— Еще месяц… ну максимум полтора, — сказал Саша вполголоса, так, будто в квартире завелись не тараканы, а микрофоны. — Я ее уговорю. Перепишет квартиру на тебя. Ты только потерпи и не дави.
Оля в этот момент стояла в коридоре с влажной тряпкой в руках и в позе человека, который собирался протереть плинтус, а вместо этого протер себе мозги новостью. Тряпка капала. Кап-кап. Как в плохом кино, где по звуку капель понимаешь: сейчас будет не уборка, а расследование.
— Ты главное ей не говори, что я просила, — ответил из кухни голос Тамары Семёновны. — Она женщина с характером. Упрется — не сдвинешь. Но квартира-то семейная должна быть… как это… в надежных руках.
Оля не вошла. Не кашлянула. Не уронила швабру, как в театре. Просто застыла. Ей вдруг показалось, что холодильник, который она вчера размораживала, снова потек — но нет, это у нее внутри что-то разморозилось. Понимание, что «семейная» в этом доме почему-то означает «не ее».
Она медленно отступила на шаг, чтобы половица не скрипнула. В их коридоре была одна коварная доска — возле тумбочки с ключами. Оля называла ее «предательницей». И вот сейчас предательницей быть было нельзя.
В спальне на комоде лежали ее очки, телефон и квитанции. Квитанции — это, конечно, отдельная любовь: бумага, которая каждый месяц нежно напоминает, что взрослой жизнью управляют не чувства, а тарифы. Оля взяла одну квитанцию, как будто это могло ее заземлить.
«Перепишет квартиру на тебя».
На Тамару Семёновну.
То есть на мать мужа.
А квартира — ее, Олина. Досталась от тетки, Марии Даниловны, царствие ей небесное, любившей порядок и словосочетание «чтоб по уму». И Оля всю жизнь считала, что у нее, как у нормального человека, есть хотя бы одна вещь, которую можно назвать «мое» без уточнений и условий.
Оля села на край кровати и попыталась подумать спокойно, по-взрослому, как в передаче про семейную психологию. Но в голове крутилась одна простая мысль, в стиле подъездной мудрости: «Когда тебя просят потерпеть — значит, уже придумали, кто будет терпеть всю оставшуюся жизнь».
Из кухни донесся звук крышки кастрюли и родное, вечно актуальное:
— Оля! Ты где там? — крикнула Тамара Семёновна. — Суп не убежал?
Оля даже усмехнулась. Конечно, суп. В их семье любые разговоры можно было маскировать супом. «Суп не убежал?» — как пароль. А у Оли в голове теперь другой вопрос: «Квартира не убежала?»
— Иду, — ровно ответила она и поднялась.
Она вошла на кухню с лицом женщины, которая сейчас будет обсуждать только соль и лавровый лист. Саша стоял у окна, делал вид, что смотрит на двор. Тамара Семёновна сидела за столом, как начальник ЖЭКа на планерке: спина прямая, губы сложены в строгую линию, на тарелке — два сухарика, потому что «я много не ем», но при этом взгляд — как у человека, который съест тебя целиком, если ты неправильно держишь половник.
— А вот и наша хозяюшка, — сказала свекровь так, будто слово «хозяюшка» — это не комплимент, а диагноз.
Оля поставила чайник на плиту и посмотрела на Сашу. Он улыбнулся ей той улыбкой, которой обычно улыбаются продавцы, когда уже пробили тебе лишний пакет и надеются, что ты не заметишь.
— Устал на работе? — спросила Оля, не повышая голос.
— Да нормально, — Саша откашлялся. — Мам просто… ну, переживает. Ты же знаешь.
Оля знала. Тамара Семёновна переживала всегда: за давление, за пенсию, за то, как Оля режет хлеб, за то, что на подоконнике стоит лишний горшок с цветком, за то, что в ванной «слишком много баночек». Переживания у Тамары Семёновны были как коммунальные платежи: регулярные и неизбежные.
Оля разлила суп по тарелкам. Суп был простой — картошка, морковь, курица. Никаких изысков. Оля давно поняла: чем проще еда, тем меньше поводов для обсуждения. Но Тамара Семёновна умела обсуждать даже воду.
— Картошку бы помельче, — сказала она, попробовав ложку. — А то как в столовой.
Оля кивнула.
— В следующий раз будет мельче.
«В следующий раз», — подумала Оля, — «это если у нас вообще будет следующий раз в таком составе».
Саша ел молча, как школьник, который надеется, что взрослые сейчас не начнут выяснять отношения прямо при котлетах. Только котлет сегодня не было — котлеты были вчера. Вчера все было еще «просто приезд свекрови на недельку». Вчера Оля даже постелила свежее постельное в гостиной и положила рядом полотенце. Как порядочная. Как человек, который верит в воспитанность и взаимность.
А сегодня выяснилось, что «неделька» — это, возможно, стратегическая операция по захвату территории.
После ужина Тамара Семёновна устроилась на диване с таким видом, будто диван теперь ее личный трон. Телевизор заговорил голосом ведущего, который бодро обсуждал чьи-то чужие беды — чтобы людям было легче забыть о своих.
Оля мыла посуду. Пена пахла яблоком, а настроение — чем-то вроде стирального порошка: вроде чисто, но глаза щиплет. Саша подошел сзади, приобнял.
— Ты чего такая? — тихо спросил он. — Опять мама не так сказала?
Оля не обернулась. Она домывала кастрюлю и думала, как правильно задавать вопросы, когда ты уже знаешь ответ, но хочешь услышать, как человек будет выкручиваться.
— Саша, — сказала она спокойно, — а ты о чем с мамой в кухне шептался? Я мимо проходила — слышала кусок.
Он замер. Вот это «замер» Оля знала хорошо. Так замирают люди, когда понимают, что забыли выключить утюг, но уже в лифте.
— Да ни о чем, — быстро сказал он. — Просто… мама переживает за будущее. Ну ты же понимаешь. Возраст.
— Возраст — это когда забываешь, куда очки положил, — подумала Оля. — А когда планируешь чужую квартиру переписать — это не возраст, это характер.
— Понимаю, — сказала она вслух. — Будущее — вещь хорошая. Только у каждого оно, знаешь ли, свое.
Саша кашлянул и сделал вид, что ему срочно надо проверить телефон.
Оля вытерла руки полотенцем. На полотенце был петушок — из тех, что когда-то казались милыми. Сейчас петушок смотрел на нее как свидетель по делу.
Ночью Оля не спала. Тамара Семёновна в гостиной ворочалась и тяжело вздыхала, как будто ее положили не на диван, а на совесть. Саша рядом сопел и иногда дергал ногой. На тумбочке лежал его телефон, экраном вниз. Оля смотрела на этот телефон и думала, что в браке есть два вида тайн: те, которые бережешь, чтобы не обидеть, и те, которые прячешь, чтобы провернуть.
Она не стала лезть в телефон. Не потому что «я выше этого». А потому что Оля была практичная: если уж выяснять, то так, чтобы потом не оправдываться. Она знала: полезешь — окажешься виноватой. Не полезешь — останешься «наивной». В семейной арифметике женщина всегда почему-то должна либо быть святой, либо виноватой. А Оле хотелось быть просто в здравом уме.
Утром началось с носков.
Саша, как всегда, снял их где попало. Один носок лежал у кровати, второй — в коридоре, будто пытался сбежать из семьи. Тамара Семёновна наступила на второй и сказала громко, на весь дом:
— Вот! Вот это я и говорю! Мужчина в доме, а порядка нет! Оля, ты же женщина, ты должна…
Оля стояла с чашкой кофе и думала: «Сейчас скажет про “должна”. Как будто я брала кредит на слово “должна”».
— Тамара Семёновна, — спокойно сказала Оля, — носки у нас ходят сами по себе. Я их не воспитываю. Они взрослые.
Саша прыснул, но тут же сделал лицо серьезное, потому что мама не любит, когда над ней смеются. Мама любит, когда над кем-то другим.
Дальше пошла классика жанра: «а почему так дорого в магазине», «а зачем ты берешь этот сыр, можно дешевле», «а вот у нас в молодости…».
Оля сходила за продуктами. Вынесла пакет, поставила на стол: курица, макароны, творог, яйца, чай. Чек — длинный, как список претензий. Оля положила чек рядом.
— Вот, — сказала она. — Чтобы потом не было, что я тут «шикую».
Тамара Семёновна взяла чек, будто это документ на приватизацию.
— Ничего себе, — протянула она. — Сколько? Это же можно было… ну, не знаю… экономнее.
Оля улыбнулась.
— Можно, — сказала она. — Можно вообще не есть. Очень экономно. Только потом настроение у всех будет как у пустого холодильника.
Саша попытался сгладить:
— Мам, сейчас все дорого. Ты же видишь.
— Вижу, — ответила Тамара Семёновна. — Поэтому и надо думать о будущем. А то сегодня курица, завтра макароны, а послезавтра — куда бежать?
Оля слушала и понимала: разговор идет не про курицу. Разговор идет про «куда бежать» ей, Оле, если она подпишет то, что от нее ждут.
Через пару дней свекровь перешла к тактике «я же желаю вам добра».
— Оля, — сказала она как-то утром, когда Оля раскатывала тесто на сырники, — ты женщина умная. Но слишком доверчивая. Надо же понимать: жизнь непредсказуемая. Вот если вдруг что… квартира должна быть защищена. Чтобы не получилось, что кто-то чужой потом… понимаешь?
Оля подняла глаза.
— Кто чужой? — спросила она.
Тамара Семёновна не смутилась.
— Ну… всякое бывает. Люди сейчас какие… — она махнула рукой. — Сегодня улыбаются, завтра — суды.
Оля подумала: «Как интересно. Я, значит, улыбаюсь, а завтра — суды. Очень тонко».
Саша вошел на кухню и сразу стал смотреть в телефон. Оля заметила, что он стал чаще уходить на балкон «поговорить». А если Оля появлялась — разговор обрывался. Тоже классика.
Оля начала наблюдать. Не истерить, не рыдать в подушку, а именно наблюдать, как человек, который наконец-то понял правила игры.
Свекровь стала расспрашивать про документы.
— А свидетельство о собственности где лежит? — как бы между делом спросила она, будто интересовалась, где у Оли лежит запасная соль.
— В папке, — спокойно сказала Оля. — В шкафу.
— А папка закрывается? — уточнила Тамара Семёновна.
Оля усмехнулась:
— Папка закрывается. А шкаф — нет, но я могу повесить замок. Как в кино про сокровища.
Свекровь сделала вид, что не услышала.
Вечером Саша начал разговор издалека, как кот, который собирается стащить кусок мяса, но сначала делает вид, что просто проходит мимо.
— Оль, — сказал он, — мама тут мысль подкинула… чисто юридическую. Чтобы нас никто не трогал. Ты же понимаешь, сейчас мошенники, все дела.
Оля сидела с вязанием и смотрела на его руки. Он мял край футболки — нервничал.
— И какая мысль? — спросила она.
— Ну… — Саша улыбнулся. — Переписать квартиру на маму. Временно. Просто чтобы… ну, типа, надежно. Она же пожилая, на нее никто не полезет. А потом… потом обратно. Это формальность.
Оля молчала секунд десять. И эти десять секунд Саша прожил как экзамен.
Оля думала: «Формальность — это когда ты забыл купить хлеб и взял батон. А когда квартира — это не формальность, это единственный твой остров, на который никто не имеет права высаживаться без разрешения».
— Саша, — сказала она мягко, — а почему не на тебя? Раз уж формальность.
Саша дернулся.
— Ну… — он отвел глаза. — Мама так спокойнее. Она боится, что… если на меня, то… ну, вдруг что, раздел… Ты же понимаешь.
Оля кивнула.
— Понимаю, — сказала она. — То есть мама боится, что я, если вдруг что, останусь с тем, что мое. Правильно я понимаю?
Саша замолчал. В комнате тикали часы. Тик-так. Как в суде, где идет заседание, а у тебя нет адвоката, потому что ты думала, что замуж вышла, а не в договор вступила.
— Оля, ну не начинай, — наконец сказал Саша. — Это же для семьи.
— Для семьи? — Оля подняла бровь. — А я в этой семье кто? Временный жилец?
Он попытался обнять ее, но она чуть отстранилась — не резко, без сцен. Просто так, как отстраняются от запаха, который вдруг стал неприятным.
— Я подумаю, — сказала Оля.
И вот тут Тамара Семёновна, которая до этого сидела тихо и слушала из кресла (как будто случайно оказалась рядом), оживилась.
— Конечно, подумай, — сказала она сладко. — Только не тяни. Время сейчас такое. Суетное.
Оля посмотрела на нее и подумала: «Суетное — это когда в магазине очередь. А у вас тут не суета. У вас тут план».
На следующий день Оля пошла не в магазин. Она пошла в МФЦ.
В МФЦ было как всегда: очередь, люди с папками, кто-то ругался с терминалом, кто-то искал ручку. Оля взяла талончик и села. Рядом женщина рассказывала по телефону, что сын «взял кредит, а теперь сам не знает». Оля слушала и думала: «В стране, где кредиты берут легче, чем ответственность, МФЦ — это как храм. Только тут молятся не богу, а печатям».
Когда подошла ее очередь, Оля спокойно спросила про возможность поставить запрет на регистрационные действия без личного участия. Девушка-специалист, молодая, с уставшими глазами, кивнула, как человек, который видел все сюжеты мира.
— Да, можно, — сказала она. — Заполняйте заявление.
Оля заполнила. Рука не дрожала. Внутри было ровно. Странно, но когда ты принимаешь решение, паника уходит. Остается деловитость.
Потом Оля зашла к нотариусу — не для того, чтобы «мстить», а чтобы понять, как защитить то, что у нее есть. Нотариус объяснил спокойно: что можно, что нельзя, как правильно оформлять, чтобы потом не бегать с глазами «я не знала».
Оля вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и впервые за неделю почувствовала, что она снова у себя дома — хотя до дома было еще три остановки.
Дома ее встретил запах подгоревших макарон. Саша пытался «помочь» и, как всегда, помог так, что потом надо спасать кухню.
— Оля, — сказал он виновато, — я тут… ну… чуть отвлекся.
Оля посмотрела на кастрюлю и подумала: «Макароны — это, конечно, мелочь. Но вот так же он “чуть отвлекся” и в разговоре про квартиру».
Тамара Семёновна сидела за столом и делала вид, что у нее болит сердце.
— Мне что-то нехорошо, — сказала она. — Давление, наверное. От переживаний.
Оля молча открыла шкафчик, достала тонометр, положила на стол.
— Давайте измерим, — сказала она.
Свекровь вздохнула так, будто ей предложили не тонометр, а признание вины.
— Не надо, — сказала она. — Я и так знаю. Мне просто… обидно. Я к вам со всей душой, а тут…
— А тут вы со всей душой к нашей квартире, — подумала Оля.
Вечером, когда свекровь ушла «отдыхать», Саша снова начал:
— Оль, ну что ты решила? Насчет… ну ты поняла.
Оля выключила телевизор. Тихо. Без демонстраций. Саша сразу напрягся: тишина в доме — это всегда хуже крика. Крик можно списать на эмоции, а тишина — это уже решение.
— Саша, — сказала Оля, — я решила, что квартира останется на мне.
— Но почему ты такая… — он осекся, подбирая слово. — Такая… жесткая?
Оля усмехнулась.
— Жесткая? — повторила она. — Саша, жестко — это когда человека без предупреждения выставляют из его жизни. А я просто не хочу остаться без крыши. Это не жесткость, это здравый смысл.
— Ты мне не доверяешь? — попытался он сыграть обиженного.
Оля посмотрела на него долго, внимательно, как смотрят на человека, который только что сам ответил на свой вопрос.
— Я доверяла, — сказала она. — До момента, когда услышала: «Еще месяц — и уговорю ее переписать квартиру на тебя». Я не подслушивала, если что. Я просто живу здесь и иногда хожу по коридору.
Саша побледнел.
— Ты… слышала? — выдохнул он.
— Слышала, — кивнула Оля. — И знаешь, что самое смешное? Вы так аккуратно шептались, как будто это стыдно. А если стыдно — значит, не надо.
Он сел на стул и потер лицо ладонями.
— Оля, ну… это мама. Ей спокойнее, когда все под контролем.
— А мне спокойнее, когда под контролем моя жизнь, — сказала Оля. — Мы можем жить нормально. Но без этих «формальностей».
Саша молчал. Потом тихо спросил:
— И что теперь?
Оля встала, открыла холодильник, достала масло и хлеб. Не потому что хотела есть, а потому что кухня — лучшее место для разговоров о жизни. Тут все наглядно: вот продукты, вот цены, вот руки, которые все это покупают.
— Теперь, — сказала она, намазывая хлеб, — мы считаем деньги. По-взрослому.
Саша моргнул.
— В смысле?
— В прямом, — Оля положила бутерброд на тарелку. — Коммуналка — пополам. Еда — по списку, скидываемся. Твои кредиты — твои. Маме гостеприимство — пожалуйста, но на неделю, как договаривались. И без разговоров про документы.
Саша дернулся:
— Ты что, с ума сошла? Мама же…
— Мама — взрослая женщина, — спокойно сказала Оля. — И я тоже. И знаешь, Саша, я устала быть в доме человеком, который всем должен. Я не банкомат и не приложение «терпи».
Он хотел что-то сказать, но в этот момент из гостиной раздалось:
— Оля! — голос Тамары Семёновны был бодрее любого тонометра. — А где у вас тут соль? Я не нахожу. У вас все как-то… не по-людски.
Оля посмотрела на Сашу.
— Вот и проверим, — сказала она тихо, — кто у нас тут «по-людски».
Она вышла в гостиную. Тамара Семёновна лежала на диване, накрывшись пледом, и шарила глазами по полкам, как инспектор.
— Соль в шкафчике, — сказала Оля. — Там же, где и всегда.
— Я не обязана запоминать, — отрезала свекровь. — Я тут гость.
— Гость — это когда тебе рады, — подумала Оля. — А когда ты командуешь — ты уже не гость.
Оля села напротив, сложила руки на коленях.
— Тамара Семёновна, — сказала она спокойно, — давайте договоримся. Вы у нас гостите еще три дня, как планировали, и потом домой. Без обид. Мне тяжело, когда в квартире постоянно кто-то учит меня жить.
Свекровь приподнялась на локтях.
— Вот как, — сказала она. — Значит, я мешаю?
— Вы не мешаете, — ответила Оля. — Вы пытаетесь рулить. А я не трамвай.
— Саша! — свекровь повысила голос. — Ты слышишь, что она говорит?
Саша появился в дверях, как школьник, которого позвали к директору.
— Мам, — начал он, — ну… Оля… она просто устала.
— Устала? — свекровь фыркнула. — От чего? От того, что я вам добра желаю? Я вам жизнь устроить хочу! Чтобы квартира была в семье!
Оля кивнула.
— В семье, — повторила она. — Тогда почему вы обсуждали, как уговорить меня переписать квартиру на вас, а не спрашивали меня напрямую?
Свекровь на секунду замолчала. Потом сказала с обидой:
— Потому что с тобой невозможно! Ты сразу в позу!
Оля улыбнулась.
— Тамара Семёновна, — сказала она, — если «поза» — это не отдавать свое имущество по просьбе, то да. Я в позе. И мне в этой позе удобно.
Свекровь вскочила, плед упал на пол.
— Ах вот как! — сказала она. — Тогда я уезжаю! Прямо завтра! И пусть Саша сам решает, с кем ему жить: с матерью или с этой… — она запнулась, подбирая слово. — С этой самостоятельной!
Оля подумала: «Вот это, конечно, выбор века. Как в фильме: “или я, или…”. Только тут вместо любви — квадратные метры».
Саша стоял бледный. Оля видела, как в нем борются привычка быть «хорошим сыном» и страх остаться без удобного быта. Потому что удобство — штука честная: оно всегда на чьих-то плечах.
На следующий день Тамара Семёновна демонстративно собирала вещи. Сумка у нее была большая, как будто она приехала не на неделю, а на зимовку. Она громко вздыхала, комментировала каждую футболку:
— Вот это я зря взяла… тут у вас пыльно… вот это я не надену… тут у вас воздух тяжелый…
Оля молча протирала подоконник. И думала: «Воздух тяжелый, потому что в нем слишком много чужих ожиданий».
Саша ходил кругами.
— Оль, ну ты могла бы помягче, — сказал он. — Она же мама.
Оля поставила тряпку в ведро и посмотрела на него.
— Саша, — сказала она, — я и так мягкая. Если бы я была не мягкая, я бы сегодня меняла замки и выносила твои носки на лестницу торжественным маршем.
Он попытался улыбнуться, но не вышло.
— Ты серьезно хочешь, чтобы мама уехала? — спросил он.
— Я хочу, чтобы у нас дома было спокойно, — ответила Оля. — А спокойствие — это когда никто не строит планы на твою квартиру.
Свекровь в коридоре громко сказала:
— Не переживай, Саша. Я найду, где жить. Не пропаду. В отличие от некоторых, я привыкла рассчитывать на себя.
Оля чуть не рассмеялась. Это было прекрасно: человек, который прямо вчера хотел, чтобы на него переписали чужую квартиру «для надежности», сегодня рассказывал про «рассчитывать на себя».
Вечером свекровь уехала. Саша проводил ее до такси, вернулся, сел на кухне и молчал. Оля поставила чайник, достала печенье — простое, без изысков, потому что после семейных разговоров хочется чего-то понятного: чай, печенье и тишина.
— Ты довольна? — наконец спросил Саша.
Оля налила чай в две кружки. Одну поставила перед ним.
— Я не довольна, — сказала она. — Я устала.
Он взял кружку, но не пил.
— Ты реально думаешь, что я хотел тебя… — он замялся. — Обмануть?
Оля посмотрела на него и подумала, что самое неприятное в таких ситуациях — не сам план, а то, как легко люди делают вид, что это «ради семьи».
— Саша, — сказала она, — ты хотел, чтобы я отдала то, что мне дает безопасность. Не потому что тебе надо, а потому что маме «так спокойнее». Ты понимаешь, как это звучит?
Он молчал.
— И знаешь, — продолжила Оля, — мне не страшно остаться одной. Мне страшно остаться рядом с человеком, который считает, что мое — это “общее”, когда ему удобно.
Саша опустил глаза.
— Я не думал, что ты так отреагируешь, — сказал он тихо.
— А как ты думал? — спросила Оля. — Что я скажу: “Ой, конечно, берите, только тапочки не перепутайте”?
Саша вздохнул.
— Что теперь? — повторил он.
Оля отхлебнула чай. Чай был горячий, обжигал губы — как правда, которую долго держали во рту и боялись проглотить.
— Теперь так, — сказала она. — Либо мы живем как взрослые люди: честно, с уважением, с понятными деньгами и границами. Либо ты выбираешь мамин сценарий и переезжаешь к ней. Я не держу.
Он поднял голову.
— Ты меня выгоняешь?
— Я предлагаю тебе определиться, — спокойно ответила Оля. — Это разные вещи.
Прошла неделя. В квартире стало тихо — не та тишина, которая давит, а та, в которой слышно, как капает вода в ванной и как щелкает выключатель. Оля убрала гостиную, проветрила, постирала плед. На диване снова появился порядок, а не «штаб».
Саша ходил осторожнее. Он даже стал сам мыть за собой тарелку — сначала демонстративно, потом привычнее. Оля наблюдала без восторгов: она знала, что некоторые мужские подвиги держатся ровно до первого звонка мамы.
Звонок, конечно, был.
Саша говорил на балконе. Оля не подслушивала. Она просто слышала отдельные слова — балконная дверь у них закрывалась плохо, потому что «потом сделаем», а «потом» у многих семей наступает только в суде.
— Мам, ну не начинай…
— Да, я понял…
— Нет, она не подпишет…
— Мам…
Оля в этот момент резала овощи на салат и думала, что жизнь — она такая: можно сколько угодно мечтать о высоких отношениях, но все решается на кухне, под звук ножа и под счет в голове: «огурцы — столько-то, помидоры — столько-то, нервов — не осталось».
После разговора Саша вошел и сел.
— Мама говорит, что ты меня настроила против нее, — сказал он.
Оля кивнула.
— Конечно, — сказала она. — Так всегда проще: если у человека появились границы, значит, кто-то его “настроил”. Сам он, бедный, не мог догадаться.
Саша усмехнулся, впервые за долгое время — по-настоящему.
— Она еще сказала, что ты теперь будешь меня “держать на коротком поводке”, — добавил он.
— Саша, — сказала Оля, — если мужчине кажется, что честное “пополам” — это поводок, то ему не поводок нужен. Ему нужна мама-няня.
Он помолчал.
— Я не хочу жить с мамой, — сказал он тихо. — Я хочу жить… ну, с тобой. Но чтобы без войны.
Оля посмотрела на него внимательно. Ей хотелось поверить. Но Оля была не из тех, кто верит на голом энтузиазме. Она верила на поступках, на квитанциях и на том, кто выносит мусор без трагедии.
— Тогда так, — сказала она. — Мы делаем два простых правила. Первое: про квартиру — никаких “временно на маму”. Второе: если мама приезжает — на конкретный срок, и ты заранее говоришь ей, что у нас тут не штаб и не комиссия.
Саша кивнул.
— И еще, — добавила Оля. — Твои разговоры “потерпи” — забудь. Я больше не терплю. Я либо соглашаюсь, либо нет. И это нормально.
Он снова кивнул.
Жизнь, конечно, не стала идеальной, как в рекламе стирального порошка. Тамара Семёновна периодически звонила и говорила, что «сердце не на месте», что «сыну нужна забота», что «женщина должна быть мудрее». Оля слушала и думала, что слово «мудрее» часто означает «уступи».
Иногда свекровь приезжала на выходные. Оля ставила на стол суп, котлеты, салат. Саша старался быть активным: сам накрывал, сам убирал, сам разговаривал с мамой так, чтобы Оля не превращалась в громоотвод.
Бывало, Тамара Семёновна снова начинала:
— Вот бы вам подумать о будущем…
И тогда Оля улыбалась и отвечала:
— Мы думаем. Я даже заявление подала, чтобы будущее не оформилось без моего участия.
Свекровь делала вид, что не поняла. Но понимала. Все они понимали. Просто не всем это нравилось.
Однажды, спустя пару месяцев, Саша пришел домой с продуктами. Сам. С чеком. Положил на стол.
— Смотри, — сказал он. — Я взял то, что ты обычно берешь. Только я в шоке от цен.
Оля посмотрела на чек и почувствовала странное, тихое удовлетворение. Не злорадство — нет. А ощущение справедливости: человек наконец-то увидел реальность не через мамин монолог, а через кассу.
— Добро пожаловать во взрослую жизнь, — сказала Оля. — Тут все дорого. Особенно доверие.
Саша улыбнулся. И в этой улыбке было меньше хитрости и больше усталой честности.
А Оля вечером сидела на кухне с чаем, слушала, как в комнате работает телевизор, и думала, что счастье — это не когда все тебя любят и хвалят. Счастье — это когда у тебя есть свой угол, свои правила и возможность спокойно вымыть чашку, не опасаясь, что завтра кто-то назовет это “формальностью” и попросит подписать...
Но Оля и представить не могла, что через три месяца мирной жизни в почтовом ящике появится письмо из адвокатской конторы с пометкой "срочно", а Сашин телефон зазвонит в два ночи от незнакомого номера с сообщением, которое перевернет все...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...