты. Джейми сел рядом на диван и спросил, не помешает ли он, если будет смотреть. Элизабет развлекала присутствующих, угощая наркотиками и шампанским.
Уже в такси, по дороге домой, он разглядывал лица своих моделей, которых он покинул прежде, чем они успели понять, что он не будет присутствовать на оргии.
Чувствовал он воодушевление. Он легко заснул (раньше Анны, которая этому очень удивилась, заподозрив очередную измену), проспал десять часов, проснулся в отличном настроении, но снов не помнил. Ему не терпелось начать работу масляными красками.
Последующие три недели А. усердно работал над картиной, позабыв обо всем. Он сделал красный грунт. В тот день к нему в мастерскую заглянула Кристина с новым молодым мужем, и тот сфотографировал А. на фоне огромного красного полотна (впоследствие эта фотография стала знаменитой). Он просыпался рано утром и пешком шел в Ист-Виллидж, обратно тоже ходил пешком. Часть времени проводил в гостиной Элизабет и Джейми. Он договорился с некоторыми из присутствовавших на первом сеансе, чтобы они позировали для него. Видя его замысел, Элизабет сказала, что это вообще не то, что она воображала, но это действительно красиво. Он нашел молодого натурщика по объявлению и заплатил ему за несколько часов, чтобы реалистично написать некоторые детали.
Он засыпал, чувствуя умиротворяющую усталость, и почти забросил свой блестящий наркотик. Ел он по-прежнему мало, но не замечал этого. Не замечал того, как быстро утро сменяется вечером, и привык окончательно к совместной жизни с Анной.
Она заботилась о всех бытовых вопросах, каждый день ходила тратить свои деньги, провела вместе с Вивьен первый кастинг (по этому поводу Джулиано сказал, что никогда не видел большей жестокости, и что Анна далеко пойдет). Она поменяла свой гардероб почти полностью. Теперь она выглядела сдержанно, но ярко. И значительно старше. Она и сама сказала:
- Я решила поменять стиль. Мне же все-таки двадцать пять лет, а не восемнадцать. Но зато все будут видеть, что у меня есть деньги, что я в этой жизни чего-то добилась.
А. с жалостью выслушал эти слова.
Однажды она завела разговор об отношениях, в котором сказала:
- Ты смотришь на меня с безразличием.
Он ничего не ответил, и Анна воскликнула:
- Так значит, никогда? И я смириться должна?
- Мы ведь отлично живем сейчас, разве нет? - сказал А. - Мы прекрасно живем вместе. Мы можем жить вместе многие годы. Хоть всю жизнь. Давай лучше найдем нам новую квартиру побольше.
Анна заплакала. Она говорила о том, что любит именно его, и что с первого взгляда, тогда в Томпкинс Сквер Парке, поняла, что перед ней человек, который сыграет главную роль в ее жизни, и ужасно боялась этого. Говорила, что не позвонила ему именно потому, что боялась разочарования. Именно из-за того, что он так сильно ей понравился. И что ей не нужен никто другой, и никогда она не взглянет ни на кого. Что он ей нравится во всем. И что она всю жизнь запрещала себе мечтать о том, что когда-то появится человек, который изменит ее жизнь, как это сделал он. Анна была красноречива. Но А. понимал, что это лишь фальшь, лживые слезы. Все же и искренние тоже, но он чувствовал, что она плачет сейчас только из жалости к себе.
В эти три недели он почти не видел снов, только: как Анна разбила сахарницу, детский праздник в загородном доме Лили, где он часто бывал, а остальное - какие-то аморфные обрывки.
И вот рано утром ему позвонили из Момы (от звонка он проснулся) и пообещали сегодня во второй половине дня доставить картину Девушка с бокалом шампанского. После завтрака с Анной он отправился гулять по даунтауну.
Солнце становилось все безжалостней. Он поел в ресторанчике в Нижнем Ист-Сайде и направился в мастерскую. Но, добравшись до перекрестка авеню Эй и шестой улицы, неодолимое желание повлекло его вправо - он шел к тому Саду, мучительно стараясь почувствовать, открыт ли он.
Он все замедлял и замедлял шаг, а когда подошел совсем близко, то понял - калитка, увитая плющом, закрыта. Но все же он протянул руку - и она скрипнула и отворилась.
Внутри так ярко пылало солнце, улицы Нью-Йорка виделись теперь сумрачными, как почерневшее золото. Здесь солнце было прозрачным, и трепетали травы, полные насекомых, дрожали цветы.
А. медленно прошел вглубь сада, зашел в беседку, деревянную беседку с остроконечной крышей в самом центре Сада. Она была такой тесной, что больше двух человек здесь не уместились бы. Он посмотрел вверх - множество паутины и связка ключей. Он взглянул в сад, и эта солнечная пустота вдруг ясно поведала ему о том, что красота существует сама по себе. Она существует, даже если никто не видит ее, никто не замечает.
По дороге в мастерскую он купил очень много разноцветных тюльпанов. Долго и с большим удовольствием составлял букет. Несколько цветков еще лежали на столе, когда в дверь постучали.
Ему не верилось, что картина вернулась. Восторженно он рассматривал ее, оставшись один, повесил на стену рядом с портретом Мартина. (Ню Анны к этому моменту уже находилось в доме Томаса Райта.)
С наступлением ночи домой он не пошел. Он допоздна работал над картиной оргии, ближе к рассвету лег на диван, укрылся пледом, пять минут слушал биение сердца и заснул.
Как же был опустошен и разочарован наш герой следующим утром, когда очнулся, понимая, что ему не снилось ничего. Портрет Лизы висел на стене в ярком солнце, беспорядок комнаты, пустота, звуки ужасной музыки со стороны Томпкинс Сквер Парка.
Спустя два дня он решил разместить портрет Лизы на стене в гостиной.
Он воплотил эту идею в жизнь, пока Анны не было дома. Когда она вернулась, то с порога сказала:
- Я не буду жить с этой картиной!..
С Анной случилась настоящая истерика. Она кричала:
- Я на все готова пойти! Только не это, ты слышишь?! Если ты будешь бить меня! Приводить сюда своих моделей! Но эту картину я не буду терпеть! Не буду!!!
Но А. спокойно сказал, что картина будет висеть в гостиной. И тогда Анна с шипением произнесла:
- Я ненавижу тебя на самом деле!.. Ты все разрушил! Всю мою жизнь!!! Я уже не помню, какой я была! Ты просто ничтожный помешанный на себе человек! Пока эта девушка была жива, она была не нужна тебе! Стоило ей умереть, и теперь ты упиваешься своим страданием! Думаешь, это не видно со стороны? Ты не любишь никого, и свое великое горе ты высосал из пальца! Просто больная девочка упала с балкона во время приступа! Что нам теперь - молиться на эту картину? Каждый день мимо со скорбным лицом ходить?!
А., стараясь внешне быть невозмутимым, неспешно зашнуровывал свои конверсы. Он был уверен, что Анна смирится и с портретом Лизы. В этот момент ему хотелось только одного - уйти подальше, не слышать этих криков.
Ночь он провел в мастерской за работой. На рассвете поел и заснул. Снов не помнил, но чувствовал себя хорошо и планировал весь день работать. Так как проснулся он поздно, то решил отправиться в ресторан напротив антикварного с зеркалами, рассчитав, что он уже открыт.
Он не был здесь ни разу за все это время. Когда он попросил счет, пожилая женщина спросила его:
- Где же ваш друг, тот молодой человек? Он мне очень запомнился. Очень красивый человек. Удивительно…
- Он на время уехал, - ответил А.
И тут вдруг он увидел женщину, проходившую мимо, которую бросился догонять - это была Бетси Фокс. Ему даже вспомнилось имя. Это была та самая соседка Мартина, поклонница картин А., с которой он когда-то ехал в такси.
- Простите, Бетси… - сказал он, грубо схватив ее за плечо.
Она гневно взглянула, но тут же улыбнулась:
- Oh, it’s so nice to see you!
- Вы ведь знаете Мартина?! - сразу спросил он, - Вы знаете, как его найти?
Лицо ее внезапно омрачилось - как только она услышала имя.
- Это так печально… - в ее глазах застыло что-то серое и холодное, брови трагически изогнулись, и ярко накрашенный рот полураскрылся - она никак не могла решиться произнести это, - He is… he is not alive anymore… Это такая ужасная, ужасная история!.. Моя подруга до сих пор не может прийти в себя!..
И она рассказала ему: как Мартин познакомился с ее подругой, украл ключи, а когда та уехала по делам в Европу, он поселился в ее квартире и сказал соседям, что она ему разрешила.
- Он был таким милым… - говорила Бетси, будто оправдываясь.
Когда хозяйка квартиры вернулась, то обнаружила в своей постели его мертвое тело.
- Она думала, что он еще жив! - с нервным всхлипом пожаловалась Бетси, - Но нам сказали потом, что он умер за несколько часов до этого!..
- Когда? - спросил он.
- Может, месяц назад… Бедный мальчик…
- Но от чего?
- Наркотики! - в страхе произнесла она негромко, и повторила, - Наркотики…
В зеркалах, красиво расставленных у входа в антикварный магазин, отражалось солнце, и белый дом, и Бетси с А. Пели птицы.
И он понял, что ему необходимо отправиться прямо сейчас к той женщине, у которой жил Мартин. Бетси не посмела противиться. В такси, проезжая по раскаленным улицам, он чувствовал себя так, будто очень спешит, будто есть еще шанс застать его живым и услышать от него хоть слово. Запомнились ему мелькающие в окне деревья Центрального Парка, сквозь которые очень ярко светило солнце. И то, как такси свернуло на ту улицу, которая была ему знакома. Он жил здесь недолго в самом начале. Те самые браунстоуны, тот самый райский уголок Верхнего Ист-Сайда. И только тогда он понял, что встреча невозможна, что они разминулись во времени.
Он расспросил ту, которая нашла его тело, и она, периодически прерываясь на слезы, рассказала, что впервые увидела его на вечеринке Vogue. Потом, спустя несколько месяцев, они встретились на другой вечеринке, провели вместе два дня, и он не хотел с ней расставаться, но ей нужно было уехать. Это была эффектная итальянка лет тридцати, но сейчас она выглядела плохо, так как плакала.
- Его вещи? - спросил А.
- Они до сих пор здесь… - она указала ему на два чемодана от Louis Vuitton, она так и не решилась их выбросить, и прибавила, - Его родители отказались забирать…
- Родители?!
- Да, они забрали его тело, - сказала она, - Специально приехали из Швейцарии. Очень… неприятные люди… В них что-то… мерзкое…
Он спросил, как она нашла его родителей, и та ответила, что знает его бывшего бойфренда-фотографа, а тот знал его агента.
- Так значит, он работал в фэшн? - спросил А.
- Конечно… Он же должен был стать супермоделью! Но он все потерял…
И она опять стала плакать.
А. вдруг понял, что непременно должен забрать с собой вещи Мартина. Итальянка была не против. Уже стоя на пороге, он спросил его фамилию. Швейцер, - сказала она.
Из окна такси он смотрел, как гаснет Манхэттенский вечер. Невыносимое чувство, невыносимое чувство не давало ни о чем думать. Мог он только смотреть на зеленое золото неба, последнее, меркнущее на глазах, вдыхать горький воздух и вспоминать красоту исчезнувшего.
Когда он вытащил чемоданы из такси, то взглянул на то место, где в тени колыхались папоротники и цветы. Казалось, природа поглотила когда-то лежавшее здесь тело.
Он затащил чемоданы наверх и постучал в дверь. Но никто не открыл. И за дверью было тихо. Когда он открыл ее своим ключом, то сразу ощутил неприятный запах и какую-то опасность.
Заметил странный беспорядок. Занес чемоданы, закрыл дверь. И вдруг он увидел - портрет Лизы был почти полностью залит черной краской, и банка стояла тут же на полу.
Он все понял, огляделся еще раз, заглянул в спальню - там был страшный беспорядок. На кухне на столе, рядом с грязной посудой, лежал раскрытый дневник Лизы. Он пролистал его - каждое слово было зачиркано черной ручкой, а в конце той же ручкой было написано:
Я желаю тебе ужасных мучений
Ненавижу тебя и ненавижу тот день, когда мы встретились
No love lost, - подумал он, положил тетрадь обратно и отправился в ванную за кокаином, но его там не было. Он взглянул на унитаз и понял - так и есть, она высыпала его туда. Пойду в мастерскую, - решил он, - там проведу ночь. Он вышел из ванной и вдруг взгляд его упал на серебристо-желтую маленькую коробочку на верхней полке. Он не знал, по какой причине она так привлекает его, и, следуя мимолетному, но такому сильному желанию, встал ногами на кресло, достал ее и открыл - там лежали грибы.
Он вспомнил Голди. Должно быть, они очень долго лежали где-то в квартире, потом их нашла Анна и поместила сюда, - понял он. Еще он подумал, что за это время грибы потеряли большую часть хая.
Он отправился на кухню, поставил чайник, сел напротив залитой черной краской картины, долго смотрел, потом налил в чашку кипяток, вынес на террасу, чтобы остыла немного, в течение нескольких минут наблюдал за тем, как густеют сумерки. Воздух опять казался горьким, отравленным, невыносимым.
Затем он заварил грибы и, глядя на черные разводы на портрете, выпил тухловато-горький чай и съел разбухшие грибы. Накинул зеленый пиджак, повесил на шею шнурок с ключами и вышел из квартиры.
Оказавшись на улице, он ощутил легкий озноб. Еще внутри что-то как будто подрагивало. Он дошел до ближайшего дели и купил воды, продолжая видеть перед собой черную краску. Когда он выходил из магазина, мусульманин-продавец окликнул его тревожно:
- Are you ok?!
- А что такое? - удивился А.
- No… nothing, man… - как-то странно глядя ему в глаза, ответил продавец.
Выйдя на улицу, А. попытался найти на небе луну, но ее не было. Темно-голубые облачка проплывали по серо-синему небу, сумерки продолжали уплотняться, жар шел от земли, слабый влажный ветер, сильный запах цветов.
Он медленно шел по Вест-Виллиджу и курил сигарету. К тому моменту, когда окончательно наступила ночь, он оказался на перекрестке Бликер и Кармин-стрит - у входа в треугольный сквер, где было множество людей вокруг маленького фонтана. Здесь он когда-то увидел индианку. Зачем я живу? - думал он, - Какая смешная история!.. Зачем мне этот город? И зачем долгая жизнь? И если бы просто долгая - тогда это еще можно стерпеть, но вечность невозможно вытерпеть. Все покидают меня. У всех есть причины.
И вдруг он ощутил, как какая-то сила толкнула его и он упал, выронив бутылку с водой. Он тут же поднялся на ноги, чувствуя сильную боль в колене, и поспешил, слыша, как быстро забилось сердце, опуститься на траву. Некоторые люди бросали в его сторону любопытные взгляды. Тут же захватило дыхание, казалось, душное небо спустилось на землю. Запах травы вдруг показался немыслимо-опьяняющим. Должно быть, - понял он, - это какие-то особенные грибы, а я к тому же давно не ел грибов.
Эта мысль его вполне успокоила и он встал, закурил новую сигарету и отправился куда глаза глядят - вверх по Бликер. Несколько раз он сталкивался плечами с проходящими. Они вскрикивали, а он притворялся, что не замечает, и быстро, чуть пошатываясь, шел дальше. Стремительно уже сгущалась ночь, но здесь, в Вест-Виллидже, небо еще хранило зеленоватое мерцание погибшего солнца.
На огромном перекрестке с седьмой авеню А. окинул глазами открывшуюся картину. И внезапно ощутил сильный холод. По телу прошел озноб. Такой ужасающей была эта картина - все эти люди и сигналящие желтые машины под раскинувшимся сумеречным сине-серым небом. И крики людей звучали для него так нестерпимо, что хотелось закрыть уши. Он опять пытался найти глазами луну, но ее не было.
Мне нужно идти домой или ехать в мастерскую, - подумал он, - Со мной что-то не так. Опасно в этом состоянии ходить по улицам. Я собирался в мастерскую, зачем же я иду непонятно куда?..
Он поднял руку и тут же поймал такси. Садясь внутрь, понял, что не помнит название собственной улицы. Сказал водителю название соседней. Ехать было совсем чуть-чуть, и через минуту он оказался рядом с домом, и только выйдя из такси, чувствуя прежний холод и головокружение, он спросил себя: зачем же я не в мастерскую поехал, а сюда?.. Перед глазами вспыхнули черные разводы на портрете Лизы и ужасный хаос ненависти в его доме, который устроила на прощание Анна.
Когда он подошел к своему крыльцу, то, к своему ужасу, обнаружил, что шнурок с ключами не висит на его шее. Он устало опустился на ступени. Затем его вдруг оживила мысль о том, что нужно зачем-то вернуться на тот перекресток. И быстрым шагом он отправился в сторону Бликер, озираясь вокруг - он будто впервые увидел Вест-Виллидж, весь этот фальшивый праздник на улицах, это тусклое небо над ним, эти искаженные восторгами лица, эти ничего не видящие глаза прохожих. И особенно женщины казались ему уродливыми, отвратительно-радостными, похожими на больных обезьян. И когда он достиг того перекрестка (совершенно забыв о том, куда идет и зачем), битком набитое молодыми женщинами такси с ужасным визгом ударило по ногам. При этом боли он никакой не почувствовал, а только силу удара. И никакого страха, только удивление.
Он каким-то образом еще и удержался на ногах. Испуганный таксист-мусульманин высунулся и стал что-то злобно кричать. Не обращая внимания, А. пересек Бликер и двинулся дальше - вверх. Его совершенно не интересовало случившееся - мысли его заняты были воспоминанием о том, как Мартин сказал, что рассматривал те рисунки - ужасные рисунки иррационального города, города безумных богов, представшего во сне перед художником. Рисунки, которые кроме него никто больше не видел. Более того, сам автор не вполне верил в их реальность. И мучительными до бреда были эти мысли о городе бессмертных богов. И его бросало то в жар, то в холод. И перекрестки мелькали, и люди визжали, и запахи их духов были омерзительны герою.
Но в какой-то момент он остановился - он вспомнил о том, что ему нужно в мастерскую, и что он потерял все ключи от всех дверей. И он спросил себя: где я нахожусь? И взглянул на зеленую табличку - белые знаки свидетельствовали о том, что он на перекрестке одиннадцатой улицы и четвертой улицы. Ему стало невыносимо смешно, и даже весело. Он засмеялся, не обратив внимания на косые взгляды прохожих.
Дело в том, что в этой части Вест-Виллиджа четкие пронумерованные параллельные друг другу улицы вдруг сходят с ума и четвертая, которая, как и все остальные, тянется поперек острова, вдруг круто поворачивает и пересекается с девятой, десятой и тринадцатой. А. хорошо знал Манхэттен, знал об этом. Смешно ему было от мысли, что, будь он нездешним, то подумал бы, что это не улицы сходят с ума, а он сам. Он повернул на одиннадцатую. И тут же три молодые девушки европейской внешности, глядя на него испуганно широко раскрытыми ярко накрашенными глазами, обратились за помощью - они искали улицу Кристофер.
- На перекрестке с четвертой поверните налево и прямо до Кристофер. Это три-четыре блока отсюда, - с уверенностью сказал он.
Они молча уставились на него с видом злобной глупости в глазах.
- Одиннадцатая улица - не может! - пересечь четвертую!!! - грубо сказала одна из них.
- Мы были на четвертой улице сегодня, - сказала другая, - Она идет поперек!
А третья, самая молодая, потянула подруг идти дальше, произнеся:
- He’s just fucked up…
Он улыбнулся, провожая их глазами. Затем сел на ступеньки ближайшего крыльца и закурил сигарету. Проходивший мимо небольшого роста черный человечек в кепке, блеснув белоснежными белками глаз, воскликнул, обращаясь к нему:
- Where did you get it, man?!
- Что? - не понял А.
С улыбкой он пояснил:
- То, что у тебя внутри.
- Я получил от друга, - ответил с улыбкой наш герой.
- Man, you have dangerous friends… И все только начинается, как я вижу… Езжай домой!
- Я потерял ключи... - опять улыбнулся А., ощущая уже не усталость, не холод, не головокружение, и никакой тошноты, наоборот - он чувствовал себя так, будто только что проснулся и силы его растут. - Похоже, мне придется провести на улицах всю ночь…
- Ты съел слишком много, - мрачно заключил человек, - Если дашь мне сигарету и десять долларов - я дам тебе хороший совет.
- Конечно, - ответил А.
Черный щуплый человечек в кепке взял протянутую купюру, не спеша закурил сигарету и сказал:
- Не боишься, что эта ночь никогда не кончится?
- Для меня все ночи как бесконечные, - смеясь, ответил наш герой, - Для тебя нет?
- Не боишься увидеть ужас своими глазами? - спросил человек, глядя злобно и завистливо. - You… white boys… живете так, будто нет ни боли, ни страха… Но это только поначалу твоя жизнь такая сладкая, такая легкая… Чем больше удовольствия ты получил - тем больше заплатишь. Мой тебе совет - когда станет невыносимо, ложись на землю.
И человечек исчез, смешавшись с толпой прохожих. Он желает мне зла, - подумал наш герой и встал, чувствуя себя прекрасно, лишь небольшая слабость в теле, и отправился дальше. Дойдя до огромного пересечения двух авеню, он вдруг опять испытал поглощающее отвращение к человеческой толпе, и даже ненависть к людям. Он встретился глазами с каким-то самодовольным белым молодым человеком и увидел, как его лицо исказилось ужасом, и он сделал шаг назад, за спину друга и сказал тому:
- Look at that guy…
И еще что-то прибавил тихо, все больше бледнея от страха.
А. взмахнул рукой и поймал такси:
- Томпкинс Сквер Парк, - сказал он водителю.
Быстро мелькали перекрестки, сверкали огни, душный воздух пах раскаленным асфальтом, а художник чувствовал, как от кончиков пальцев по телу расходится огонь - это было мучительное наслаждение.
Когда он вышел из машины у северо-западного угла Парка, окинул глазами его деревья и узкую авеню Эй, заполненную двигающимися толпами и застрявшими в пробке машинами, то ощутил полностью контроль над происходящим. И это сумеречное небо Ист-Виллиджа казалось ему родным, воздух - знакомым горько-сладким, и он почувствовал ветер с Ист-Ривер. В его голове не было воспоминаний ни о ком - и это ему нравилось. Он только помнил смутно о том, что бежит от каких-то мрачных мыслей, и лучше не оглядываться. Лучше отправиться куда-нибудь, в самую гущу людей, в самый многолюдный бар, и пить что-нибудь, и говорить с кем угодно.
Но вместо того, чтобы направиться к заманчивому черному провалу входа в ближайшее место, А. зашел в Парк. Мутно мерцали рыжие фонари и сильно пахло листвой. На скамейках сидели люди и, проходя мимо них, закуривая новую сигарету, он чувствовал, что привлекает много внимания, но не удивлялся, понимая, что это неизбежно. Он намеренно не встречался ни с кем глазами, и с каждым шагом опьянение нарастало, и он даже выронил сигарету. Опять что-то происходило - будто силы стремительно стали выходить из него. Он опустился на скамейку и в нос ударил оглушительный запах листвы. Но тут же тепло опять стало расползаться по телу, и он огляделся и подумал о том, что эти темно-зеленые кусты и деревья, отделенные от неширокой темной каменной аллеи черной оградой, пахнут как-то особенно - будто увлажнены чьей-то кровью, пролившейся дождем. Затем он уловил отчетливый запах тления, исходивший от земли за оградой, а в следующую секунду заметил компанию людей невдалеке, через скамейку от него. Они смеялись и смотрели в его сторону, и глазами А. встретился с одним из них, и он тут же решительно, потянув за собой еще одного, направился к нашему герою.
- Что ты делаешь здесь? - сказал он, смеясь, медленно приближаясь.
Это был крепкий невысокий бритый налысо меднокожий пуэрториканец без возраста в майке с огромной цифрой шесть, а сопровождал его длинный и тонкий черный паренек в самой дешевой заношенной черной одежде, тоже бритый и блестящий, как смола.
- Ничего особенного, - ответил А., и при этом ему было опять ужасно смешно, но сам он не понимал, по какой причине.
Пуэрториканец улыбнулся, остановился напротив, оглядел, еще шире улыбнулся, взглянул на своего спутника, тот весело, как ребенок, рассмеялся и сказал:
- Man!.. You are fucked up!..
- Я знаю, - с улыбкой пожал плечами А.
- You are so high that you can see me! You can see Eddy! - и он указал на ухмыляющегося пуэрториканца, который низким голосом властно спросил:
- Как твое имя?
- Мое имя А., - ответил наш герой непринужденно.
- Меня зовут Эдди, - сказал он и медленно протянул руку.
А. протянул свою в ответ, и соприкосновение было странным - в его твердых пальцах не было никакой жизни, но все же А. почувствовал вдруг, что этот человек ему ужасно нравится, и душа его прекрасна.
- Где ты взял это? - строго спросил Эдди.
Художник невинно улыбнулся и сказал:
- Я получил от одного человека. Его зовут Голди.
- Голди? Тот, который всегда стоит на углу Сэйнт Маркс?
- Да, - сказал А., - Только я давно его там не видел.
- I saw him tonight. He’s always there, - сказал пуэрториканец.
- Знаешь, он сказал мне, - вспомнил так отчетливо А., - Что какая-то девушка из его сна просила передать мне эти грибы. Он говорил, она жила в Ист-Виллидже, а потом исчезла. И с тех пор здесь ничего не меняется.
- В восьмидесятых ему пробили голову, - сказал Эдди, - С тех пор он стал говорить, что знает ее.
Он улыбнулся. А. вдруг заметил странное выражение в лице чернокожего паренька - он был в недоумении, и как раз подал голос:
- Голди умер! What the fuck are you talking about!.. Его нашли мертвым в его квартире…
- Ты ничего не знаешь, заткнись, придурок… - засмеялся весело Эдди, почесал заросшую жесткими медными волосками щеку и сказал, обращаясь к художнику, - Он там будет стоять - до конца света.
- Слушай, - серьезно начал А., - ты можешь рассказать мне больше? Про Голди и эту девушку.
- Я тоже ее знаю… - пожал плечами он, - И скажу тебе вот что - я не променяю ее ни на какую другую. Я живу только мечтой о ней, понимаешь?
Он смеялся.
- Голди говорил… - вставил черный, - что видел смерть. И говорил с ней!..
- That’s what I’m saying, - согласился пуэрториканец и достал из кармана пачку дешевых сигарет с ментолом и закурил одну. - Так что ты делаешь на аллее мертвых, А.?
- О, та аллея… - понял вдруг А.
- Зачем ты пришел сюда? Хочешь расстаться с телом и улететь с Манхэттена? - спросил он серьезно.
А. взглянул в его прозрачные чистые остекленевшие и такие голубые глаза и ответил тихо:
- Я думаю, что нет. Я думаю, что хочу вернуться.
Черный паренек презрительно скривился лицом.
- У тебя есть шанс вернуться, - сказал Эдди, внимательно глядя на А., и выдохнул густой дым в сторону чернокожего, - Тогда иди домой. И молись. Ты съел слишком много. У Голди особенные грибы.
- Он говорил, что собирает их на Манхэттене, - вставил черный.
- Я не могу пойти домой, - пожаловался А., - Я потерял свои ключи.
- Потерял ключи? - с широкой улыбкой переспросил Эдди, громко и весело вдруг засмеялся, и его спутник тоже, сгибаясь пополам.
- Да, - улыбнулся А, - Это очень печально. Но здесь в Парке очень хорошо. И я могу попробовать попасть через окно…
- Yes, you can try… - сказал Эдди, продолжая широко улыбаться, - Но это все равно. Если душа покинет тело... Так ты уверен, что не хочешь собачьей еды?
- Собачьей еды? - удивился А., опасаясь того, что из-за грибов происходит какое-то непонимание.
Усмехнувшись, Эдди ответил:
- Ты спрашивал меня о той девушке, на которой помешался Голди… Она обманула нас всех. Наши души… - он произнес эти слова громко, четко, очень серьезно, впившись глазами в лицо художника, - Души - заколдованы. На них магия, понимаешь? Ничего никогда не меняется. Я хотел умереть, но вынужден - жить вечно!
Он сделал шаг назад и в сторону, чтобы уходить, и прибавил на прощание:
- Если захочешь найти меня - я всегда здесь, в Парке.
- Веселись, man! Ночь только начинается! - сказал чернокожий и поспешил следом за Эдди, который быстрым уверенным шагом человека, который чувствует себя здесь хозяином, удалялся во мрак.
Было печально от того, что Эдди покинул его. А. встал и огляделся, и направился прочь из Парка - к Сэйнт Маркс. Яркими красками был раскрашен перекресток. Темно- красный дом с башней светился желтыми окнами, желтый суши-ресторан - и одетый так пестро и элегантно Голди с высокой чалмой из бледно-грязных волос стоял на углу и смотрел прямо в глаза герою.
Волна радости охватила его, и А. бросился через дорогу, подбежал к нему и услышал:
- Снова один?
Голди смотрел спокойно и мрачно.
- Если бы ты мог поговорить со мной, Голди! - воскликнул А. - Что-то происходит. Как будто мир рушится. Как будто сегодня конец света! Так я чувствую.
- Я чувствую так же, - кивнув, согласился он, после чего взглянул как-то по-особенному, как-то пугающе и в то же время торжественно, - Нет никакой четкой границы между мирами. Та девушка... она живет в царстве мертвых... Лиза... она сбежала с портрета и покинула твои сны… вон она стоит в толпе и смотрит на тебя…
И А. успел оглянуться и увидеть ее, успел увидеть темные глаза и улыбку на таком знакомом и давно забытом лице. И он увидел радость и страх в ее глазах от того, что она замечена - и немедленно Лизу поглотила толпа. И хоть он бросился через дорогу - но было поздно. Искал глазами голубое платье и золотые распущенные волосы, но ее уже не было в этой толпе, она исчезла.
Сигналили машины, музыка неслась из баров, люди громко говорили на разных языках. И А. в отчаянии взглянул обратно - у суши-ресторана никого уже не было, Голди тоже исчез. И нашего героя вдруг мотнуло в сторону, а затем в другую. Послышались крики женщин, которых он больно задел. Будто кто-то невидимый развлекался, толкая его на людей. Затем его откинуло к стене дома. Сознание его на секунду помрачилось, но тут же он пришел в себя и, чувствуя дрожь во всем теле, медленно, держась за стену, стал идти, надеясь добраться до мастерской, воображая одно окно открытым, и вдруг его пронзила резкая боль - боль была внутри, где-то в самых важных органах.
Тогда он ощутил страх. Боль пронзила его второй раз и страх многократно усилился. На глаза ему попался черный диван, стоявший на улице - кто-то выставил его, чтоб другие забрали себе, как здесь принято, и А. поспешил скорее до него добраться, лег на спасительную софу (которая была очень твердой - бездомные уже забрали с нее подушки) и взглянул в небо - оно было черным.
Мимо проходили люди и весело болтали, а он прислушивался к своим внутренним органам, понимая, что эта ночь действительно может не кончиться никогда, и что видел очень яркие, как жизнь, галлюцинации. И воспоминание о том, что он несколько минут назад видел Лизу, захватило его целиком, и он забыл про страх боли, и вскоре встал с дивана и медленно побрел на запад сквозь толпу.
Я не люблю никого из них, - думал А., - поэтому все они покидают меня. И новая боль, как осколок стекла, шевельнулась внутри.
Он видел окружающий мир одновременно и ясно, и смутно. Некоторые детали бросались в глаза - к примеру, валявшийся на проезжей части кусок отвратительной недоеденной пиццы, которую тут же раздавили колеса такси, зловонные мешки с мусором, уродливое лицо какой-то смеющейся китаянки, чьи глаза были жирно и неумело накрашены черным, или огромные белые зубы чернокожего на фэйс-контроле, женская грудь, просвечивающая сквозь прозрачное желтое платье, человек в костюме арлекина… Вдруг он заметил человека в белой венецианской маске, это была баута; он стоял на перекрестке, на другой стороне Сэйнт Маркс. Человек сделал еле уловимый знак рукой, и А. понял, что этот жест адресован именно ему и этот человек в маске хочет, чтобы он следовал за ним.
И хоть и страшной была эта маска и ярко-белым цвет его одежд, но А. немедленно дернулся в его сторону, а человек тут же исчез в толпе. Сознание то меркло, то опять пробуждалось. Потом он попытался понять, где находится - но не мог узнать эту улицу. Он понял, что находится совсем не на Сэйнт Маркс, и даже не рядом, но совершенно точно - все еще в Ист-Виллидже. Улица была пустынна - ряды припаркованных машин и деревьев по обе стороны, разноцветные двери, закрытые кафе и магазинчики. И он осознал, что боль давно стала непрестанной, и сил нет даже держаться на ногах, и упав на колени рядом с небольшим молодым деревом, он ощутил, как душный воздух вдруг совсем сгустился, и страх того, что он никогда не почувствует ничего, кроме этого ужаса, и никогда не увидит солнечного света, и забудет обо всем, в том числе и о том, кто он, - этот страх немедленно превратился в уже совсем нестерпимую боль, и мысленно А. обратился к Богу, прося спасти его от ужаса смерти. И что-то ядовитое полилось изо рта, после чего наш герой сразу почувствовал себя значительно лучше - боль почти прошла, и сознание почти прояснилось. По крайней мере, он поднял голову и огляделся и увидел ярко-красную дверь какого-то подъезда и цвет этот показался ему очень красивым.
Он вытер рот рукавом пиджака, поднялся на ноги, держась за дерево, и прислушался - долетали звуки вечного веселья. И что-то зловещее было в том, как пустынна эта улица, и ни одно окно не горело. И еще появился сильный холод. Обхватив руками предплечья, будто пытаясь взять себя в руки, и дрожа, А. побрел вперед, в неизвестном направлении. Вскоре оказался на какой-то авеню (лишь одно такси проехало мимо), шатаясь, перешел дорогу и поймал себя на мысли, что идет в какое-то конкретное место - словно что-то тянет его, влечет, и он не может воспротивиться этому влечению. И вдруг он увидел то, ради чего пришел сюда.
Это было граффити на стене. Узкая улочка выглядела такой же пустынной, но здесь было как-то особенно тихо. А. забыл совершенно о своем ужасном физическом состоянии и, не отрывая глаз от яркого изображения, медленно перешел на другую сторону, приблизился к раскрашенной стене и замер.
Чудовища, изображенные здесь, были страшны и отвратительны, но еще отвратительней - младенцы, выглядывающие из-под накидки, в которую облачена центральная фигура - фигура женская, ужасная, на которую он не мог глядеть. И в правом верхнем углу граффити желтым цветом горели крупные слова: ”...and it is all for you…”
И в ужасе он понял, что не находит в себе сил отвернуться от страшного, мучительного для его души изображения, оно будто затягивало его, но А. резко шагнул назад и побежал в том направлении, откуда пришел, и вскоре осознал, что лежит на земле. Последний блеск сознания был особенно ярким - он понял, что следующей мысли уже не будет и погрузился в абсолютный мрак забвения.
Нежное чарующее пение манхэттенских птиц пробудило его, когда солнце уже пылало белым золотом в восточной части неба. Он ощутил запахи земли и травы, и цветов - это были заросли незабудок, и прохладный ветер с Ист-Ривер. Мимо прошел кто-то, мягко ступая. Когда шаги стихли вдалеке, он открыл глаза и поднялся на ноги, несмотря на желание и дальше лежать так, на земле, ни о чем не думать, и только чувствовать блаженство жизни.
Пустынная милая утренняя улочка восточной деревни показалась ему такой красивой, что хотелось плакать. И солнце сияло, солнце было огромным. И на противоположной стороне улицы он заметил небольшое зеркало в золоченой раме, прислоненное к ограде клумбы. Он в нем частично отражался.
А. подошел, взял его в руки и в этот момент яркий свет, отразившийся в зеркале, ослепил героя. Он чуть не выронил зеркало, и дневной свет озарился тьмой. Но она стремительно таяла вместе с болью в глазах; А. поудобней обхватил зеркало и отправился к ближайшему перекрестку. Внимание его вдруг привлекли ключи на шее - они позвякивали, как ни в чем ни бывало, и он улыбнулся.
На перекрестке остановил пустое такси и сказал ехать к Вашингтон Сквер Парку - он направлялся к Джулиано.
Дорман на входе, как всегда, поклонился ему. Когда А. подошел к двери лофта, она сама открылась - на пороге стояла незнакомая зеленоглазая блондинка в длинном струящемся белом платье без рукавов и без слов повела вглубь квартиры. Звучала музыка, которую он никогда не слушал, но знал и любил.
- Twist your head around… it's all… around you… all is full of... love… all... around you… you just ain't receiving… your phone is off the hook… your doors are all shut… - пела Бьорк.
- Мой мальчик! - весело сказал Джулиано, который лежал на диване, подложив под голову большую белую подушку, одетый в белое - узкие хлопковые брюки и рубашка навыпуск.
Вокруг него сидели девушки из свиты, все одетые в длинные белые платья разных фасонов, и лица их были печальными. Одна держала в руках глубокую белую фарфоровую тарелку с черешней, а другая - блюдце с несколькими косточками. В этой комнате все было белое, даже розы, чуть заметно колыхались белые тонкие шторы на окнах и сквозь них струился солнечный свет, одна из стен была зеркальной, и все девушки сидели так, что могли видеть собственное отражение - всю эту картину, в центре которой отдыхал хозяин лабиринта.
- Вот это вид у тебя! - смеясь, он воскликнул и, обтерев пальцы о волосы ближайшей модели, вскочил с дивана, продолжая смеяться.
А., улыбнувшись, взглянул на зеркальную стену и увидел, что его зеленый пиджак весь в грязи, его коричневые брюки порваны на обоих коленях, и колени разбиты. Посмотрел на свои руки, и увидел, что и ладони и пальцы тоже покрыты ранами и грязью. Он положил свое зеркало на кресло и сказал:
- Джулиано, мне было так плохо, что я обращался к Богу сегодня ночью…
- И, конечно, Он услышал тебя, - улыбнулся фотограф и, обняв героя за плечи, повел к дивану, - Пойми, никто не выпустит тебя отсюда. Забудь про ужас смерти. Твоя душа никуда не исчезнет. Она в клетке, как птица. Лабиринт бесконечен. И все повторится опять. Так что ты мог бы и не делать этого!.. Тем более… Бог - это, знаешь, что-то вроде привидения… Отвлеченное понятие. Abstraktikum. And me… Look at me - I’m real!.. Girls, позаботьтесь немедленно об этом молодом художнике. И пока они будут залечивать твои раны, послушаем Фрэдди. Who wants to live forever, думаю, эту песню ты не слышал давно. Знаешь, мне она нравится именно из-за последней строчки.
А. провел у Джулиано весь день, и только в сумерках направился в мастерскую. Он провел тревожную ночь, чувствуя высокую температуру, но спасался тем, что слушал музыку - все то, что так любил. В какой-то момент, уже перед рассветом, когда ему было особенно плохо и ночная тьма казалась вечной и плотной, как земля, ему вспомнилась строфа из Блока: но если гибель предстоит? но если за моей спиною тот - необъятною рукою покрывший зеркало - стоит?
И строфа вращалась, вращалась, так мучительно повторялись слова, и он не мог вспомнить ни предыдущую, ни следующую строфу, но потом ясно услышал: блеснет в глаза зеркальный свет и в ужасе, зажмуря очи, я отступлю в ту область ночи, откуда возвращения нет. И увидел мерцание рассвета на улице и, успокоенный этой великой красотой слов, заснул.
И приснился ему сад, где цвели дикие желтые розы под жарким солнцем. Когда он проснулся, то услышал звуки яростной грозы, дождь с шипением поливал опустевшую Сэйнт Маркс. И ему отчаянно захотелось вдруг поехать сейчас к океану.
Он сам не верил, что действительно решился покинуть Манхэттен хотя бы на вечер, когда уже шел к метро, не обращая внимания на ливень. И был ужасно поражен тем, что под землей нечем дышать, так душно и жарко, что казалось: ездить на метро каждый день - это невыносимо, эта самая настоящая адская пытка, неужели же люди живут так и ко всему привыкают?
В вагоне было адски-холодно, и вонь кондиционера еще более отвратительна, чем душный воздух уродливого подземелья. А. нашел облегчение в открывшихся вскоре видах из окна - поезд промчался по мосту над Ист-Ривер, а потом А. разглядывал Бруклин. Он рассматривал нищету этой жизни, эту низкоэтажную грязную Америку и мечтал о том, что на Брайтоне, куда он направлялся, он услышит совсем скоро русскую речь, поест чего-нибудь русского.
Но Брайтон оказался настолько ничтожным мрачным местом, настолько грязным и американским, несмотря на русские вывески, настолько не похожим на Россию, что А. подумал: было бы ужасно есть здесь или заговорить хоть с кем-нибудь из этих утративших нашу культуру людей.
Он долго искал дорогу к океану, упорно не спрашивая помощи ни у кого, а когда вышел наконец на набережную, широкую мокрую от дождя деревянную набережную, и вдохнул этот ветер - он вспомнил о том, что кто-то ждет его там, за линией горизонта, за той границей, которую он никогда не достигнет. Это была мысль о всеобщей любви, которая ему недоступна. О том, что красота - это то, как любовь выглядит со стороны.
И сверкали вечерним солнцем огромные белые облака.
Подписывайтесь на мой канал и читайте все главы бесплатно!