Знаете это чувство, когда ты в собственном доме ходишь на цыпочках? Когда боишься лишний раз включить чайник или спустить воду в туалете? Я жила так восемь лет. Я думала, что плачу за проживание своим терпением. Оказалось, я переплачивала.
«Положи колбасу обратно. Это на праздник. Или ты думаешь, что в моём доме можно есть всё подряд?»
Я замерла с бутербродом в руке. Семь утра. Я только встала на работу, хотела быстро перекусить.
Галина Петровна стояла в дверях кухни в своём байковом халате и смотрела на меня так, будто я не колбасу взяла, а серебряные ложки воровала.
— Галина Петровна, я же сама эту колбасу вчера покупала, — тихо сказала я.
— Ты покупала? А на какие деньги? На Сашины! А Саша — мой сын. Значит, это мои деньги. И колбаса моя. И квартира моя. Тебя тут вообще никто не держит, ясно?
Я молча положила бутерброд и вышла. Завтракать расхотелось.
Так я жила уже восемь лет.
***
Меня зовут Лена. Мне сорок три года. Я работаю бухгалтером в небольшой фирме. Зарплата скромная, но стабильная.
С Сашей мы познакомились, когда мне было тридцать пять. Поздняя любовь, как говорится. Я тогда уже и не надеялась замуж выйти.
Саша казался таким надёжным. Спокойный, работящий, непьющий. Мечта, а не мужик.
Когда он предложил переехать к нему, я была на седьмом небе. Да, с мамой. Ну и что? Многие так живут. Я думала — поладим. Я же не конфликтная.
Ох, как же я ошибалась.
***
С первого дня Галина Петровна дала понять: хозяйка тут она.
— Лена, ты неправильно моешь полы. В моём доме так не делают.
— Лена, зачем ты открыла форточку? Это мой дом, и я решаю, когда проветривать.
— Лена, ты слишком громко разговариваешь по телефону. Имей уважение к моему дому.
Её дом. Её кухня. Её правила. Её сын.
Я терпела. Старалась угодить. Вставала в шесть утра, чтобы приготовить завтрак. Убирала каждый день. Никогда не повышала голос.
Думала: ну привыкнет она ко мне. Поймёт, что я не враг. Ведь я же стараюсь.
Но Галина Петровна будто этого и ждала. Чем больше я старалась, тем больше она наглела.
***
— Лена, почему в холодильнике нет сметаны? — это с порога, когда я пришла после десятичасового рабочего дня.
— Я не успела заехать в магазин, Галина Петровна. Завтра куплю.
— Не успела? А я тебя кормлю каждый день! Крышу над головой даю! И ты не можешь сметаны купить?
Я молча надела куртку и пошла в магазин. В девять вечера. После работы. Голодная.
Когда вернулась, свекровь победно усмехнулась:
— Вот так бы сразу. А то привыкла на чужом горбу кататься.
Саша сидел на диване и смотрел телевизор. Как будто ничего не слышал. Как всегда.
***
Я пыталась говорить с мужем. Много раз.
— Саш, ну она же меня унижает. Каждый день. Попроси её хотя бы...
— Лен, ну мама пожилой человек. Что ты от неё хочешь? Потерпи немного.
— Немного? Я восемь лет терплю!
— Ну а что делать? Куда нам идти? Квартира-то мамина.
Мамина. Вот это и было главным аргументом. Квартира мамина. Значит, терпи. Молчи. Не возникай.
Я и терпела. Честно. Как могла.
***
Переломный момент случился в прошлом мае. На мой день рождения.
Я пригласила подругу Свету. Единственную. Больше звать не решилась — знала, что Галина Петровна устроит концерт.
Накрыла скромный стол. На свои деньги, между прочим. Торт испекла сама.
Сидим, разговариваем. Света принесла мне духи в подарок. Я такая счастливая — наконец-то праздник!
И тут заходит свекровь.
— Это что тут у нас? Посиделки? — говорит таким тоном, будто мы притон устроили.
— Галина Петровна, у меня день рождения сегодня. Познакомьтесь, это Света, моя подруга.
— И чего? Ты спросила разрешения? Это мой дом! Сюда нельзя водить кого попало!
Света покраснела. Я покраснела. Но смолчала. Как всегда.
— Да мы тихонько посидим, недолго...
— Тихонько? А потом убирать кто будет? Я? Живёшь тут на моей шее, ещё и гостей таскаешь!
Света засобиралась. Я её даже не удерживала. Стыдно было так, что хоть сквозь землю провались.
Когда подруга ушла, я заперлась в ванной и плакала. Тихо, чтобы никто не слышал.
Сорок три года. День рождения. И я плачу в чужой ванной, потому что мне нельзя пригласить подругу.
Как я докатилась до такой жизни?
***
После того случая что-то внутри меня щёлкнуло. Но я пока не понимала, что именно.
Просто стала замечать больше.
Вот Галина Петровна покупает себе новую кофточку. А мне говорит, что денег нет.
Вот она едет отдыхать в санаторий. За Сашины деньги. А мне — «куда тебе отдыхать, дома дел полно».
Вот она звонит своей сестре и жалуется: «Сашка-то мой неудачно женился. Приживалку в дом привёл. Сидит на моей шее».
Приживалка. Это я — приживалка. Я, которая восемь лет вкалываю на двух работах. Я, которая в эту квартиру вложила денег больше, чем она за всю жизнь.
Но терпела. Потому что «квартира мамина».
***
Развязка случилась неожиданно.
Галина Петровна заболела. Ничего серьёзного — простуда. Но она лежала и командовала, как генерал.
— Лена, принеси чай!
— Лена, подушку поправь!
— Лена, открой шкаф, мне нужны документы для поликлиники!
Я полезла в шкаф. Там, на верхней полке, лежала старая папка с бумагами.
Галина Петровна не заметила, как я взяла не ту папку.
Или ту?
Я вышла на кухню, открыла. И обомлела.
***
Это были документы на квартиру.
Первым лежало свидетельство о приватизации. Старое, ещё советского образца.
Я стала читать. Сначала не поняла. Потом перечитала ещё раз.
И ещё.
Квартиру получал не Галина Петровна. Квартиру двадцать три года назад получал её муж, Сашин отец. Пётр Иванович. Он тогда работал на заводе, и квартиру дали ему.
Когда началась приватизация, прописаны были трое: Пётр Иванович, Галина Петровна и Саша. Им было восемнадцать.
Приватизировали на троих. Равными долями. По одной трети каждому.
Потом Пётр Иванович умер. Десять лет назад. Я тогда ещё с Сашей не была знакома.
И вот тут самое интересное.
В папке лежало завещание. Пётр Иванович свою долю завещал сыну. Саше.
Я сидела и не могла поверить.
Это значит... Это значит, что у Галины Петровны только одна треть квартиры.
А у Саши — две трети.
Две. Трети.
А она мне восемь лет твердит: «Мой дом! Моя квартира!»
***
Руки тряслись. Я сфотографировала все документы. Положила папку на место.
И начала думать.
Саша знал? Или нет? Может, он просто никогда не интересовался?
Скорее всего, второе. Мой муж — человек неконфликтный до безобразия. Мама сказала «моя квартира» — он и поверил. Не стал разбираться. Не его это, в бумажках копаться.
А Галина Петровна этим пользовалась. Все эти годы.
***
На следующий день я отпросилась с работы и поехала к юристу. Показала фотографии документов.
— Всё верно, — сказала юрист, женщина моего возраста с усталыми глазами. — Ваш муж владеет двумя третями квартиры. Он — основной собственник. Свекровь — миноритарный, если можно так выразиться.
— То есть... это не её квартира?
— По большому счёту — нет. Она имеет право проживать на своей доле, но диктовать условия всем остальным — нет. Если что, можно даже размен рассмотреть. С двумя третями у вашего мужа хорошая позиция.
Я вышла от юриста и села на лавочку. Закурила, хотя бросила пять лет назад.
Восемь лет. Восемь лет унижений. Приживалка. На чужой шее. В чужом доме.
А квартира-то — по закону Сашина. И моя, как жены.
***
Дома я дождалась, когда все соберутся на кухне. Ужин. Священное время Галины Петровны, когда она могла озвучить все мои «провинности» за день.
— Лена, суп пересолен.
— Угу, — сказала я. Спокойно. Непривычно спокойно.
— И хлеба мало нарезала. Экономишь на моём хлебе?
— Галина Петровна, — я отложила ложку. — Давно хотела с вами поговорить.
— О чём это? — она аж опешила от моего тона.
— О квартире.
— Что о ней говорить? Моя квартира, мои правила. Не нравится — скатертью дорожка.
— Вот именно об этом. Вы уверены, что квартира — ваша?
Саша поднял голову от тарелки. Впервые за вечер.
— Что за глупости? — Галина Петровна даже хмыкнула. — Конечно, моя. Я тут сорок лет живу!
— А документы вы давно смотрели?
Пауза. Я видела, как свекровь напряглась.
— Какие ещё документы?
— На приватизацию. И завещание Петра Ивановича.
Галина Петровна побледнела. Реально побледнела, я не преувеличиваю.
— Ты... ты рылась в моих вещах?!
— Вы сами попросили принести документы из шкафа. Помните? Когда болели.
— Это не твоё дело! Это семейные бумаги!
— Я — член семьи. Восемь лет как. Хотя вы так и не смирились с этим.
Саша переводил взгляд с меня на мать. Как на теннисном матче.
— Саша, — я повернулась к мужу. — Ты в курсе, что тебе принадлежит две трети этой квартиры? Одна твоя по приватизации, вторую папа тебе завещал.
Тишина.
— Чего? — выдавил Саша.
— Я была у юриста. Показала документы. По закону — ты основной собственник. А Галина Петровна владеет только одной третью.
***
Галина Петровна вскочила.
— Ты врёшь! Это мой дом! Мой!
— Это можно легко проверить. Выписка из Росреестра стоит триста рублей. Там всё написано чёрным по белому.
— Сашенька! — свекровь повернулась к сыну. — Не слушай её! Она всё врёт! Хочет нас поссорить!
Саша молчал. Я видела, как шестерёнки крутятся в его голове. Медленно. Со скрипом. Но крутятся.
— Мам, — сказал он наконец. — А что в завещании отца было?
— Какая разница?! Это семейное дело!
— Мам. Что в завещании?
Галина Петровна осеклась. Впервые за восемь лет я видела, как она не знает, что сказать.
— Ну... там... отец написал...
— Он оставил свою долю Саше, — сказала я. — Это задокументировано. Вы вступили в наследство, Саша, просто вам никто не объяснил, что это значит.
Муж смотрел на мать. Долго.
— Мам. Так квартира — не твоя?
— Моя! Это мой дом! Я тут жизнь прожила!
— Одна треть — твоя, — уточнила я. — И да, ты имеешь право жить в своей части. Но командовать всей квартирой — нет.
***
Галина Петровна плакала. Впервые за всё время, что я её знала.
Но это были не слёзы раскаяния. Это были слёзы злости. Она привыкла быть хозяйкой. Привыкла помыкать. Привыкла, что все под неё подстраиваются.
И тут — такой удар.
— Вы же понимаете, — продолжила я, — что при желании можно квартиру разменять? С двумя третями вполне реально получить отдельное жильё. Небольшое, но своё. А вам с вашей долей... ну, комната, может быть.
Саша поднял руку:
— Погоди, Лен. Давай не будем про размен.
Я посмотрела на него. Восемь лет молчал. Терпел, что мать меня унижает. А тут — «погоди».
— А что тогда, Саш? Так и будем жить? Чтоб мне каждый день говорили, что я приживалка?
Он повернулся к матери.
— Мам. Лена права. Ты перегибаешь палку. Давно уже.
— Я?! Перегибаю?! После всего, что я для тебя сделала?!
— Мам. Это и мой дом тоже. Даже больше мой, чем твой. И Ленин — потому что она моя жена. И хватит её третировать. Слышишь?
Галина Петровна замолчала. Смотрела на сына, как на предателя.
***
С того дня прошло полгода.
Нет, свекровь не стала белой и пушистой. Это было бы слишком сказочно.
Но она перестала командовать. Перестала попрекать куском хлеба. Перестала называть приживалкой.
Теперь она больше молчит. Или сидит в своей комнате. Общаемся мы редко и сухо.
Знаете что? Меня это устраивает. Мир и тишина — это больше, чем я имела раньше.
Саша изменился тоже. После того разговора он будто проснулся. Стал заступаться за меня. Следить, чтобы мать не хамила.
Лучше поздно, чем никогда, да?
***
А недавно Галина Петровна сама предложила размен.
Тихо так, вечером, когда мы пили чай.
— Может, правда разъедемся? — сказала она. — Мне бы однушку маленькую. Доживу уж как-нибудь.
Я промолчала. Это Саша должен решать, не я.
Но в душе я почувствовала облегчение. Огромное.
Восемь лет я думала, что ничего не стою. Что живу из милости. Что должна быть благодарна за каждую крошку.
А оказалось — это мне должны были быть благодарны. За терпение. За то, что восемь лет ухаживала за домом, который и так наполовину мой.
Закон бумеранга, говорят, работает долго. Но работает всегда.
***
Сейчас сижу и думаю: а сколько таких женщин? Которые терпят, молчат, боятся? Которым внушили, что они никто и звать никак? Которые даже не знают своих прав?
Девочки, проверяйте документы. Не верьте на слово. Тот, кто громче всех кричит «моё», часто вообще ни на что не имеет права.
А вы сталкивались с таким? Когда кто-то присваивал себе общее? Как справлялись?
Правильно сделала, что всё выяснила? Или надо было дальше терпеть — «ради семьи»?
Жду ваших историй в комментариях. Уверена, у многих есть что рассказать.