Дождь так отчаянно молотил по крыше машины, что казалось, хочет ее разбить. Навигатор бодро предупредил: «Через пятьсот метров поверните направо».
Катя ухмыльнулась. Она прекрасно помнила ту грунтовку, которая каждую осень утопала в грязи.
«Развалюха. Копейки. Одна морока, – мысленно повторила Катя мамины слова, – но оформить надо. Съездишь? Мы с отцом не можем, у нас конференция в Сочи…»
Катя, конечно, могла отказаться. Поручить оформление бабкиного наследства риелтору из райцентра. Но что-то дернуло ее из московской суеты, из мира дорогих костюмов и крупных сделок сюда, в эту промозглую глушь.
Не любопытство, нет. Скорее…чувство долга. Это было что-то типа…вынести мусор.
Бабушка Анна Петровна была именно мусором в славной биографии их семьи. Неловким, тихим, старательно замалчиваемым.
***
Дом бабушки встретил Катю покосившимся крыльцом и мутными окошками. Внутри пахло сыростью, золой и почему-то сушеной мятой.
Ценного ничего: старая мебель, какая-то икона в углу, горка пыльных книг на полке.
Катя, не раздеваясь, прошлась по комнатам, профессиональным взглядом оценивая обстановку. Фундамент еще ничего, а вот сруб… Копейки. Мама была права. Она уже собиралась звонить местному риелтору, но ее взгляд упал на старый комод. Вернее – не на него, а на щель между его задней стенкой и стеной дома. Там что-то было...
Конверт.
Плотный, пожелтевший, с выведенной чернилами надписью. Четкий, старомодный почерк: «Екатерине. Лично». Не «Кате», не «внучке». Екатерине. Как официальному лицу. В конверте лежал ключ с номером «17» и логотипом «Северный Траст-Банк». А еще листок с адресом отделения в областном центре. Ни объяснительной записки, ни письма. Только ключ.
Сердце Кати, привыкшее биться ровно даже на самых сложных переговорах, вдруг екнуло.
Это что за театр? Розыгрыш? Какая может быть банковская ячейка у старой отшельницы?
***
Банк «Северный Траст» располагался в старинном отреставрированном здании в центре города. Все внутри дышало деньгами: тихий гул кондиционеров, мягкий ковер, вежливые лица сотрудников.
Процедура заняла полчаса. Проверили документы о смерти, о наследстве, паспорт Кати. Привели в комнату с ячейками.
Ячейка №17 открылась с легким щелчком.
Внутри лежали: большая шкатулка из темного дерева; на ней – толстая тетрадь в потертом, кожаном переплете. Несколько пачек долларов, перетянутых банковской лентой, а сверху, как визитная карточка, потертый синий паспорт СССР.
Катя механически открыла его. Фотография. Молодая, незнакомая и в то же время до мурашек знакомая женщина. Высокие скулы, умные, спокойные глаза. Они смотрели прямо в душу. Это была бабушка. Анна Петровна. Но не та, которую она помнила – сгорбленную, в платочке, с блуждающим взглядом.
Женщина на фотографии выглядела так, как сейчас выглядела Катя: уверенно, холодно, безупречно. А имя…
Имя было другое: Софья Викторовна Аленская.
Катя закрыла паспорт, сунула его в сумку вместе со шкатулкой и деньгами и вышла из банка.
***
Сев в машину, она не тронулась с места. Сидела и отрешенно разглядывала упитанных голубей на площади.
В голове стучало: «Софья Викторовна Аленская. Софья Викторовна Аленская»…
Проехав пару кварталов, Катя зашла в первую попавшуюся кофейню, заказала двойной эспрессо, села в самый дальний угол и, преодолевая странное чувство, будто собирается что-то украсть, открыла тетрадь.
Это был дневник.
Почерк – тот же, что на конверте: четкий, красивый. Даты начинались с 1974 года.
«3 октября 1974. Париж. Сегодня подписали контракт. Жорж смотрел на меня так, будто я не переводчик, а живое воплощение его давней мечты. Говорит, я похожа на героиню русского романа. Смешно. Приятно.
И… страшно».
«15 мая 1975. Женева. Я беременна. Жорж хочет, чтобы я осталась. Говорит, что все устроит. Что такое «устроить» для человека из его мира? В моем – это называется «измена Родине». Шпионаж. Бессрочная ссылка для всех, кто рядом».
Страницы летели. Катя читала, забыв про кофе, про время, про все.
Это была история любви, полная надежд и ужаса. Давление «кураторов». Ультиматум: либо она дает показания на Жоржа, либо ее ждет спецлечебница с соответствующим диагнозом.
Она нашла третий вариант.
«12 января 1976. Москва. Сегодня последний раз виделась с дочерью. Моя крошка, разумеется, ничего не понимает. Завтра придут врачи. Я все придумала. Буду кричать по-французски, рвать на себе одежду, буду звать Жоржа. Диагноз подтвердят. Леночка вырастет, ничего не зная о матери.
Она будет «чистой». Сможет учиться, выйдет замуж, станет счастливой. Да, я лишу ее матери, но подарю будущее. Это единственное, что я могу сейчас сделать».
Катя оторвалась от страниц. По щекам катились слезы…
***
Ее мама, Лена… Та самая «крошка», которая холодным голосом говорила о «развалюхе»…
Всю жизнь она считала свою мать позором семьи. Презирала. А та… та сознательно пожертвовала собой, лишь бы дочь могла шагать по жизни с высоко поднятой головой.
Дальше были годы деревенского заточения. Ей пришлось играть свою роль до конца. Но она не была безумной!
Ясные, трезвые записи: наблюдения за природой, тайное чтение запрещенной литературы (где только она ее доставала?!), даже попытки писать стихи. И финансовые заметки.
Оказалось, Жорж успел перевести ей через третьи страны скромные, но для СССР немыслимые средства. Она их не тратила. Инвестировала через цепочку доверенных лиц (оказалось, и такие у «сумасшедшей» были) – в антиквариат, в золото. Все это десятилетиями копилось, превращаясь в то, что лежало сейчас в сумке Кати.
Последняя запись была сделана всего месяц назад, дрожащей, но все еще узнаваемой рукой.
«Катя. Если ты это читаешь, значит, меня больше нет. Я следила за тобой. Ты выросла сильной. Жесткой. Как я в твои годы в Париже. Ты научилась выживать в мире, где все продается и покупается. Только… Настоящая сила, милая, не в том, чтобы ломать других. Она в том, чтобы найти в себе мужество сломать себя, если потребуется. Я это сделала ради твоей матери. И ни разу не пожалела об этом. Видеть, как она живет, как ты растешь… это ли не счастье?
В шкатулке – не только деньги и украшения. Там документы. Настоящие. Доказательства моей прошлой жизни. И письмо от Жоржа. Твоего деда. Он так и не женился. Искал меня, просил приехать. Только…слишком поздно…
Эти деньги – не просто подарок. Это вопрос, который я задаю тебе из вечности. Сможешь ли ты распорядиться всем этим лучше, чем я? Сможешь ли быть сильной, не становясь жестокой? Сможешь ли, узнав правду, остаться человеком?
Выбирай. Ты свободна. И прости меня, если сможешь. И мать свою прости. Она не знала. Я очень хотела, чтобы она никогда не узнала».
Катя закрыла дневник.
Мир снаружи не изменился. Голуби клевали крошки. Люди спешили по делам. А внутри нее рухнула целая вселенная.
Весь ее прагматизм, цинизм, вера только в то, что можно пощупать, рассыпались в прах перед тихой жертвой этой женщины.
Ее бабушки...
Катя доехала до гостиницы на автомате. В номере открыла шкатулку. Деньги, украшения, золотые монеты, жемчужное колье… В самом низу – письма на французском и конверт с российским штемпелем, адресованный «С.В. Аленской». И фотография. Молодые Жорж и Софья у Эйфелевой башни. Они смеются. У них все впереди…
***
Звонок разорвал тишину. Катя посмотрела на вибрирующий телефон. Мама.
Раньше она ответила бы сразу, не задумываясь, но сейчас язык был ватным…
Катя медленно взяла трубку.
– Ну что там? – голос матери был деловым, озабоченным. – Есть что оформлять?
Катя молчала, глядя на открытую шкатулку и дневник на столе. Последняя строчка всплыла в памяти: «...очень хотела, чтобы она никогда не узнала».
– Я уже все оформила, – наконец, ответила она совершенно спокойным, ровным голосом
– И что дом?
– Полная развалюха. Как ты и предполагала. Сруб сгнил, крыша течет. Выжму максимум тысяч триста. После налогов переведу.
– Ясно. Слава Богу, что вопрос закрыт. Ты молодец, – бросила мать и связь прервалась.
«Да уж, – подумала Катя», – молодец…
Солгать оказалось не так уж и трудно. Она скрыла от матери правду, которая сломала бы ее. Вопрос в другом – что теперь будет с ней, с Катей?
***
Прошло два месяца...
Деньги с продажи участка Катя перевела матери, как и обещала. Та приняла их спокойно. Без слез, без надрыва. Как обычную транзакцию.
Деньги и украшения Катя положила в банковскую ячейку. Теперь у нее была внушительная подушка безопасности и совсем другие возможности.
Паспорт и дневник бабушки Катя оставила себе, спрятала в сейф. Она никому ничего так и не сказала. Ни мужу, ни тем более матери.
Решила молчать.
История Софьи Викторовны Аленской стала ее личной историей, ее крестом и ее тайной силой…
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал