Эпилог
Шли годы, и наш герой проживал каждый день своей вечной жизни среди красоты. И каждой весной распускались цветы по всему Манхэттену. И за печальным романом следовал другой, еще печальнее, и следующий, и следующий.
Он воплотил в жизнь все свои идеи.
Первое время после исчезновения Анны он не глядел на женщин и даже думал больше никогда не писать ню. Он вернулся к работе над монументальной картиной оргии, но параллельно рисовал Нью-Йорк: сортирующего цветы работника-мексиканца (эту картину он особенно ценил и долго не хотел никому продавать), витрину пустой парикмахерской на рассвете, овощную лавку на перекрестке в знойный день (конечно же, она располагалась в Ист-Виллидже), несколько видов перекрестка авеню Эй с Сэйнт Маркс - с разных сторон и в разное время суток, и платановое дерево; июльским утром он написал арку Вашингтона; писал натюрморты из ягод и фруктов, пышные букеты самых дорогих манхэттенских роз. Закончил портрет кошки, которая часто приходила. После чего похитил кошку - отнес домой, сорвал и выбросил ее ошейник, на котором был чей-то номер телефона.
Тем летом он написал Автопортрет в красной рубашке и золотом венце. Венок он сделал своими руками из золотых листов, которые прикрепил к покрытому сусальным золотом деревянному обручу; листья выглядели точь в точь как большие листья сельдерея. Картина по размеру была такая же, как портрет Мартина. Изображенный смотрел прямо на смотрящего и в его лице было чувство превосходства над людьми. Джулиано очень хвалил.
Работа над Оргией шла мучительно. Он был недоволен собой, все время переделывал детали. Элизабет устала спрашивать его о том, когда он закончит картину.
Она, узнав о смерти Мартина, казалось, не восприняла всерьез. Потом разозлилась. Потом, спустя несколько дней, сказала:
- Уверена, Мартин не совершал самоубийства - это был просто случайный передоз.
Джейми думал иначе.
Этот робкий несчастный Джейми, узнав о смерти Мартина, ничего не сказал. Но позже, спустя неделю, когда А. был с ним наедине, раскрылся:
- Он предлагал мне совершить самоубийство вместе с ним, еще давно. Он говорил, что не хочет умирать в одиночестве и ищет того, кто согласится умереть вместе с ним.
Постепенно А. сблизился с Джейми. (Он часто бывал у них дома тем летом, стремился проводить как можно больше времени в окружении людей и ходил на все вечеринки, куда его приглашали.) Он подарил Джейми масляные краски, как и обещал. И несколько больших белых холстов. Пригласил к себе в мастерскую. Научил грунтовать холсты разными цветами и рассказал о секретах своего дела. За лето они обошли все нью-йоркские музеи, включая Бруклинский, где А. никогда не бывал прежде. И когда они были в Метрополитене, когда он подвел Джейми к картине Сальвадора Дали Crucifixion (Corpus Hypercubus), он вспомнил тот сон про Мартина и понял его смысл.
Джейми был настолько поражен живописью, что не мог ни о чем другом думать. Когда он вышел из Момы (этот Музей они посетили первым), то сказал:
- Мне плохо. Я сейчас потеряю сознание.
А. в ответ радостно засмеялся и заверил его, что это самая обычная реакция, и если он и упадет в обморок, то это не страшно. Через секунду ему стало лучше и Джейми воскликнул:
- Я не могу думать об этих красках! Мне кажется, весь мир изменился…
Из всех увиденных шедевров больше всего понравились ему картины Марка Ротко.
Джейми оборудовал в своей квартире комнату под мастерскую - ту самую гостиную с окнами на Бродвей и Принс-стрит. Элизабет смеялась над ним, но без особой энергии. Она больше не устраивала оргий и почти все время проводила в своей комнате в небольшой компании подруг и черных служанок. И однажды она исчезла.
Это случилось уже зимой - бледный потерянный Джейми постучался среди ночи в дверь мастерской и рассказал о том, что ее нет уже целые сутки, что она познакомилась в интернете с каким-то человеком, переписывалась с ним, проповедник писал ей что-то “about Jesus and the end of the world”, а потом она внезапно исчезла. Предчувствие не обмануло Джейми - она не вернулась никогда.
С этого момента они стали общаться особенно много. А. стремился спасти его от одиночества совместной работой, философскими разговором. Они вместе ходили на опознания каждый раз, когда на улице Манхэттена находили мертвой какую-нибудь белую девушку. Джейми, не взирая на разумные доводы А., который говорил:
- С чего ты взял, что она все еще на Манхэттене? Она может быть где угодно!...
...отвечал:
- Нет, она не могла покинуть Манхэттен! Она все еще где-то здесь, я чувствую!..
Он ошибался. Он ждал напрасно и не хотел верить в то, что Элизабет стала жертвой ужаса. Единственное, что спасало его той зимой, это общество друга и масляные краски. Он принимал много наркотиков и боялся темноты. Весной А. настоял на том, чтобы Джейми отправился на лечение в какое-нибудь красивое место. Оттуда он вернулся, казалось, другим человеком - стал говорить значительно чаще, и лучше формулировать мысли, выглядел иначе - в его глазах появилось какое-то печальное спокойствие, и перестал ждать возвращения сестры.
- Неужели мы с тобой действительно видели всех этих мертвых девушек? - сказал он, - Не могу поверить… Это было мое сумасшествие. Так я пытался избавиться от страха. Но мне кажется, что я должен всегда чувствовать этот страх.
Он повесил ее портрет в своей спальне и любил смотреть на него, находясь в одиночестве.
Вскоре он опять стал употреблять наркотики, но не так стремительно, как раньше, и к героину никогда больше не притрагивался. Он говорил, что ничего не помнит о том, каков он на вкус (он говорил неправду), и помнит только то, что ничего не помнил.
Однажды А. привел его к Сильветт, а в другой раз показал ему Кали - граффити на стене. Он прежде уже приходил смотреть на нее один (в первый раз случайно - шел вниз по второй авеню, это был солнечный осенний день, и, пересекая вторую улицу, вдруг увидел покрытую ужасно-яркими красками стену, и не мог не подойти, а последующие два раза приходил уже намеренно). Джейми, увидев ее, задержал дыхание от страха, а потом сказал:
- Я не хочу смотреть. И было бы ужасно перейти улицу и приблизиться! Я знаю, все должны считать меня слабым, но я не могу на нее смотреть! - и отвернулся, а потом прибавил, - Какой прекрасный художник это сделал! Почему же он выбрал это!? Но я знаю… Я понял, почему…
Сам он писал абстрактные картины. Он говорил, что любит свои картины, несмотря на то, что не хотел бы их никому показывать. Но через три года А. уговорил его устроить первую выставку. Она не имела особенного успеха, но, тем не менее, как это часто бывает на Манхэттене, каждая работа нашла покупателя, и это сильно повлияло на Джейми, он стал писать все больше, и уже не стремился укрыть свои творения от чужих глаз. Картинам он давал длинные названия, например Сумерки на углу Бродвея и восьмой улицы, осень, конец октября.
К тому моменту А. уже был очень известным художником. Именно Оргия принесла ему популярность. В одном из интервью он сказал, что в процессе работы хотел назвать ее Жертвоприношение, а ближе к концу хотел озаглавить All beauty must die, но в итоге вернулся к первоначальному названию из-за особенной простоты этого древнего слова для современного человека. На ней изображен был Мартин, он был в центре, и к нему тянулись все руки и обращены были все лица участников оргии, а зритель мог видеть лишь его профиль, волосы, плечи…
Когда картина экспонировалась в Москве, человек с ножом каким-то образом прошел через охрану и молча порезал картину. Когда его пытались обезвредить, порезал еще и охранника, но не смертельно.
Но прежде она объездила всю Европу. За колоссальные деньги ее собирался купить отец Джейми.
А. случайно познакомился с ним - зашел к Джейми, а там оказался этот человек. Это был белокурый крепкий и жирный американец, чья шея часто краснела от злости или веселья. Джейми трепетал перед ним, а тот унижал сына каждым словом. Но А. ему сразу понравился и он пригласил погостить в его загородном нью-йоркском доме. А. взял свою girlfriend (о которой мы расскажем чуть позже) и провел там целых два месяца вместе с Джейми: писал старый парк, темные высокие ели, ,большой групповой портрет обслуги (это были мрачные худые лица), натюрморты, где изображалось нетронутое изобилие, темные аллеи на закате и портрет хозяина.
Отец Джейми сам предложил ему эту работу.
А. сомневался, стоит ли браться за такой портрет. Но все же этот человек, чей дом и чьи друзья напоминали непрестанно о кубриковских особняках, был художнику чем-то симпатичен. В нем А. видел искренность.
Он написал его в охотничьей комнате. На заднем плане - головы убитых им зверей. Хозяин дома рассказывал охотничьи истории, пока художник работал. Он говорил об убитых ради удовольствия животных так, будто речь шла о самых дорогих для него созданиях, ради которых он отдал бы жизнь, не задумываясь. Портретист, в свою очередь, рассказал ему историю Гумилева - как тот, странствуя по Эфиопии, убил леопарда, и всю жизнь мучился мыслью об этом. Отец Джейми сказал:
- Думаешь, я раскаиваюсь в этом? Ни секунды.
Сдержав улыбку, А. промолчал, а его грозный натурщик стал вдруг похож на постаревшего ребенка, которого никто не любит.
Ему самому портрет понравился безумно. Через два года он погиб в Африке во время охоты на львов.
С матерью Джейми А. тоже общался - вместе они приходили к ней на вечеринки иногда. В ее квартире царила атмосфера прошлого, было много изящных вещей, цвета нежными и спокойными. У нее собирались гомосексуалисты и светские дамы с любовниками. На одной из своих монументальных картин А. изобразил подобную вечеринку.
После успеха Оргии стал делать большие картины. Он изображал огромные закаты, террасы, фонтаны, столы, заставленные едой, струящиеся шторы, увитые плющом колонны, покрытые коврами лестницы, грандиозные букеты цветов. Он делал портреты, которые называл парадными: изображал женщин в вечерних платьях на фоне восхитительных пейзажей, и задумчивых мрачных мужчин, которым нравились его картины, в интерьерах их домов.
Время от времени он писал ню. Первой моделью после Анны стала девушка, которую он встретил в конце того лета - она стояла у витрины бутика на Сэйнт Маркс и смотрела на красное платье на манекене. Магазин был уже закрыт, был вечер, уже наступили сумерки. Ее темные длинные японские волосы показались ему настолько привлекательными, что хотелось немедленно их потрогать. Она была в простом обтягивающем и коротком черном платье и фиолетовых туфлях на плоской подошве, такая миниатюрная, хрупкая, такая молодая.
Он наблюдал за ней на расстоянии, пошел следом, схватил за руку и сказал, что ему необходимо написать ее портрет. Она отказывалась пойти в его мастерскую (которая была как раз рядом), но все же пошла. Ей было чуть больше восемнадцати лет и звали ее Иошико.
Глядя на портрет Мартина, она сверкнула глазами. Остальные картины рассматривала внимательно, долго. Говорила, что они ей очень нравится. Наотрез отказалась от ню.
- Почему? - спросил ее А.
- Я, наверное, согласилась бы, если бы не была девственницей, - спокойно и даже с вызовом ответила она.
- У меня есть правило, - быстро ответил художник, - Я не успел сказать, я предупреждаю женщин, которым предлагаю быть моделями для ню - не прикасайтесь ко мне, это запрещено!
Они оба засмеялись, и она взглянула на него такими живыми глазами, в них было столько жизни и желания жить, столько жажды нового, желания ощутить что-то сильное - и сказала:
- Тогда я согласна…
Он проводил ее до дома (она и еще трое девушек снимали огромную квартиру в Гринвиче), оставшись один, почувствовал вновь радость жизни в опьяняющем воздухе позднего лета, и ночью не мог заснуть, обдумывая ее жесты, каждое ее движение.
Он написал ее на черном фоне, используя драпировку. С распущенными волосами. Когда она пришла позировать первый раз, А. протянул ей красное платье на бретельках, которое она рассматривала. Она взглянула удивленно ему в глаза, хотела что-то сказать, но не решилась.
- Можешь его надеть? - попросил А.
- Спасибо, - ответила она, - Я была очень расстроена тем, что кто-то купил это платье раньше меня…
Она переоделась в ванной, а когда вышла, то хотела посмотреться в зеркало, но художник успел ее остановить и сказал:
- Не смотри. Увидишь себя на портрете.
- Так значит, платье для портрета? - спросила она, пряча волнение.
Вместо ответа А. посадил ее в черное кресло и, глядя в ее черные узкие восточные глаза, провел рукой по волосам так, будто убирает выбившуюся прядь, и, прикоснувшись к тонкой шелковой бретельке, смахнул с ее плеча - и губы ее вздрогнули и глаза стали темнее, и полностью открылась взгляду ее небольшая белая грудь.
- And be still, - сказал он и отошел к мольберту.
Все дни они оба молчали, пока он работал, а после он вел ее куда-нибудь ужинать. А. с удовольствием ужинал бы с ней в мастерской, но она не хотела. Ей нравилось выходить с ним в люди, к тому же она боялась разговоров наедине.
Постепенно он узнал почти все о Иошико. Он слушал рассказы о жизни с подругами, о ее любимом отце, который работает в банке и скоро приедет к ней в гости, о карьерных планах (она училась на дизайнера одежды), о том, чем Токио отличается от Нью-Йорка… Он слушал невнимательно, но ужасно нравился ему ее голос, и каждый раз он прощался с ней с большим неудовольствием, и высокий голубовато-серый дом, в котором она жила, снился ему несколько раз - вечерний, с большими желтыми окнами. Ему снилось, как он смотрит на него с улицы, потом входит внутрь, видит спящего дормана в холле на черном диване… В другом сне он тихо пробрался в ее квартиру, понимая, что все живущие здесь девушки крепко спят, и пытался найти ее комнату, но сон на этом прервался. В другом сне он был один в ее комнате, в полумраке, и рассматривал вещи на столике у большого и роскошного овального зеркала в белой раме.
И когда картина была закончена, он не сказал ей об этом. И на закате следующего дня она, ни о чем не подозревая, как всегда в ореоле из своей легкомысленной простоты, пришла в его мастерскую и встретилась взглядом с А., понимая, что-то случилось - что-то изменилось. Раньше ей казалось, что он смотрит на нее с невероятной холодностью, иногда ей мерещилось совершенное безразличие в его светлых глазах, но теперь вдруг она увидела какую-то особенную яркость и хищность в его лице.
И А. сказал, что может показать картину. Она увидела себя внутри плотного мрака картины и почти вскрикнула - никогда она не считала себя такой красивой, такой ослепительной, какой была ее душа на портрете. И она вдруг резко взглянула на А. и успела заметить то, с каким удовольствием он смотрел на нее, пока она глядела на себя. И спокойно, чувствуя, что совершает этот поступок не потому, что решил так, а потому, что не мог бы удержаться, и что так просто, так легко дать себе совершить это - и поцеловал свою модель.
И почувствовал, что поцелуй взаимен, но Иошико немедленно попыталась его оттолкнуть, и сказала:
- Я не хочу.
Печальное солнце ранней осени струилось в окна мастерской и слышались приглушенные голоса прогуливающихся по Сэйнт Маркс.
Впоследствии он удивлялся, вспоминая о том, что ему все же удалось этим вечером затащить ее еще и к себе домой.
Он сказал:
- Do you feel love?
И она гневно крикнула:
- I hate you!..
Но с помощью уговоров и мягкой физической силы художник сделал так, что она перестала пытаться немедленно уйти, тем более сил на это у нее совсем не было - она еле держалась на ногах, и вообще была в полу-бреду. Но его слова действовали на нее успокаивающе, так как среди них звучало короткое английское слово, которым А. стремился выразить свое чувство.
И он говорил ей, что хочет видеть ее каждый день, и что она необходима ему, и отвел в ванную и смыл с нее кровь и, бросив на пол запачканною кровью сиреневую юбку, обернул ее бедра льняной желтой скатертью, вывел на улицу, и, не обращая внимания на любопытно глазеющих людей с террасы соседнего кафе, быстро посадил в такси, а когда они вышли у его крыльца, она сказала:
- Я не пойду к тебе. Я хочу домой.
Но все же он завел ее наверх, и только когда дверь в квартиру, наполненную сумеречным мраком, захлопнулась, она словно очнулась и глаза ее снова засверкали страхом.
Утром его разбудило тревожное чувство, и, открыв глаза, он увидел ее в кресле у стены - она была одета в его темно-зеленую майку с изображением серфингиста на вспененной волне, обернутая желтой скатертью, сидела, скрестив руки, мрачно и строго глядела на него.
- Я могла бы рассказать об этом полиции, - сказала она с вызовом и злостью, но таким трогательным было волнение в ее голосе.
- Это было бы странно, - немедленно ответил А., не сдерживая сонной улыбки.
- Почему?
- Потому что… они удивятся, узнав о том, что после… ты согласилась поехать ко мне домой…
- Я ухожу сейчас же! - воскликнула она и вскочила на ноги, - И никогда не хочу больше видеть тебя в моей жизни!
Но пока она нервно застегивала босоножки в гостиной, А. не спеша (зная что успеет) надел свои пижамные штаны, подошел к ней, загородив спиной дверь и сказал, обхватив ладонями ее лицо, чтобы встретиться взглядом:
- Я не смогу удержать тебя, если ты хочешь сейчас уйти. Но зачем тебе уходить? Зачем ты убегаешь?
И А. поцеловал ее множество раз, не встречая сопротивления, но все же она сказала, уже тихо и даже с сожалением:
- Мне нужно уйти. Я хочу побыть одна…
- Тогда сегодня вечером, - потребовал А., - Пообещай мне, что мы встретимся вечером.
И после еще одного поцелуя она пообещала. А. довез ее на такси до дома и расстался очень неохотно, чувствуя опять поглощающее одиночество. Через несколько часов он позвонил ей, но она не взяла трубку. Когда сумерки стали спускаться, он позвонил опять - так же безуспешно, и понял, что сегодня не увидит ее.
Он провел веселую ночь с Джулиано, утром стал звонить ей, и она взяла трубку и сказала, что не встретится с ним ни сегодня, ни когда-либо в будущем, но он опять говорил ей, что ему необходимо быть с ней рядом, и она сказала:
- Я чувствую, что это будет ошибка… я могу встретиться с тобой, но только в ресторане, и не проси меня пойти к тебе домой, я все равно не пойду.
А. пришел к ее дому на полчаса раньше и наслаждался этим ожиданием. Ровно в семь она вышла, одетая в бордовое короткое платье с высоким горлом и длинными рукавами, покрытыми красной вышивкой. И ярко горели ее губы и глаза, а волосы собраны в тугую шишку на затылке. И коричневые туфли с медными застежками, и темно-зеленая маленькая сумочка на длинном ремешке. Она выглядела так празднично, красота ее была такой цветущей, и в глазах была нерешительность, сомнения, страх, и какие-то полузабытые несбыточные мечты, так что он понял, что вынужден будет всегда помнить ее такой в минуты, когда будет думать о том, что разбил ее жизнь, как хрупкое зеркало.
Так и случилось, но все же осколки красоты были ему так дороги, что он не расставался с Иошико еще долго. В тот вечер он постоянно взглядывал на рубиново-красный след на ее шее, вернее, виден был только краешек, напоминая о прошедшей ночи. Она не пошла к нему и сделала такое признание:
- Ты понравился мне… И то, что ты художник… И картины… И все...Но я не хочу… никаких отношений…
Он проводил ее до дома и долго не отпускал. Вдруг мимо прошли две ее подруги, любопытно сверкая глазами. Он догадался, что она их знает из-за алых пятен на ее лице. И понял, что она в восторге от того, что они видели ее с ним. Тогда он поцеловал ее, хоть она и попыталась опять оттолкнуть его, и ушел, получив от нее обещание такого же официального свидания следующим вечером.
Он был дождливым, холодным, они отправились в индийский ресторан и в течение часа А. уговаривал ее отправиться к нему.
- Зачем? - говорила она, темнея взглядом.
- Меня очень раздражает, что вокруг нас люди…
И он не хотел говорить ни о чем другом. Мучительным было чувство, что он уже держал ее в своих руках. Но Иошико была капризно-непреклонной.
Но когда он попросил счет, она сказала:
- Если ты так хочешь поговорить со мной о чем-то, о чем нельзя говорить здесь, тогда мы можем пойти ко мне домой. И поговорить вдвоем в моей комнате.
- Да, я хочу, - быстро ответил А.
Полчаса они провели в гостиной с ее подругами - он видел, как для нее это важно. Ей ужасно нравилась вся эта официальность, все эти условности, все эти ритуалы Манхэттена. Он завернул для ее подруг огромный косяк, после чего она сказала, обращаясь к ним:
- Мы пойдем в мою комнату…
И, переступив порог, он увидел то овальное зеркало, только во сне оно было больших размеров.
- Я хочу чтоб ты немедленно, немедленно ушел! - сказала она сразу после.
Но он не уходил еще два часа. Он говорил ей, что не может думать ни о ком, кроме нее, ни о чем, что не может писать картины, и не спит по ночам. Она отвечала обиженно:
- Какое мне дело?
И в какой-то момент он сказал ей:
- Хорошо, хочешь я пообещаю тебе, что не сделаю ничего против твоей воли. С этого момента.
- Очень хочу, - ответила она.
И через какое-то время он получил обещание следующей встречи. Уже стоя на пороге, спросил, улыбаясь:
- Сейчас мне можно поцеловать тебя?
- Один раз.
Следующим вечером он повел ее на вечеринку к Брижит. Иошико весь вечер была молчалива, но много улыбалась, держалась поближе к А., смущаясь этого общества взрослых белых богатых нью-йоркцев, которые любопытно оглядывали ее и задавали короткие шутливые вопросы. На вечеринке было много женщин в по-настоящему шикарных платьях, а она была одета просто, но выглядела ярче всех. И была всех моложе. И смотрела на А. восхищенно, и молча согласилась поехать к нему, когда они сели в такси и он назвал адрес своего дома.
И, следуя простой логике, А. продемонстрировал ей пакет с кокаином, высыпал на стол немного и сказал:
- Если не хочешь - не принимай.
- Это... кокаин? - восторженно переспросила она, и прибавила испуганно - Что, если мне станет плохо?
- Тебе не станет плохо, - печально ответил А., - Тебе станет хорошо.
Она приняла всего чуть-чуть, но это сильно изменило ее. И с этого момента она уже не отталкивала А.
Первые дни А. нестерпимо нуждался в ее обществе, в ее присутствии. Он ходил с ней на дэйт каждый вечер, а по утрам провожал до дома и говорил, что не хочет расставаться с ней совсем. И она постепенно привыкла к этому.
Она расспрашивала его про Анну, узнав, что раньше он жил вместе с днвушкой, она сильно интересовалась его прошлой личной жизнью и волновалась о том, не сменит ли он ее на другую модель в ближайшем будущем. Потом случилось нечто очень неприятное - приехал ее отец, а наш герой отказался с ним встречаться.
Она была ужасно обижена, но на следующий же день А. добился прощения и решил писать с нее новый портрет. Он написал ее спящей. Рядом спящую кошку. Картина эта была в голубых тонах, в ней была особенная грусть осенних сумерек, которые мерцали за окном его квартиры, предвещая гибель красоты.
Жить с ним она не хотела, хоть ей и нравилось то, что он ей это предлагал. Наступила зима, А. писал натюрморты и работал над Оргией (которую закрывал от чужих взглядов черным занавесом), а ночи проводил то с ней, то с Джулиано. Когда она уехала в гости к родителям, А. почувствовал себя больным и бессильным, но в середине самой тяжкой ночи, когда они с Джулиано сидели в каком-то новом танцевальном клубе, он заметил в толпе ту девушку, которая так и не сказала ему своего имени, ту танцовщицу, которая так весело говорила ему о своей любви.
Она была не одна, но это ему никак не помешало. Она дала ему свой номер телефона и преступно улыбнулась. И сказала:
- Я думала о тебе.
Но когда вернулась Иошико, то показалась ему опять такой желанной и простой. Она сказала, что все эти дни были для нее ужасны, и она мечтала вернуться к нему.
Она переехала от подруг в отдельную квартиру, и он любил приходить к ней и оставаться до утра. В то время он написал первый Автопортрет. С танцовщицей он продолжал встречаться, но встречи были редкими - она приходила в его мастерскую, весело смеялась, говорила о том, что жизнь прекрасна, и о том, что больше всего на свете она любит свободу, и не хотела ничего знать о его настоящем, только иногда спрашивала о прошлом. Она говорила всегда только то, что нравилось ему, но в конце зимы вдруг сказала, что выходит замуж.
Они расстались молча, но он видел по глазам, что она понимает весь ужас этого безумного отчаянного поступка.
Незадолго до этого он встретил в магазине подругу Захры и та рассказала ему, что Захра вышла замуж и уехала в Майами осенью.
Иногда он вспоминал о Беатриче, но образ ее был зыбким, слишком призрачным.
К весне он закончил Оргию. К этому времени у него появилась персональная помощница - он взял к себе на работу Гвендолин Грей, чья галерея разорилась. С этого момента А. жил уже совсем иначе - закрывшись от людей и поручив Венди ограждать его от всех нежелательных впечатлений. Он перестал ходить на вечеринки к Кристине и Брижит, и не пришел на похороны Вайолет Мур.
Однажды ему позвонил Пол Энгельхарт и стал просить прощения за то, что пропустил выставку А. в Музее Современного Искусства, так как находился в сумасшедшем доме.
- Где? - удивился А.
- О, вы не ослышались. Именно в сумасшедшем доме, я не преувеличиваю.
- Пол, вам нужна какая-то помощь? Что я могу сделать? - враждебно спросил его А.
- Нет, конечно же нет. Я только хотел выразить, что счастлив быть знакомым с таким человеком. Вы помните, как мы пили пиво в баре?
- Простите, Пол. Желаю вам удачи. Мне нужно идти. Прощайте.
Вскоре случился успех Оргии - ее выставили в Метрополитене в числе картин других Нью-Йоркских художников.
И в день открытия герою казалось, что Мартин где-то здесь, в этой толпе. Любуется своей славой, радуется свершившейся судьбе.
Ослепленная Иошико глядела на него влюбленными глазами, а город за окнами величественного музея погружался в весенний зеленый мрак, и жизнь казалось бесконечно-пустой. Эта безграничность была мучительной, как самое полное одиночество в тишине заброшенной башни. И на секунду ему даже померещилось, что толпы этой нет - здесь пусто, здесь беззвучно-тихо. В тот вечер с крыши Метрополитена он увидел невероятную красоту. Он курил сигарету и одновременно давал интервью.
- Красота преследует меня, - сказал он.
Следом состоялась его персональная выставка. После нее со всех сторон все требовали от него новых картин. Ему совсем не хотелось ничего писать. Джейми как раз уехал лечиться, и А. хотелось только лежать вместе с принадлежащей ему девушкой в ее постели и ни о чем не думать. Она была по-прежнему отчаянно-привлекательна для него, но мучительными были ее просьбы пойти куда-то. Она хотела жизни в обществе, хотела восхищения окружающих, но А. предпочитал отгородиться от мира плотными шторами и заказывать еду через интернет. Они вместе смотрели кино, все его любимые фильмы. Он видел, что они ей по большей части безразличны.
Для нее его решение ехать загород к отцу Джейми было ужасной неожиданностью. Она не хотела. Но все же побоялась отпустить его одного. И за те два месяца в мрачном холодном доме, окруженном вековыми елями, он понял, что имеет над ней огромную власть - ее пугал его мрачный вид и спокойный голос и странная дружба с хозяином дома, но власть эта бесполезна, так как ничто не может заставить ее любить его. Ему казалось, что именно там она так сильно возненавидела его, не раньше.
Ей мучительно было все - и эти пейзажи, и то, что все вокруг относятся к нему с таким почтением, включая даже хозяина. Ее раздражал молчаливый Джейми. И больше всего - то, что она была вынуждена проводить большую часть времени, молча наблюдая за тем, как он монотонно работает. Она умоляла его вернуться обратно в жаркий Манхэттен, но когда они вернулись, ее стала так сильно мучить ревность, что она изменила ему с первым встречным.
Но А. ничего не знал об этом. Вернувшись в Нью-Йорк в конце лета, он решил сменить квартиру, так как стал уже значительно богаче и мог себе позволить настоящий лофт с огромными окнами. С грустью он покинул мастерскую на Сэйнт Маркс и квартиру с террасой, откуда открывался вид на зеленый дворик. И меньше всего на свете ему хотелось расставаться со своей моделью, и он предложил ей жить с ним, и она согласилась.
Измена читалась на ее лице, но он не понимал, что видит. Ему просто хотелось изобразить опять ее глаза и губы, и темные волосы. Он сделал картину, которую назвал Иошико у окна. За окном была пустая улица Сохо, узкая и солнечная, мощеная булыжником, а ставни закрыты плотно. И когда он закончил картину, она не выдержала и призналась.
- Зачем же ты это сделала? - удивленно спросил ее А.
- Потому что ты совсем перестал обращать на меня внимание! - воскликнула она, собираясь заплакать.
И ему показалось, что он никогда еще не слышал ничего глупее. Ему не хотелось ни секунды больше проводить с ней. Он немедленно ушел из дома и направился к Джулиано, у которого провел веселую ночь, смеясь над судьбой вместе со своим тайным другом.
Потом он даже выбросил ее вещи на лестницу и не пустил ее в квартиру. И с удовольствием продал последнюю посвященную ей картину.
Он стал опять посещать все вечеринки, куда его приглашали. Он ходил почти каждый день. Он написал классический Автопортрет с палитрой: в белой майке, испачканной краской.
Тогда он начал писать вечеринки, мужские портреты, женщин в вечерних платьях. И собирать гостей у себя. Иногда кто-нибудь приводил к нему прекрасную незнакомку и он ощущал желание, чтобы все ушли, а она осталась.
Все эти начинающие актрисы и модели, все эти певицы и дизайнеры, все эти привлекательные и легко доступные жизнелюбивые молодые женщины понимали, что он для них недоступно-свободен и никогда, никогда не женится. Они не хотели навязываться, чтобы этим выделиться, поэтому тихо уходили по утрам и не мучили его звонками и случайными встречами. Они были довольны уже тем, что такой успешный художник обратил свой взгляд, сделал частью своего мира. Он писал с них ню и портреты в вечерних платьях. Встречались среди них и проститутки, и стриптизерши, которых А. моментально вычислял в толпе.
По утрам он любил быть один. И завтракать в ресторане. Любил гулять по городу в одиночестве на закате, а ночью стремился быть с кем угодно, только не наедине с собой. В его доме собирались и молодые гомосексуалисты, пожилые женщины из сферы искусства, музыканты и режиссеры, актеры, художники. Все хотели причаститься его величия. Все мечтали быть на его месте. Его посещали коллекционеры, некоторые сходили с ума из-за его картин.
А. принимал много кокаина и до болезненности полюбил покупать дорогие вещи.
Самым близким для него человеком постепенно стал сын его помощницы. Он был аутистом. А. не знал этого долго. Сначала он наблюдал за мальчиком, потом стал говорить с ним, в основном о живописи.
Мальчик был действительно странным. Если ему кто-то задавал глупые вопросы или просто бытовой вопрос, тот не откликался. И А. понял, что дело не в том, что он не слышит, а в том, что не хочет отвечать. Не намерен обращать на это внимания. Но мальчик умер вскоре после того, как А. написал его портрет. Он шел, задумавшись, по Манхэттену, и его сбило такси.
Женщин он держал подальше от своей внутренней жизни. Он мало говорил с ними. Теперь он говорил о себе только с близкими друзьями. Но однажды, это было июньское утро, он увидел белокурую полнотелую русскую красавицу, одетую в костюм уборщицы, и руки ее были в резиновых перчатках. Она была уборщицей в кафе, и звали ее Люба.
Он предложил ей побыть его моделью за деньги. И написал роскошное ню. И оставил ее у себя.
Она почти не знала английского. Ужасно боялась его вечеринок, манхэттенского общества, атмосферы высокомерия и злобы. Он купил ей множество шикарных платьев, но она не любила их носить.
Она поддерживала в лофте идеальную чистоту и готовила русскую еду, которую он ценил наравне с кокаином. Он был уверен в том, что совершенно не хочет с ней расставаться и чувствует порядок в своей жизни. Писал ее в вечерних нарядах - два огромных полотна. Они принесли ему большие деньги.
Но Люба объявила, что беременна. И, не дожидаясь его ответа, убежала в ванную плакать.
- Почему ты плачешь? - спросил ее А., подергав за ручку закрытую дверь.
- Потому что ты не хочешь детей, - сказала она. - Я поняла по твоим глазам.
- Нет, ты можешь оставить ребенка, - сказал он спокойно, - Если хочешь.
Но через два дня она вошла в квартиру (он работал над монументальной картиной загородной вечеринки в этот момент) и сказала, что сделала аборт за свои собственные деньги.
Именно эта фраза так ужаснула А., что с этого момента он не желал больше никогда прикасаться к ней.
- Я знаю, что мне лучше исчезнуть, - сказала она через несколько дней, - Но я не хочу уходить…
- Никто и не просит тебя уходить, - ответил А.
И она прожила в его лофте целых пять лет. Но однажды она исчезла. Он нашел на столе письмо:
Я уезжаю обратно в Россию. Все что я увидела на Манхэттене ужасно. Я была не такой а ты разрушил всю мою жизнь. Я бы хотела иметь детей от кого-нибудь другого только не от тебя. Уверена что проживу счастливую долгую жизнь, а ты будешь гнить здесь. Вся твоя жизнь ради денег и славы. И я думаю без кокаина ты не смог бы писать картины. Когда-нибудь все оставят тебя, ты будешь один и никто тебе не поможет.
Как четко и ясно, - подумал А., поджег листочек и посмотрел, как он горит в пепельнице, потом открыл окно - впустил весенний ветер и решил никогда больше не вспоминать о ней. Он вскоре поселил у себя другую русскую девушку - наследницу большого состояния Машу, которая вела исключительно ночной образ жизни и любила внимание больше всего на свете.
Он сделал картину, в центре которой она царственно сидела на диване в окружении гостей.
С ней и большой компанией общих знакомых он отправился путешествовать по Европе. Они веселились отчаянно, но непрестанно А. мечтал о возвращении на Манхэттен. Он попытался подсчитать, сколько лет он не выезжал с острова, и сбился со счета.
Они провели месяц в Италии, переезжая из города в город. Недолго были в Испании, потом во Франции, потом проехали по северной темной осенней Европе и он навсегда запомнил, как дождливым вечером, когда кто-то открывал шампанское, она вгляделась радостно и по-детски в темноту за окном и сказала:
- А может... возьмем и поедем в Россию?
- Нет, только не в Россию, - быстро ответил А.
Она умерла от передозировки кокаином вскоре после возвращения в Нью-Йорк.
Смерть веселой вечно-танцующей Маши показалась ему ужасно несправедливым событием. Он мало интересовался ее душевным состоянием, мало говорил с ней наедине. О ней он всегда вспоминал с печальным осознанием вины.
Вскоре еще одна трагедия зазвучала в его жизни, напомнив о беспросветной темноте космоса - смерть Джейми. Ровно в три часа ночи проснулся его любовник и задушил спящего рядом подушкой. Полицейским он утром сказал, что ему нестерпимо захотелось это сделать.
А. повесил в своей квартире несколько его картин, написал картину под названием Похороны друга.
С этого момента он бросил писать вечеринки и ослепительные закаты, аккуратные кусты и широкие газоны, мраморные ступени и ряды бокалов с шампанским.
Он стал писать только цветы. Он делал множество акварелей и карандашных рисунков. Писал маслом в технике золотых голландцев. Он постоянно переделывал свои картины.
По вечерам он часто имел гостей, но не больше пяти-шести человек, и категорически отказывался ходить на чужие вечеринки. Он взял к себе на работу пожилую служанку Джейми, которая относилась к нему, как к сыну, и была счастлива провести всю оставшуюся жизнь рядом.
После смерти Джейми к нему опять стал часто заходить Джулиано - в те вечера, когда он не ждал гостей.
Однажды ночью, когда за окнами лофта плавала жирная декабрьская тьма, Джулиано спросил его, как всегда весело и хитро глядя сверкающим мраком глаз:
- Хочешь сбежать отсюда? Отправиться искать тот ручей, от глотка которого снова станешь смертным?
- Честно говоря, я хочу поехать в Россию… - ответил он.
- Прекрасная идея! - воскликнул гость, одетый в черное. - Навсегда?
- Нет, только взглянуть на город…
- Но боюсь, что я обманул тебя когда-то. Я говорил, что в том городе никогда ничего не изменится. Но, на самом деле, город давно не тот.
- Все равно, - сказал, А., - Я хочу увидеть.
В начале октября он приехал в Питер на открытие своей выставки в Главном Штабе, в сопровождении пожилой суровой служанки и дышащей энергией организаторства рыжеволосой помощницей, остановился в Астории в номере с видом на Исакий, но не чувствовал совершенно никаких в себе изменений. Он поймал себя на мысли за ужином, глядя на черный дождь за окном гостиничного ресторана, который поливал черную мостовую, на мысли, что он все еще на Манхэттене.
Питер встретил его наводнением. Следующим утром он отправился гулять по набережной Мойки, двигаясь по направлению к Летнему Саду, глядя на высокую и такую близкую мутную серую воду. Слабый холодный дождик накрапывал, прохожие прятались за зонтами. В мыслях его вращались слова Джима Моррисона, с которыми он проснулся в тот день: cancel my subscription to the resurrection, send my credentials to the house of detention…
Он заметил, что в центре не так уж много людей и почти не встречаются иностранцы.
В Летнем Саду пахло смертью листвы - мокрые ворохи листьев, мягкая черная земля, неработающие фонтаны… Пустой Сад под холодным осенним небом севера был подобен мертвой птице, которую он заметил на набережной Мойки по пути.
Он прошел по знакомым аллеям, разглядывая знакомые лица, чья белизна была запачкана желтыми разводами слез. И вышел на смотровую площадку около застывших в вечности Эрота и Психеи, откуда открывался вид на Марсово поле. И, взглянув вправо, он увидел, что дерево, которое всегда нависало над Лебяжьей канавкой, исчезло.
И, накинув капюшон кофты и плотнее застегнув пальто, так как ветер с Невы окатил его мокрым холодом, он направился к выходу, затем знакомой дорогой - вдоль ограды Инженерного замка, потом по Кленовой улице, усыпанной желтыми листьями, на Манежной повернул на Итальянскую и вскоре вошел в ресторан, где ждала его значительно постаревшая Лиля.
Его ужаснуло то, как она перед ним трепетала. Он надеялся встретить старого друга, а увидел усталую пятидесятилетнюю женщину, находящуюся в состоянии крайнего волнения. По дороге к ресторану он мечтал о том, как они будут весело пить водку и есть что-то жирное, как это бывало раньше, и говорить о судьбе общих знакомых из местной арт-тусовки, смеяться, и, может быть, она скажет что-нибудь про Лизу, какую-нибудь короткую фразу…
Но она заказала себе только салат и воду. И ему пришлось пить в одиночестве. Он ел борщ и слушал ее рассказы о детях, которые выросли, о муже, с которым она давно не общается, о том, что свою галерею она забросила с тех пор, как у нее появилась внучка…
- А Валентина Алексеевна? - спросил А.
- Она же умерла… несколько лет наз, - сказала Лиля, с грустью глядя на него, - Я писала тебе в письме…
- Я… совсем не проверяю почту, - проговорил художник.
- Мне рассказывала… Юля... - нерешительно начала Лиля.
- Ты с ней общаешься? - воскликнул А.
- Да, все эти годы поддерживаем связь… Мы со старшей дочкой и внучкой в прошлом году ездили к ней в гости, в Италию… Она там живет последние лет пять. У нее великолепная вилла, море рядом…
- Она живет одна? - поинтересовался А.
- Да, - грустно опустила глаза Лиля, - Она живет одна… Она говорила мне, что писала тебе письма, на которые ты не отвечал… и перестала писать… Знаешь, я поверить не могла, когда ты позвонил мне! Что это ты! Что ты ничего не забыл! Что ты вспоминал о нас все эти годы…
- Да, я вспоминал… - сказал художник, но услышал, как холодно и неискренне прозвучал его голос, он понял, что для этой женщины, сидевшей напротив, он - чужой незнакомый человек.
Он понял, что это не он забыл о том, что было. Это Лиля забыла те времена.
Все же он надеялся, что она позовет его поехать к ней домой и он снова, как бывало когда-то, проведет вечер в ее семье. Но она не позвала его, так как подумала, что этого ему точно не хочется, а навязываться не хотела. Когда-то она считала его почти что своею собственностью, когда-то она холодным глазом быстро осмотрела его картины и сказала:
- Да, из этого можно сделать выставку.
Это была его первая выставка.
Но теперь он действительно казался ей незнакомцем, и она чувствовала себя неловко в его присутствии, и боялась чем-то не угодить.
- Послушай, - сказал он, когда они вышли на улицу, где было сыро и холодно, и почти погас уже тусклый серый свет пасмурного дня, - А что стало с комнатой Лизы?
Лиля чуть не задохнулась от неожиданности, взглянула на него испуганно и быстро начала говорить:
- Знаешь, квартира стоит нетронутая… С тех пор как мама умерла… Я… я там очень давно не была… Там, наверное, все по-прежнему…
- Можно мне сходить туда? - попросил художник.
- О, конечно! Конечно!
Он изъявил желание отправиться туда немедленно. У Лили не было с собой ключей, но она позвонила соседке снизу, старушке, которая дружила с умершей матерью и до сих пор хранила ключи от заброшенной квартиры.
Лиля довезла его на своей машине, они попрощались холодно:
- Увидимся завтра на твоей выставке!
- Да…
Дул сильный пронизывающий насквозь ветер и вода в реке Фонтанке колыхалась. Он выкурил сигарету на набережной и решительно отправился к соседке за ключом.
Парадная была открыта… Он вошел, почувствовав этот незабываемый запах питерских лестниц, осторожно ступая, слушая звук своих шагов. Вздрогнул от какого-то шороха в темном углу, поднялся к соседке. Через секунду после того, как он позвонил в звонок, раздался скрип железного засова и дверь медленно приоткрылась - на пороге стояла маленькая сморщенная женщина с аккуратной прической из белоснежных волос, одетая в белую блузку с голубой брошкой на груди, и синюю идеально выглаженную узкую юбку, на ногах ее были черные на маленьких каблучках туфли с застежками.
- Добрый вечер, - сказала она вежливо, - Вам нужен ключ?
- Да, - ответил герой.
- Мы с вами встречались на похоронах Александра Сергеевича… Я вас помню… Вы - жених Лизы… - и она вдруг хитро и как-то странно улыбнулась и взглянула на него выцветшими от времени глазами, в которых почти потерян был оттенок светло-зеленого.
- Да, - подтвердил художник.
- Валентина Алексеевна была уверена, что вы когда-нибудь придете! - продолжала старушка, - Она просила вам передать - воспоминания с годами становятся только ярче, они не тускнеют. Так просила вам передать.
- Спасибо, - сказал А.
- Вот ваш ключ.
Дверь захлопнулась. Тихо дождь стучал по карнизу, из приоткрытого во двор окна пахло плесенью, он поднялся еще на этаж выше, вставил ключ в замочную скважину и вспомнил о том, что открывал уже эту дверь когда-то, и так же дрожало его сердце от предчувствия какой-то беды.
Это было так давно, это было в прошлой жизни, - мелькнула мысль. В квартире было тихо. В полумраке А. прошел по коридору, бросил взгляд в гостиную - там все было как раньше, только часы остановились и не тикали больше. За окнами уже сгущались сумерки над Фонтанкой - так стремительно, так страшно. Он отворил дверь в комнату Лизы.
Первым, на что упал его взгляд, был синий пиджак на спинке стула. Со стен глядели знакомые репродукции. Нарисованные его рукой Кипарисы. Голубая лампа. Белое кресло. Ее туфли. Ее книги.
Он вспомнил про фиалки на подоконнике, сделал шаг к окну и увидел, что и они на месте - и уловил их запах, провел пальцами по шелковистой синей шторе, поглядел в окно - там, в доме на другом берегу, в той квартире, где он жил когда-то, чернели чьи-то чужие окна. Он отвернулся от окна, подошел к кровати и зажег голубую лампу.
Комната озарилась магическим светом, замерцали предметы, вспыхнула белоснежная постель, заблестели названия книг. Вызывающе-прекрасное лицо Джима Моррисона на плакате у двери.
А над кроватью - вот он! - серебряный Шива, к чьей голове прислонился серп луны, это надменное лицо индийского демона, которое она видела во сне. Он вспомнил, как она рассказала ему об этом.
Он долго рассматривал Лизу на фотографиях, развешанных по стенам. Но это были плохие фотографии. Нечеткие, блеклые, сделанные неумело. Он нашел алый альбом с фотографиями, стремясь отыскать ту, где она стоит на Таймс Сквер. Но пролистав его, он понял, что ее в альбоме нет, вместо нее чернел пустой прямоугольник - кто-то забрал ее.
Тогда он решил забрать с собой все, что будет напоминать ему о ней. Но тут же понял, что не может разрушить эту комнату, не может забрать эту фотографию Шивы и хоть одну из книг. Тогда он отправился на кухню и разыскал там тот серебряный поднос, с которым мать Лизы вошла в ее комнату в тот вечер, когда А. впервые был здесь с ней.
Затем он вернулся обратно в комнату, оглядел ее последний раз и погасил голубой свет. И покинул комнату, покинул квартиру, спустился к соседке. Она, не взглянув на зажатый под мышкой серебряный поднос, сказала:
- Ну как там?
- Очень красиво, - ответил А.
- Да… - согласилась она, - Знаете, у меня ведь точно такая же квартира, и комната Лизы находится прямо над моей спальней. И я слышу, особенно в полнолуние часто слышу, как кто-то ходит по комнате. В точности как вы сейчас там ходили. Еще люди говорят, что видят голубой свет в окне.
Она прибавила это с такой интонацией, будто он ни за что не поверит ей. Он улыбнулся и ответил:
- Меня совсем не удивляет это…
Он протянул ей ключ, посмотрел в ее хитрые старушечьи глаза, они попрощались, и А. отправился в отель, где его ожидал известный журналист со съемочной группой, о чем он совершенно забыл.
Совсем стемнело и дождь усилился. А. глядел в окно, сидя у камина в своем номере, отвечая на вопросы.
- Как вам кажется, изменился город?
- Да, но я мало успел увидеть…
- Последние десять лет вы живете на Манхэттене… Не хотите, может быть, опять пожить в России? Вернуться обратно, в этот город?
- Нет, пока не хочу… Мне кажется, я вижу этот город последний раз.
- У вас есть дети?
- Не знаю, может быть…
- Как вы проводите свободное время?
- Я пишу картины.
- Вам не надоедает? - спросил журналист с усмешкой.
- Нет, совсем нет…
- Но вы больше не пишете людей…
- Да, теперь я пишу только цветы…
- Люди надоели? Вы устали от них?
- Мне всегда нравились цветы. Их легко достать и они лежат неподвижно.
- Как вы думаете, в чем заключается успех ваших картин?
- Это просто случайность, - улыбнулся художник. - Как и всегда.
- То есть, по вашему мнению, ни мастерство, ни талант не имеют значения? Важно лишь оказаться в нужном месте в нужное время?
- Можно и так сказать… - нехотя согласился А.
- Чего вы больше всего боитесь?
- Иногда мне кажется, что я боюсь темноты, - ответил А. серьезно, - А иногда мне кажется, что темнота мне приятна, и я давно свыкся с ней.
- Вы верите в Бога? - журналист ухмыльнулся.
- А какого Бога вы имеете в виду? - уточнил А.
- Какого? Не знаю. Я у вас хотел узнать. Их много?
- Думаю, мне следует назвать себя язычником, - задумчиво ответил А., - Это хорошее слово. Очень неопределенное, но ясное. Вы еще что-то хотите спросить про Бога?
- Нет, ничего, - заверил журналист, - Спасибо за интервью.
Эта последняя часть интервью сильно разволновала его внутренне, хоть окружающие и не заметили ничего. Он почувствовал нестерпимое желание добыть каких-нибудь наркотиков и забыться. Но с собой у него ничего не было, и он чувствовал себя ужасно.
Он тяжело спал этой ночью, то и дело просыпаясь, чтобы взглянуть на купол Исакия в черном небе и зеленые мокрые скульптуры, украшавшие собор. Утром в его дверь постучала Венди и протянула с улыбкой сверток, в котором была трава и кокаин.
Весь день он провел в номере, глядя на серый дождь и тусклое золото купола. В сумерках он вышел из отеля, чувствуя себя - как в Нью-Йорке, сел в черную машину, помощница поправила воротник его рубашки, через пять секунд он вошел в Главный Штаб, бросив короткий взгляд на окутанный туманной дождливой тьмой Зимний дворец на другой стороне площади, и дальше он старался, как всегда в таких случаях, воображать, что в этом здании он совсем один.
Его огромные картины, где изображены были ворохи свежих цветов, украшали высокие белые стены. Как всегда, люди пили шампанское. И сыпались комплименты. Ему хотелось обратно на Манхэттен, он вспоминал свой родной даунтаун, думая: “Не купить ли мне таунхаус в Гринвиче?” И внезапно он заметил в толпе девушку, которую никогда бы ни с кем не спутал, он узнал бы ее из тысячи точно таких же. Он увидел ее профиль и золотые волосы, собранные в высокую прическу, как у нимф в Летнем Саду.
Я схожу с ума, - подумал А. и бросился к ней сквозь толпу, и, да, она не исчезла, он обхватил ее лицо руками и взглянул в глаза.
- Что с тобой, А.? Это моя дочь!.. - услышал он голос Лили.
Тот самый оттенок волос, и тот самый темный цвет глаз, и точно такое же лицо - но это была не Лиза. И лицо было испуганным.
- Ты рисовал ее, когда она была совсем маленькая, помнишь?
Он убрал руки, сделал шаг назад, развернулся и быстрым шагом отправился подальше - в туалет, там взглянул в зеркало, увидел свою бледность и темные круги под глазами, принял кокаина, а когда вышел обратно в зал, то увидел ее опять. Она взглянула на него, рядом не было Лили.
Она смотрела призывно, восхищенно. И, как бы наблюдая за этим со стороны, А. подошел к ней медленно и сказал:
- Я собираюсь сбежать, как всегда делаю. Хочешь со мной?
Она нерешительно улыбнулась и ответила:
- Не знаю…
Он схватил ее за руку и, не слушая слов о том, что ей нужно взять верхнюю одежду, увел ее с собой.
- Куда же мы идем?! - воскликнула она, оказавшись на улице, где было очень холодно, но черное небо уже не проливало слез.
- Пойдем на колоннаду Исакия.
- Но туда ведь уже не пускают! Уже осень!
- Нет! Они пускают до ноября! Я помню!
- А вы помните меня ребенком? - поинтересовалась она.
- Да, - ответил он мрачно.
- Я помню, что очень вас боялась. Хоть вы и были намного моложе, - сказала она.
Он остановился, взглянул ей в глаза и поцеловал, после чего она взглянула иначе - мягко и хитро. Было очевидно, что именно такого внимания она и хотела от него. И он отвел ее в свой номер с видом на купол собора, и тело ее было один в один - тело Лизы, и ни разу А. не посмотрел ей в глаза.
Утром, когда он первым проснулся и увидел разметавшиеся по подушки золотые волосы - тот самый оттенок золота, и даже длина волос в точности та самая! - он подумал: зачем же я сделал это? И немедленно побежал к помощнице просить, чтобы она сделала так, чтобы эта девушка исчезла из его номера, после чего вышел на улицу, оглядел площадь, все еще чувствуя желание убежать как можно дальше, закурил сигарету и быстрым шагом двинулся в сторону Невского. Небо было покрыто мутной белой пеленой.
На Невском он свернул направо, его окружала толпа прохожих, которые двигались очень быстро, совсем не так, как в Нью-Йорке, но он шел, обгоняя всех, быстрее всех - будто сильно опаздывает. Он видел нищих на своем пути, но никому ничего не дал.
Он даже не взглянул - ни на один дворец, ни на один дом, ни на маковку Дома книги или темные ионические колонны Казанского, и даже на веселые разноцветные купола Спаса он тоже не посмотрел. Все же, он знал, куда он направляется - он перешел на другую сторону, свернул на Михайловскую, и пройдя мимо памятника Пушкину, тоже не взглянул на него. Что-то влекло его в Русский Музей, влекло неистово. Он пытался освободиться от всех мыслей кроме одной - оказаться внутри.
И тот же запах встретил его внутри знакомого дворца. Так же стремительно, как и всегда, он поднялся вверх по ступеням. Пойду к Айвазовскому, - думал он. Но прежде, войдя в зал, где висели картины Иванова, он остановился.
Никогда раньше он не видел так ясно - белые одежды, тонкий шрам в том месте, куда вошло копье, но лицо… лицо было не то… Он повернул голову вправо и взглянул на эскиз картины Явление Христа народу. Вспомнил о том, как долго - двадцать лет! - Иванов над нею работал и умер после того, как продемонстрировал ее людям…
Он пошел дальше по знакомым залам, но продолжал видеть тонкий шрам с запекшейся кровью с картины Явление воскресшего Христа Марии Магдалине.
Когда он вышел из Музея и сел в припаркованное такси, то позвонил помощнице и сказал, что хочет немедленно вернуться на Манхэттен.
В самолете он все думал о том, что ведь было же конкретное лицо. И вспоминал рассказ Борхеса, слова о том, что люди утратили лицо Христа. Пытался вспомнить название рассказа, чтобы отыскать его в интернете, но не мог.
Вернувшись на Манхэттен, А. на некоторое время ушел в непрерывную вечеринку: он начал с того, что принял много кокаина, сходил душ, оделся в черное и поехал в клуб, где по будням собиралось много его знакомых. Все были рады ему, тем более он последние три года, с момента смерти Джейми, никуда не ходил и больших вечеринок не устраивал. И он объявил, что собирается праздновать свое возвращение как минимум до декабря, и что ему надоело писать картины. Говоря это, он думал так: нужно дойти до дна! до самого дна!
Он осмотрел зал, заметил рядом с одним знакомым художником молодую девушку с волосами орехового цвета и внимательно взглянул в ее рыжевато-коричневые глаза. Он уговорил ее сбежать от своего бойфрэнда (пока тот отходил к бару). На следующий день он очнулся в нью-йоркском отеле и не помнил, как туда попал.
С того момента это стало происходить с ним: он не знал, что за женщина находится рядом, просыпаясь, что это за место и что случилось вчера.
Следующим вечером он устроил вечеринку у себя. Среди гостей была очень молодая девушка, она скромно и тихо сидела. Она пришла вместе с еле-знакомым ему режиссером и его женой и была младшей сестрой жены, и сложно себя здесь чувствовала: она приехала в Нью-Йорк, где никогда раньше не бывала, погостить к сестре и вдруг оказалась на вечеринке в гостях у известного художника, перед которым изливался в комплиментах муж ее сестры. У нее были очень светлые прямые волосы и голубые прозрачные глаза, и сильное молодое тело английской крестьянки.
Он чувствовал, как она смотрит на него, и тоже иногда останавливался взглядом на ее лице, это длилось долго, пока она не сказала, обращаясь к нему:
- Вам нравится мое лицо?
- Да, - ответил он, - У вас очень решительный взгляд.
Она чуть изменилась в лице от переживаемых страданий, продолжая глядеть на него.
Когда режиссер с женой собрались уезжать, А. сказал ей:
- Может останешься? Мы еще будем сидеть здесь до утра, только три часа ночи…
Она побледнела и молча осталась. В течение последующего часа она сидела рядом с ним на диване, пока он говорил со знакомым дизайнером об утерянном лице Христа. После чего сказал ей:
- Пойдем, я покажу тебе портрет, который никогда никому не показываю.
- Даже мне? - спросил его дизайнер.
- Нет, - ответил А., вставая, беря девушку за руку, - Из мужчин только Джейми видел. Я написал его очень давно. Ты не должен видеть. Это мужской портрет. Самого красивого человека, которого я видел в жизни.
И он привел ее в свою спальню и показал ей портрет Мартина. И сказал:
- Люди умирают после того, как я пишу их лица.
- Я не понимаю, - сказала она. - Все люди умирают… Это шутка?
- Нет, - сказал А., - Действительно, все умирают. Наверное, просто мне не хочется писать больше портретов. Не хочется писать ню. Никогда больше. Просто останься со мной, а утром ты должна исчезнуть.
Больше они не говорили, и она бесследно исчезла до его пробуждения.
В начале декабря ему позвонил адвокат и сказал, что какая-то женщина, мексиканка, утверждает, что имеет от него сына. И что сейчас вместе с мальчиком она находится в Нью-Йорке, собирается подать на него в суд и доказать отцовство с помощью экспертизы, и что у нее есть его рисунки, но не подписанные. Он сразу ее вспомнил и сказал:
- Я дам ей денег.
В итоге он даже согласился встретиться с ней и десятилетним мальчиком, его адвокат сообщил, что они придут к нему домой в воскресенье в полдень.
В воскресенье в полдень А. проснулся от того, что его пожилая служанка шептала ему:
- Они здесь. Мексиканка с ребенком.
Он вышел к ним через пятнадцать минут, взял чашку зеленого чая с серебряного подноса, который поднесла ему служанка. Женщина, которую он когда-то написал обнаженной, смотрела на него с ненавистью, а ребенок тревожно и враждебно, но с большим интересом, во все глаза. Он взглянул внимательно в глаза ребенка.
- I don’t like you, - сказал мальчик.
- Ты мне тоже не нравишься, - ответил А.
- Нам нужны от тебя только деньги! - крикнул мальчик.
- Я дам вам деньги, - спокойно ответил А., развернулся, и ушел обратно в свою спальню вычерчивать меандр из кокаина на столике. Он больше не мог выносить реальности. Квартира ему опротивела. Не хотелось ни о чем думать. Он позвонил помощнице и сказал, что хочет купить таунхаус. Но хотелось ему умереть. Он встал и отправился грунтовать холсты и заказал множество цветов.
Он поселился в голубом таунхаусе в Гринвиче. В нем было три этажа, подвал и крытая терраса в сад. Сад был общим, в него могли спускаться все жители окружавших домов, но часть была отгорожена небольшим забором (со временем его полностью оплел плющ) и принадлежала только А. Когда началось лето, он стал делать скульптуры, работая во дворе.
Он писал цветы, небольшие натюрморты на фоне темных драпировок, и еще Ванитас, но все работы считал незаконченными, постоянно переделывал то один, то другой, и никому их не показывал; увлекся керамикой, особенно любил делать вазы, все покрывал цветами; он расписывал мебель; заказал обои на основе собственных цветочных узоров; наполнил дом огромным количество декоративных предметов, которые выбирал тщательно. Постепенно дом его превратился в волшебную шкатулку. Он страстно полюбил драгоценные камни. Он стал делать ювелирные украшения. Он делал их из самых дорогих материалов, и продавал за неслыханные деньги.
Он никогда не ходил ни к кому в гости, и никогда не отправлялся по клубам, а предпочитал всегда иметь в доме гостей, особенно молодых людей. У него стали собираться совсем молодые начинающие художники, музыканты, актеры.
Он вставал рано. Часто находил в своей гостиной спящих или все еще бодрствующих. Гулял по сонному Нью-Йорку. Засыпать любил, слыша музыку в доме и громкие голоса гостей. Они боялись его ужасно, и знали, что он страдает от одиночества, потому ему и нравится их присутствие. Иногда он вел с ними беседы об искусстве. Какая-нибудь решительная девушка глядела на него затуманенными мечтой глазами, и он похищал ее из гостиной. Но обычно по ночам он писал цветы. А иногда приходил Джулиано.
Он стал часто приходить, но, вследствие того что ему было так ближе, заходил через сад, всегда через заднюю дверь, встречаясь лишь с его старой служанкой.
Портрет Мартина Швейцера А. повесил в маленькой комнате с камином, который никогда не топил, и окнами в сад, где любил слушать музыку, сидя в черном кожаном кресле с высокой спинкой, или спать на красном диване в углу. Иногда, если не мог заснуть, он садился напротив и вглядывался в зеленые глаза человека, которого не желал забывать. Он никогда ни с кем не говорил о нем. Но часто видел во сне.
Мартин в этих снах всегда был задумчив, грустен, но иногда лицо его озарялось улыбкой. Как-то раз приснился ему берег озера: Мартин стоял на темно-сером камне и бросал мелкие камешки в воду, одетый в узкие белые шорты. Он оглянулся, с грустной улыбкой взглянул в глаза героя и сказал:
- Я убил себя от отчаяния. Я хочу, чтобы ты знал это.
И часто казалось ему, что Мартин неслышно ходит по таунхаусу, что он поселился призраком в этом доме вместе с ним, чтобы никогда не расставаться. И каждый раз, когда он видел серебряный поднос, он вспоминал о той, которая умерла много лет назад. Но никогда не видел он ее в своих снах. Будто она оставила его, будто не простила и навсегда покинула все миры.
Для создания своих скульптур он использовал каррарский мрамор. У него был любимый сюжет - Эрот и Психея. Чаще всего он изображал ее спящей священным стигийским сном, а он склонялся над ней, чтоб поцелуем пробудить от сна.
Однажды, спустя несколько лет жизни в таунхаусе, когда он сидел вместе с Джулиано в той маленькой комнате с камином, где висел портрет Мартина, а в открытое окно врывались запахи летнего сада и океанской воды, и они слушали песню Creep (Джулиано слушал, сидя в кресле с прикрытыми от удовольствия глазами, сложив руки на груди, и сверкали тьмой его кудри на подложенной под голову зеленой подушке), в дверь постучала служанка и сказала, что его спрашивает женщина с ребенком. А. испугался, Джулиано тут же сказал:
- Мне пора, мой мальчик, - и, закинув за плечо льняной бежевый пиджак, ушел через сад.
У А. к тому моменту было уже двое официально признанных детей (потом обнаружились и другие), и он подозревал, что в любой момент могут объявиться еще дети, но предпочитал, чтоб этим занимался адвокат, и был ужасно разозлен тем, что какая-то бывшая модель или давно забытая случайная встречная разузнала его адрес, да еще и пришла с ребенком. Но женщина, которая вдруг возникла на пороге комнаты, вдруг показалась ему ослепительно-сияющей - ее длинные выжженные солнцем волосы были распущены, и с нежностью и любопытством смотрели прохладные голубые глаза, и он понял, что это Беатриче. С ней была девочка лет семи, такая же голубоглазая блондинка, с прической как у Сильветт.
- Не может быть! - воскликнул герой.
- Здравствуйте! - серьезно сказала девочка.
А Беатриче, продолжая глядеть на него лазурными светящимися радостью глазами, улыбнулась так открыто, так просто…
- Как давно ты на Манхэттене? - спросил А., которому нестерпимо хотелось услышать ее голос.
- Несколько дней, - ответила она, - Мы гостим у мамы, периодически… Это моя дочь Катя.
Он взглянул на ребенка и ему показалось, что он никогда не видел девочки прекраснее.
- А у нас дома висит ваша картина! - сказала девочка Катя, и спросила у матери, - Можно я пойду в том саду погуляю?..
Он попросил служанку принести им чая, подошел к окну, за которым в лучах полуденного июньского солнца между густыми зарослями цветов ходила девочка и тянулась к бутонам лицом, чтобы понюхать, и задумчиво спросил Беатриче:
- Как ты узнала, где я живу?
- Случайно, - ответила она, - От одного общего знакомого…
Сказав это, она особенно ярко взглянула на него, так что опять сердце его дрогнуло, как в момент ее появления, и казалось, что свет солнца, бьющего в окно, освещает сейчас всю его жизнь.
- Надолго ты здесь? - заранее зная ответ, спросил художник.
- Нет, я завтра уезжаю, - подтвердила она его опасения.
Последовало три секунды молчания, и она осторожно сказала:
- Как ты живешь? О тебе больше не пишут! Ты никуда не ходишь!..
- Я приглашаю гостей к себе…
- Да, я видела двух спящих девушек в твоей гостиной… - с оттенком сожаления сказала Беатриче.
- Мне нравится, когда в доме есть кто-то посторонний, - ответил художник.
- Ты больше не пишешь ню, и не пишешь портретов, - сказала она, - Редко выходишь из дома, правильно?
- Да… По утрам обычно…
- У меня есть кольцо твоей работы, - сказала Беатриче, и взглянула на мраморный бюст длинноволосой юной девушки, стоявший на подоконнике, а затем на фигурку юноши на каминной полке, - Какие красивые… Я не знала…
- А ты?
- Я делаю скульптуры… - ответила она, улыбнувшись, - Они мне очень нравятся.
- Пригласи меня на свою выставку, - сказал А.
Что-то сверкнуло опять в ее глазах, и она быстро ответила:
- Да, как-нибудь… А ты ничем не интересуешься? Новыми художниками? Новой музыкой? Фильмы новые не смотришь?
- Я? Нет, конечно, - ответил он, усмехнувшись.
- Не знаешь ничего о том, что происходит в мире? - улыбнулась она.
- Нет. И очень этому радуюсь. Мне совершенно не хочется знать, что творится за пределами Гринвич-Виллиджа. Кажется, худшее позади. Но даже если во всем мире сейчас творится что-нибудь ужасное - люди убивают друг друга, жгут книги и разрушают произведения искусства, что несомненно происходит по крайней мере где-нибудь… все это мне безразлично. Меня волнует только мой внутренний мир, - заключил А., и прибавил, - лучше расскажи мне о себе. С самого начала. С момента, как ты уехала из Нью-Йорка…
- У меня такое ощущение, что я прожила множество жизней, - сказала она серьезно. - Было бы глупо пытаться рассказать их все, лучше не стоит.
- Я понимаю, - ответил А. и опять взглянул в окно - на девочку, которая рассматривала его скульптуры на террасе, после чего резко посмотрел на Беатриче и спросил, - Ты замужем?
- Нет.
- Но была замужем?
- Да, я была замужем дважды, - холодно ответила она.
- Что же случилось? - спросил он настойчиво, но прохладно.
- В таких случаях говорят, что брак был несчастливым, - с легкой иронией сказала Беатриче. - Оба. Кроме того…
Он посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь разгадать ее душу. Встретив его взгляд, она сказала:
- Художников много, а я одна…
Последовала пауза.
- А ты так и не женился. Хоть говорил тогда, что собираешься.
Он промолчал.
- Что случилось с Анной? - спросила она.
- Анна!.. - вспомнил он, - До сих пор не знаю, что с ней стало… Куда она исчезла… Она поступила в точности так же, как все поступают. Все покидают меня.
Он взглянул на нее пристально.
- Я больше не пишу портретов, потому что мне опротивели людские лица, - продолжал художник, - Но как только ты вошла, мне ужасно захотелось написать тебя вместе с этой девочкой… Мне еще тогда хотелось написать твой портрет, но сейчас ты стала еще лучше. Как будто не потратила силу, а только приобрела еще больше…
- Как часто ты вспоминал обо мне? - перебила его она.
Он молча смотрел ей в глаза несколько секунд, после чего ответил:
- Редко… Теннисные туфли, узор на платье… Лицо было трудно вспомнить.
- Я думала о тебе все это время.
- Правда? - насмешливо улыбнулся он, - Постоянно?
- Нет, не постоянно, - она сделала шаг к камину, отвернувшись от него, так, будто разглядывает расставленные на полке предметы, - Знаешь, что ужасно мучает меня? Что мы не можем достичь всеобщей любви.
Она оглянулась - он смотрел на нее с печалью, стоя у окна - и продолжала:
- Если бы каждый любил каждого!.. Если бы это было возможно!.. Включая того, кто вечно стоит между нами! Мне кажется, из-за того, что я люблю слишком многих, мне суждено быть всегда одной.
- Включая меня? - спросил А.
- Мне хотелось бы умереть от любви, - сказала она вместо ответа, - Все же я остаюсь в живых, и это значит, что люблю недостаточно. И мне кажется, что проще всего любить тех, кого никогда не встречал. Только слушать голос, смотреть на картины… Этого более чем достаточно. Особенно хорошо любить того, с кем разминулся на сто лет, кто уже давно умер, до твоего рождения. Все же я не смогла удержаться от искушения и пришла сюда.
- Да, мне жаль, что я тебя разочаровываю… - сказал А. - Тот, кто умер, уже не может никак себя запятнать. Но любят не за достоинства и таланты. Любят живого человека. Я любил Анну, причем намного дольше, чем некоторых других. Некоторых я любил слишком мало, но, тем не менее, я все-таки любил их. В тот момент.
- Как дико звучит то, что ты говоришь, тебе не кажется? - с печальным вздохом она сказала.
- Some love to little, some too long. Some sell and others buy, - процитировал А. Оскара Уайльда.
- Каждый убивает свою любовь… - сказал Беатриче, - Он должен умереть, но не умирает… Эти слова всегда казались мне загадочными… есть еще другие слова: Бог есть любовь. Их все знают, но все же…
- Они никому не могут помочь, - сказал А.
- Боже мой! Как все это ужасно! - воскликнула она в отчаянии, - Будто мы заколдованы и никак не можем проснуться! У Йоко Оно… у Йоко Оно есть такие слова: this is hell in paradise, we are all asleep or paralyzed!..
- Я люблю эту песню и часто ее слушаю, - спокойно и грустно ответил А., - Она очень хорошо отражает мое состояние ожидания.
- Ожидание чего?
- Ожидание смерти, конечно.
- Что ты имеешь в виду?
- Жизнь кажется мне бесконечной, - пояснил А. - Для меня время давно остановилось. Знаешь, меня всегда в женщинах восхищало их желание жить. Их умение жизни радоваться. Мне хотелось тоже ощутить эту радость жизни. И, наверное, я продолжаю приглашать в свою спальню женщин только из-за того, что боюсь навсегда утратить способность видеть их красоту. Остаться наедине с самим собой, со своим отражением в зеркале. Оазис ужаса в песчаности тоски…
Он улыбнулся, вспомнив эту цитату.
- Все дело в том, что я не хочу смотреть на женщину на расстоянии. Я хочу убедиться в том, что ее красота реальна. Но красота всегда ускользала от меня. Будто мир дразнит меня, демонстрируя совершенство, чтобы отнять его навсегда. И все лучшее во мне - мрачно… Все, чем можно было бы гордиться. Помнишь, мы говорили по башню де Кирико? Наказание всегда одно - одиночество.
- Но бывают встречи!.. - сказала Беатриче, с отчаянным желанием расколдовать его, с нежностью глядя.
- Иногда я думаю о том, как Христу встретилась прекрасная женщина. Потом он еще встречался с ней. И была последняя встреча. Не хочу говорить ничего еретического… Но все же он выбрал человечество, а не одну единственную женщину. Она, насколько я знаю, после его смерти жила еще долго, как Анна Ахматова… Как Йоко Оно… Я думал о том, что она, должно быть, видела его лицо совсем не так, как другие… Нет разницы - одна встреча или множество. Бог есть дух, я в это верю. Джон Леннон прожил с Йоко многие годы. Жанна была с Модильяни до его смерти. Все же счастье немыслимо, невозможно. Кто-то похитил книгу наших жизней и переписал сюжет. Все наши мечты, как и было обещано, исполнились, только… не так, как нам того бы хотелось… Встречи случаются… Но затем всегда следует расставание… Будто тот, кто переписал эту историю, стремился сделать ее как можно печальнее… Сделать печаль невыносимой…
- Все же есть спасение от этой тоски!.. - сказала Беатриче. - Эта мысль о всеобщей любви!.. О празднике, который когда-нибудь состоится, куда приглашены будут все!... И все будут счастливы!..
- Наверное, - усмехнулся А., - Этот праздник действительно где-то происходит… Но мне никогда не добраться в то далекое царство…
С улыбкой он глядел в ее печальные глаза.
- И если бы мне сказали, что какой-то человек из Назарета на осле въехал в этот город, и его приветствует толпа, я бы не вышел из дома, несмотря на то, что мне ужасно хотелось бы увидеть его хотя бы издалека… Знаешь, он ведь сказал - кто любит другого больше меня, тот не достоин меня… Разве ты не слышишь высокомерия в этих словах?
- Мы даже не можем знать наверняка, все ли слова действительно принадлежат ему! - сказала Беатриче, - Если бы мы знали… Если бы мы знали в точности, каким он был… Увидели бы лицо… Мы обрели бы ключ всех загадок… Но это невозможно.
- Разве твоя душа не полюбила зло, странствуя по этой земле так долго? - спросил ее А. серьезно.
- Да, - сказала она, - Есть красота даже и в злых поступках. Есть красота в жестокости. Это как на мертвых птиц смотреть… Не думай, я не призываю тебя к раскаянию. Я лишь хотела… вернуть тебя к жизни…
- Останься со мной... - немедленно сказал он, - На всю жизнь.
- Нам нужно прощаться, - сказала Беатриче, - Мне хотелось только увидеть тебя еще один раз.
- Останься хотя бы на несколько дней! - сказал он, схватив ее за руку.
Она взглянула испуганно и страдание мелькнуло в ее лице.
- На этот день! - сказал А. требовательно, - Чтобы я мог вспоминать об этом! Разве это так сложно?
- Это невозможно! - сказала она, - Меня ждет другой человек в машине!
- Зачем же ты пришла… - проговорил он мрачно и зло, и отпустил ее руку.
- Катя! Мы уходим!.. - крикнула она, сделав шаг к окну, после чего взглянула опять на А. и ответила, - Мне хотелось услышать, как ты скажешь, что любишь меня!..
И она ушла. После этого он много думал о ней, он не мог спать и проводил ночь то с одной, то с другой поклонницей.
Но воспоминания гасли - опять подернулось пеленою лицо Беатриче. И он находил забвение в работе. Или Джулиано развлекал его веселыми разговорами. И шутливые его рассуждения были всегда безукоризненны, а знания столь обширны, что у него можно было выспросить что угодно. Но обычно Джулиано сам расспрашивал друга. Он задавал всегда самые неприятные, самые болезненные вопросы, и не отставал, пока не получал ответа. И более напоминал тюремщика, чем товарища по несчастью.
Спустя два года после появления Беатриче, однажды утром, Джулиано пришел к нему, держа в руках газету - первая полоса была посвящена ее смерти. Дарья Белкина, ставшая известным скульптором за эти годы, умерла от укуса ядовитой змеи. Змея подползла незаметно, когда она спала в тропическом саду в шезлонге, находясь на отдыхе вместе с дочерью и матерью в одном из райских уголков земли.
- Теперь ты можешь любить ее, - сказал Джулиано, - Не мечтая о том, чтобы обладать ею.
Шли годы. Он затеял обустроить загородный дом. Нашел в апстейте дом на вершине горы, откуда открывался вид на озеро внизу. Он задумал построить сад на склоне этой горы.
Джулиано часто навещал его здесь, пока шло строительство каскадных фонтанов, террас, арок и галерей, высаживались деревья, огромное количество роз, ползучих растений. Сирень, сакура, вишня, яблони, плакучие ивы и разноцветные кувшинки, нарциссы, тюльпаны, ландыши, колокольчики… Весной этот сад должен казаться раем на земле, - повторял А., объясняя рабочим, чего он хочет достичь. Все это время он писал пейзажи.
Листопадные и вечнозеленые деревья. Голубые горы. Горы на рассвете. Скалы и ущелья. Дома местных жителей. Садовые розы. Самой известной работой этого периода стало монументальное полотно, изображающее тюльпановое дерево. Он любил включать музыку, работая на склоне горы. Случалось, что он ставил повторяться какую-нибудь песню. Чаще всего он включал Ричарда Эшкрофта, и прежде всего Appalachian Springs.
Кроме того, эти годы, пока шло строительство, он, не торопясь, писал автобиографию на русском языке, и в конце озаглавил ее - Покоритель зари.
Джулиано, навещая его в этом сказочном белом доме на вершине горы, откуда открывался вид на синее озеро далеко внизу, никогда не оставался более чем на день или два, и говорил, что без него Манхэттен утратит свой вкус, свое очарование, свою красоту.
- Стоит мне уехать, и закаты перестают быть кроваво-красными, а небо утрачивает васильковый цвет.
- Ты все еще собираешься жить вечно на Манхэттене? - спросил его А.
- Ты разве нет? - улыбнулся Джулиано в ответ.
Наш герой проводил половину времени на Манхэттене. Он любил гулять в одиночестве, разговаривать на улице с незнакомыми людьми. Ему казалось, что он знает наизусть каждый фонарный столб, каждый куст в каждом маленьком сквере, что так часто встречаются в даунтауне… Время от времени (это всегда случалось неожиданно для него самого) он отправлялся блуждать по ночному городу, и ему было все равно, зима сейчас или лето. Он неизменно просыпался утром в каком-нибудь отеле - и не помнил никаких подробностей прошедшей ночи.
Зная, что есть эта обратная сторона, темная сторона его души, он стремился передать всю красоту, которую нашел в течение жизни, своему разрастающемуся с каждым днем произведению: он создал двадцать четыре беломраморные скульптуры и разместил их в саду.
Дом, ставший впоследствие музеем, он декорировал своми картинами. Здесь все было подчинено одной цели - создать пространство, в котором его работы выглядели бы точно такими, какими он их задумал. В интерьерах он использовал элементы органической архитектуры: натуральные природные материалы и преимущественно горизонтальная композиция. Главные три цвета - белый, охра (цвет красной земли, - как говорил А.) и разные оттенки синего. Изнутри дом был украшен немыслимым количеством растений. Снаружи его стены частично покрывал вьюн и красный плющ.
Он созвал гостей, чтобы показать им свое творение, когда пришло время. Вечеринка была назначена на полнолуние, это было начало июня. В ту ночь в его саду собрались богатейшие люди Америки, а в разгар вечеринки пожаловал президент вместе с первой леди, которая восхищалась работами А. и коллекционировала его пейзажи.
- Наконец я попал в высшее общество! - сказал Джулиано, оглядываясь по сторонам, - Просто теряюсь в такой компании!..
На нем был простой черный смокинг, на пальцах не было колец, и лишь старинные запонки из аметиста свидетельствовали, что он не тот, за кого себя выдает.
Когда гости разъехались и дом опустел, А. прожил в нем еще три дня и затем уехал. Через сутки он вернулся и прожил там весь остаток июня, работая над новой серией керамических ваз.
Следующей весной он не поехал взглянуть на свой дом и сад. Но первого июля он не выдержал и на весь месяц отправился в апстейт. Он вновь стал писать ванитас. Следующим летом он с тоской блуждал по раскаленным каменным улочкам Нью-Йорка, но уже не мог изменить своего решения. В конце июля он отправился загород, прожил там ровно месяц, и наступил вечер, который он сам себе назначил - он решил навсегда покинуть это место.
Солнце уже давно закатилось, и голубые горы померкли и стали иссиня-черными. А. сидел на скамейке, увитой розами сорта american pillar, и глядел на свой сад, простиравшийся вниз по склону, в ночи блистали белые мраморные тела его скульптур, журчали каскадные фонтаны, шумел ветер в листве деревьев. Перед ним была скульптурная композиция Эрот и Психея.
Спящая Психея напоминала о чем-то поистине важном, но уже, казалось, бессмысленном, утратившем силу. И склонившийся над ней Эрот, зловещая красота его фигуры и лица, - ничто не оставляло сомнений, что выбор сделан. Глядись. Ты изменил давно, бесповоротно. Эти слова Александра Блока так отчетливо прозвучали в ночи, и наш герой не имел более ни одной минуты, чтобы быть здесь.
Он медленно поднялся, внезапный порыв ветра окатил его прохладой, и стал спускаться по белым ступеням. Вслед ему смотрели невидящие глаза древних героев, фавнов и нимф. Ветер срывал листья и лепестки, они падали в воду и уносились вниз.
Дойдя до конца, он обернулся - белый дом наверху светился таинственно, словно и не нуждаясь в его присутствии. Здесь все придет в упадок еще раньше, чем я умру, - подумал А. Он прошел под аркой, увитой розами, остановился и взглянул вверх: там было написано - Paradiso.
Справа у арки стоял Аполлон, слева - Дионис.
- Прощай, моя любовь! - сказал А. - Прощай навсегда…
Он повернулся, закурил сигарету, прошел еще немного в темноту, сел в машину и поехал на Манхэттен. Он включил музыку - песню, которую недавно посоветовал ему Джулиано - Spirit in the sky.
- When I die and they lay me to rest, gonna go to the place that’s the best. When I lay me down to die, goin’ up to the spirit in the sky.
И хоть он прослушал ее всего лишь раз, а всю дорогу ехал молча, с закрытыми окнами, даже по возвращению на Манхэттен ему все еще слышались слова:
- Never been a sinner, I never sinned. I got a friend in Jesus. So you know that when I die, he’s gonna set me up with a spirit in the sky.
Прошло еще несколько лет. Он сделал еще несколько темных ванитас, вернулся к скульптуре. Однажды он заметил, что в его доме уже давно не собираются гости. Голубой таунхаус обветшал, и в некоторых местах от стен стали отставать обои, изображающие растительные узоры. Портрет Мартина стал темнее, но краски не померкли. Он написал завещание. В нем говорилось о том, что после его смерти портрет должен быть продан с молотка, а деньги отправлены на благотворительность.
В те годы он любил гулять в одиночестве по Гринвичу, не удаляясь далеко от дома. И летом завтракал в одном и том же ресторане с открытой террасой на перекрестке двух узких улочек.
Нью-Йорк сократился для него до крошечного городка, где его знали все жители до одного, но он не любил, когда его приветствуют неизвестные - с небольшим поклоном и улыбкой. Иногда он рисовал карандашом свой завтрак и дарил официантам подписанные рисунки. Бывало, компанию ему составлял Джулиано.
- Знаешь, как они называют тебя за твоей спиной? - спросил он знойным июльским утром, размешивая сахар в чае маленькой ложечкой. - Они называют тебя мастером.
- Я хочу, чтобы меня называли - мастер холодной сердце.
- Прекрасно сказано, мой друг…
- Это не мои слова.
- Какая разница? - весело взглянул на него Джулиано, столь же молодой, как в день их встречи, - Каждый поэт - вор и лжец.
Случалось, Джулиано встречался ему на улице, в каком-нибудь кафе или магазине. Видя его внезапно, А. всегда поражался тревожному чувству, но неизменно радовался встрече.
- Мне все кажется, ты ждешь чего-то, - сказал фотограф, когда они столкнулись в антикварном магазине, где Джулиано покупал старинные настенные часы с боем (А. ничего не искал здесь, просто зашел взглянуть на вещи).
- Я ничего не жду, - ответил А.
Как-то раз он сказал своей старой служанке (ей было девяносто шесть), с которой никогда ни о чем не разговаривал:
- Я давно не писал портретов. Давай я напишу тебя. Как ты сидишь в кресле у огня - я видел, ты сидела так несколько раз, пока я спал на диване. И о чем-то думала.
- Зачем же меня рисовать? - удивилась она, - Во мне нет ничего красивого.
- Но ты ведь любишь меня? - спросил он с улыбкой.
- Я люблю вас, сэр, конечно. Как собственного сына! - сказала она.
После этой работы он взялся за автопортрет. Он сделал Автопортрет в черном, на фоне солнечного окна в сад. Тогда он решил устроить выставку - выставить все скопившиеся натюрморты, скульптуры (это были аллегории: Страсти, Печали, Гордости и Одиночества), вазы и эти два портрета.
Некоторое время спустя ему приснился необычайный сон. Это был самый обычный вечер, которому предшествовал самый обычный день. Ему приснилось, будто в городе волнения: он идет по улице, тревожно оглядываясь на людей, которые все высыпали из домов и о чем-то оживленно разговаривают, будто пересказывая что-то.
- Что случилось? - спросил он у взволнованного человека.
- Христос в городе, - ответил ему тот грубо, будто против желания.
И в это мгновение он увидел праздничную процессию на авеню Эй, на расстоянии. И в яркой толпе, пестреющей маскарадными костюмами, он заметил профиль Христа и тот, повернув голову, на секунду встретился с А. глазами. Разлетелись осколки сна и герой очнулся в своей постели, ранним утром в конце зимы.
И он попытался изобразить его лицо. Он не думал ни о чем, и не мог ни о чем другом думать - этим утром он сделал множество карандашных рисунков, но раздраженно бросил их на пол, поняв, что на пути из мира снов в явный мир он потерял конкретное лицо - ключ всех загадок. Он весь день листал рассказы Борхеса и нашел тот, где шла речь об этом - Paradiso.
Все же весь вечер он пытался восстановить осколки воспоминаний и вновь взял бумагу и карандаш. Он просмотрел все получившиеся рисунки и понял, что безнадежно устал, и что чувствует себя ужасно.
Он заснул, как только голова его коснулась подушки, и ему ничего не приснилось. Утро было обычным. Выйдя в сад, он заметил, что свет солнца какой-то мутный и знакомые цветы он видит нечетко. И снова почувствовал усталость, хоть и проспал девять часов. Он позавтракал в комнате с камином и заснул на диване. Проснулся только вечером, в темноте. В кресле, подложив под голову подушку, полулежал Джулиано и внимательно смотрел на него.
- Зачем же ты сделал это, мой мальчик? - сказал он участливо, но строго, и даже с жестокостью.
- Как хорошо, что ты пришел, Джулиано! - воскликнул А., садясь на диване. - Мне нужно рассказать тебе свой вчерашний сон.
- Будто я не знаю, - обиженно пожал плечами гость, и строго прибавил, - Ты видел только то, что я дал увидеть тебе. Я, между прочим, зашел попрощаться. Покидаю Манхэттен, представляешь?! Снова решил начать путешествовать!..
- Неужели и ты бросаешь меня, Джулиано? - не мог поверить в это А.
- Ничего не поделаешь, - сказал гость, - Я очень привязался к тебе. Мне жаль расставаться. Но кто просил тебя рисовать это лицо? Зачем ты сделал это? Ты ведь обещал мне, что никогда не сделаешь этого!
- Ты хочешь сказать, что мы никогда больше не увидимся с тобой?! И я не услышу от тебя ни одного слова?!
- Может быть и услышишь, может быть и увидишь… - загадочно ответил Джулиано, вставая с кресла, - Подумай лучше - на кого ты променял меня!.. На ворох плохих рисунков. Мы были вместе целую вечность, я вознес тебя на вершину мира, но теперь ты останешься один. Это бесконечное одиночество. Ты сам захотел его для себя. Может быть, ты найдешь спасение в мысли о всеобщей любви, но я сомневаюсь в этом. Прощай, А., но знай, что мы встретимся снова.
В течение нескольких дней наш герой игнорировал то, что теряет зрение. Но оно таяло стремительно. Каждое утро, просыпаясь, он понимал, что видит окружающий мир все менее четко. Он обратился к врачам, и они сказали ему, что нет никаких материальных причин, у случившегося психогенный характер. Следующим вечером состоялась его выставка в Моме, на которой он собирался лично присутствовать.
На белых стенах красовались его темные натюрморты, и беломраморные скульптуры стояли на постаментах, и вазы играли красками в искусственном ярком освещении музея. Он стоял посреди зала, одетый в черное, и пальцы его украшали драгоценные кольца.
- Скажите, - спросила его журналистка, - Вы вели затворнический образ жизни, но сейчас снова появились на публике, почему? Для вас это важное событие?
- Для художника каждая выставка - это жизненный рубеж, - ответил А.
- Как вы чувствуете себя в роли живой легенды? Вам нравится все это внимание? - злобно спросил какой-то репортер.
- Да, мне всегда нравилось внимание.
- Почему вы больше не пишете ню?
- Мне кажется, - усмехнулся он, - Я перестал видеть красоту вокруг себя…
И в этот момент он почувствовал боль в глазах от этого яркого белого искусственного света и пелена вдруг полностью обступила его. В следующую секунду она чуть прояснилась, но он понял, что теперь видит все еще более размыто, чем раньше.
Через месяц предметы потеряли очертания. Постепенно гасли цвета. Процесс остановился, когда А. мог различать уже только солнечный свет и некоторые оттенки.
Его измучили врачи, которых нанимала все еще активная, но уже пожилая Венди Грей. Тем временем однажды утром в комнату к нему зашла не любимая старая служанка, а латиноамериканская девушка, которая обычно ходила за покупками, которую он почти никогда не видел в доме. От нее он узнал, что его домработница умерла этой ночью, сидя в кресле у камина.
Он остался совсем один. Он не мог взглянуть на портрет Мартина или любую другую красивую вещь в доме, не мог читать, не мог смотреть кино, не мог и не хотел гулять по улице. Он мог только слушать музыку.
Иногда к нему приходили старые знакомые, журналисты, как-то раз его изъявила желание навестить его двадцатилетняя дочь, но они не поладили.
Он стал разговаривать с людьми грубо и мало. Шли годы, и однажды он понял, что ему необходимо вернуться обратно в город своей молодости, который вдруг вспыхнул в его воображении весь разом с свете белых ночей.
Он поселился в маленьком особняке в центре города, к которому примыкал старый сад, отгороженный от улицы старинным высоким забором с чугунной проржавевшей решеткой. Но всего этого он не видел. Не видел огромных облаков, проплывавших по небу, и черных голых деревьев осенью за окном. Не видел, как окрашивалось закатом огромное небо над этим северным водным краем.
Но слышал крики чаек, и русскую речь на улице, когда с двумя сопровождающими гулял по набережной узкого канала.
Он видел этот город в своем воображении. Находясь около какого-нибудь дворца, он вспоминал вдруг его точный цвет и радовался этому. Он видел ясно в своем воображении узоры на перилах канала и украшения мостов. Вспоминал названия улиц.
Но, когда миновала печальная радость возвращения, он снова затворился в доме. Он нанял молодую девушку, чтобы она читала ему вслух - Борхеса и Достоевского. Она читала бездумно, безэмоционально, будто не понимая смысла этих слов.
Музыка всегда звучала в его доме. Но часто он ее не слышал. Он жил уже в своих снах и воспоминаниях. Шли годы. И он спрашивал себя: когда же это кончится? Неужели жизнь действительно бесконечна, как и говорил когда-то Джулиано? Как роман, который все разрастается и не знает границ, непрерывный поток образов и слов, нескончаемый лабиринт воспоминаний...
Время тянулось мучительно-медленно, и он стал забывать о том, где находится, и о том, что он ослеп. Он блуждал по лабиринту видений, которые сменяли друг друга, из сна переходил в другой сон. Ему снилось, что он по-прежнему живет в Нью-Йорке и пишет ню, снились улицы даунтауна и ночные толпы, снились белые коридоры и анфилады комнат, снились грандиозные лестницы и узкие тайные ходы, горные тропы и ослепительные пейзажи, которые он видел с большой высоты. Ему снились бесчисленные лица, бесчисленные глаза. Иногда озарялся мир красотой лица золотоволосого юноши, который говорил:
- Мы снова встретимся. Я жду этой встречи!..
Эти сны пугали его.
И снились женщины, которые всегда покидали его, как ни просил он их остаться. Но они молча уходили, исчезали, и он пробуждался слепым в своей спальне или в кресле в саду. Ему снились сны, в которых он был ребенком, и видел радостное лицо матери, видел собственные картины на белых стенах Момы, которые были ему незнакомы, так как он забыл о том, что написал их когда-то, и однажды он проснулся в залитой светом белых ночей комнате и, встав с постели, взглянул в окно - там был старый питерский сад, трепетали листья в призрачном золотом свете северной весны, и заржавевшая решетка показалась ему очень красивой. Он оглянулся и увидел Джулиано, который сидел в кресле, одетый в черное, положив ногу на ногу, и, явно сдерживая улыбку, смотрел на А.
- Ну что, мой мальчик, - сказал Джулиано на хорошем русском языке, ну чуть-чуть с иностранным акцентом, - ты готов наконец отправиться в путешествие?
- Конечно! - радостно воскликнул вновь помолодевший А.
- Тогда открой эту дверь и пойдем, - указал он на белую дверь в стене.
- Можешь ли ты сначала сказать мне, что за этой дверью? - спросил герой.
- Я покажу тебе картину, которую ты напишешь, - сказал долгожданный гость.
И, взглянув еще раз на красоту июньского сада за окном, А. понял, что навсегда покидает свою прекрасную тюрьму. Он вошел следом за Джулиано в темную комнату через белую дверь и увидел портрет на стене.
- Посмотри хорошенько, - усмехнулся Джулиано, - Тебе нужно будет в точности скопировать ее.
И он открыл другую белую дверь и снова А. переступил порог и оказался в сумрачной комнате и увидел спящую девушку, которую сразу же вспомнил, это она была изображена на портрете - в полный рост с бокалом шампанского в руке, стоя на балконе на фоне синего неба, и вспомнил всю свою жизнь, и узнал эту комнату.
- Что ей снится? - тихо спросил он у Джулиано.
- Ей снится вся твоя жизнь, - самодовольно ответил он.
- Что будет, если я разбужу ее?
- Если ты разбудишь ее, она проснется. Она запомнит сон и проснется в своей постели утром того дня, когда встретит тебя.
- В кофейне на Невском проспекте… - сказал художник.
- Да, - подтвердил Джулиано.
- Что же будет со мной? - грустно спросил А.
- А ты, мой юный друг, проснешься утром того же дня, но не запомнишь этот сон. Посмотри в окно - видишь, в том окне до сих пор горит свет. Ты работаешь над портретом нищего в синей шапке.
- И неужели все повторится?
- Может, и нет! - хитро взглянул на него Джулиано, - Может быть, в этот раз все сложится иначе, кто знает? Но, несомненно, история будет такой же печальной. Можешь еще некоторое время побыть здесь и посмотреть на то, как она спит. Мне пора. До встречи, А. И не забывай, что любовь сильнее смерти. И не может быть вечной разлуки для любящих душ.
И, оставшись один в комнате, А. еще несколько секунд смотрел на спящую красавицу и поцеловал ее.
Джулиано, довольно улыбаясь, вышел в темный коридор старой питерской квартиры, затем на лестницу, окутанную мраком, спустился неторопливо на улицу, позвякивая ключами от всех дверей, и отправился в другие сны.
Наш герой проснулся утром в своей постели слепым, как прежде. Он не знал, почему, но с той секунды, как он проснулся и понял, что Джулиано обманул его, ему стало казаться, что это последний день его жизни. Ему пришла в голову мысль, что можно позвать священника домой. Прислуга отреагировала без слов. Он думал, что его просто проигнорировали. Но через несколько часов к нему зашли люди, которые рассказали, что священник сегодня прийти не сможет, но завтра днем его можно будет ждать. Не дождавшись его прихода, А. умер во сне следующей ночью.
конец