– Мы с мамой решили продать дачу. Нам деньги нужны, а ты там всё равно только цветы сажаешь! Чего зря земле пропадать, когда Игорьку на новую машину не хватает, а у мамы крыша в хрущевке течет?
Вадим стоял посреди кухни, вальяжно прислонившись к косяку, и ковырял в зубах спичкой. Нагло так ковырял, с причмокиванием. В нос бил густой запах его недавнего перекура в туалете и пережаренного лука — я как раз пыталась соорудить ужин после двенадцатичасовой смены. За окном надрывно гудела сигнализация какой-то развалюхи, а в раковине мерно, с раздражающим звоном, капал кран. Кап. Кап.
Я в этот момент тянулась за кружкой. Пальцы мелко задрожали. Керамическое дно скользнуло по ладони, и мой любимый синий бокал с грохотом приземлился в раковину, разлетевшись на три крупных куска. Я не стала их собирать. Просто стояла и смотрела, как вода заливает осколки. (Здрасьте-приехали. Привалило счастья, откуда не ждали. Продать он решил. Цветочки ему помешали.)
– В смысле — решили? — я медленно повернула кран, чтобы вода хлестала сильнее. Шум немного успокаивал. — Вадим, ты ничего не попутал? Это моя дача. Моя. Понимаешь? Моя бабка её строила, я там каждое лето в навозе ковырялась, пока ты по гаражам с пацанами пиво сосал.
– Ну чего ты сразу ершишься, Кать? — Вадим сделал шаг ко мне, обдав волной кислого перегара. — Мы же семья. Всё общее. Мама говорит, что сейчас самое время продавать, пока цены на участки в нашем районе взлетели. Игорю работа нужна, статус. Ему сорокет скоро, а он на этой ржавой девятке позорится. А ты... ну что ты? Ну, поплачешь неделю, зато у брата жизнь наладится. Ты же не жадная?
– Игорьку? — я вытерла мокрые руки о засаленный фартук. — Твоему братцу-лоботрясу, который за всю жизнь ни одного гвоздя в стену не вбил? Который у матери пенсию отбирает на ставки в своих этих конторах? Для него я должна продать единственное место, где я вообще дышать могу?
– Кать, не начинай свою волынку про "дышать", — Вадим поморщился, будто у него зуб заныл. — Ты там просто время тратишь. Цветы твои — это блажь. Деньги должны работать. Мама уже и покупателя нашла, сосед её по подъезду, солидный мужик. Завтра доверенность переделаем, и по рукам.
Я медленно села мимо табуретки. Пятая точка встретилась с холодным, липким линолеумом. Стоять вдруг стало невыносимо тяжело, будто на плечи накинули мешок с мокрым цементом. (Офигеть. Доверенность он переделает. Мама его уже всё распланировала. Нарисовалась — не сотрешь, Нина Петровна.)
– Слушай сюда, Вадик, — я начала подниматься, цепляясь за край стола. Костяшки побелели. — Твоя мама может планировать только меню на свои поминки. К даче она не имеет никакого отношения. И ты тоже. Напомнить тебе, как мы эту квартиру покупали? Напомнить, кто ипотеку тянул семь лет, пока ты "искал себя" то в дизайнерах, то в таксистах, то просто в депрессии лежал?
– Ой, началось! Опять ты за старое! — Вадим замахал руками, голос его стал визгливым. — Да если бы не моя поддержка, ты бы вообще загнулась на своей работе! Я быт на себе тащил!
– Быт? — я почти засмеялась. Горько так. — Быт — это когда ты пустые бутылки из-под пива за диван заталкивал? Или когда я после ночной смены в больнице приходила и видела гору немытой посуды, потому что "мужчина не должен марать руки о фейри"? Я эту квартиру выгрызла. Каждую плитку в этой ванной я оплатила своими дежурствами, когда у меня ноги отекали так, что сапоги не застегивались. А дача... дача — это святое. Там даже воздух другой.
– Да плевать мне на твой воздух! — Вадим перешел на крик, его лицо пошло некрасивыми красными пятнами. — Я муж! Я глава семьи! Я сказал — продаем, значит продаем. Мама права, ты стала черствой сухариной. Всё о деньгах, всё о себе. А как же родня? Как же Игорек? Ему машина нужна, чтобы на работу устроиться, понимаешь ты, голова твоя садовая?
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот Вадик, который когда-то обещал мне горы золотые? Хотя, нет, узнавала. Просто долго закрывала глаза. Уставшая мать, вечная ломовая лошадь. Привыкла везти, вот и везла.
Вспомнилось, как в прошлом году на этой самой даче я сажала пионы. Сортовые, "Сара Бернар", по две тысячи за куст. Руки были в земле, спина ныла, но я была счастлива. А Вадим сидел в гамаке и орал, чтобы я принесла ему холодного кваса. И я несла. Дура.
– Вадим, уходи, — сказала я тихо.
– Чего? — он осекся, застыл с открытым ртом.
– Уходи. К маме. К Игорьку. К солидному соседу. Куда хочешь. Но в этом доме ты больше не живешь. И дачу ты увидишь только на фотографиях, которые я сейчас удалю из твоего телефона.
– Ты чё, Кать, перегрелась? — Вадим нагло ухмыльнулся, пытаясь вернуть себе уверенность. — Ты меня выгоняешь? Из нашей квартиры?
– Из МОЕЙ квартиры, Вадик. Она куплена до брака на деньги от продажи моей комнаты в коммуналке. Ты тут просто прописан. И завтра я подаю на выписку.
Вадим рванулся ко мне, замахнулся, но я даже не дрогнула. Просто смотрела ему прямо в глаза — мутные, злые, трусливые.
– Только тронь, — процедила я. — Я прямо сейчас нажимаю тревожную кнопку. Охрана через пять минут будет здесь. И я напишу заявление. Не о побоях — о краже. Ты ведь вчера у меня из кошелька пять тысяч вытащил? Я камеру в коридоре поставила, когда деньги пропадать начали. Думал, я не замечу?
На лице Вадима отразилась такая гамма чувств, что я чуть не расхохоталась. Сначала — наглость, потом — неверие, а в конце — липкий, жалкий страх. Он понял, что халява кончилась. Что "терпила" Катя сломалась. Точнее, наоборот — починилась.
– Ты... ты ведь не серьезно? — пролепетал он, пятясь в коридор. — Куда я пойду? Ночь на дворе...
– К Нине Петровне. Она ведь так заботится о семье. Вот пусть и кормит своего взрослого сыночка-корзиночку. А Игорек подбросит на своей девятке.
Я прошла в прихожую. Схватила его сумку — ту самую, спортивную, с которой он вечно по гаражам таскался. Открыла шкаф. Начала швырять туда его вещи. Не складывала — комкала. Трусы, носки с дырками, футболки, которые я ему покупала. Всё летело в одну кучу. Одна кроссовка упала мимо, прямо в лужу от его мокрой обуви на коврике. Наплевать.
– Пошла вон, крыса, — сказала я, выставляя сумку за дверь.
Вадим стоял в одних носках на лестничной клетке. Жалкий. Смешной в своих трениках с вытянутыми коленями.
– Кать, ну... давай поговорим... — начал он, но я с силой захлопнула дверь.
Громкий щелчок замка отозвался в пустой квартире как салют в честь победы. Я провернула ключ дважды. Потом еще раз. Для верности.
Я зашла на кухню. Села на ту самую табуретку. Осколки синего бокала всё еще лежали в раковине. Кран перестал капать — я закрутила его так, что пальцы заболели. На столе осталась спичка, которой Вадим ковырял в зубах. Я брезгливо скинула её в ведро.
В доме стало удивительно тихо. Не было этого вечного, фонового храпа из комнаты. Не пахло перегаром. Только аромат жареного лука — ну и ладно, проветрю.
Я налила себе чаю в другую кружку. Обычную, белую. Сделала глоток. Горячо. Хорошо.
Завтра пойду к юристу. Аннулирую все доверенности, если они были. Подам на развод. Сменю личинку замка — прямо с утра, как только магазин откроется. А на выходных поеду на дачу. Укрою свои пионы на зиму. Они там, под снегом, будут ждать весны. А я буду ждать жизни. Настоящей. Своей. Без паразитов, которые считают, что мои цветы — это блажь, а их машины — жизненная необходимость.
На душе было спокойно. Будто я долго-долго тащила в гору тяжелый камень, а он вдруг взял и укатился сам. И пусть катится. Прямо к Нине Петровне под ноги.
Лучше быть одной, чем с крысой. Чистая правда. Коньячку бы сейчас, да... Но чай тоже сойдет.
А вы бы позволили мужу распоряжаться вашей добрачной собственностью? Где проходит грань между семейной взаимопомощью и наглостью?