– Ну а что ты хотела? Это мой сын. Кровь не водица, как говорится. Света устраивает личную жизнь, у нее новый мужик, ей сейчас не до Вани. Так что пацан поживет у нас. Год, может два. А может и насовсем останется, как карта ляжет. Твоя задача – обеспечить ему быт. Постирать, накормить, уроки проверить. Ты же баба, у тебя это в прошивке должно быть. А я буду, так сказать, осуществлять общее руководство и воспитание.
Я не выронила чашку с недопитым кофе, хотя очень хотелось швырнуть ее в стену, прямо над головой моего мужа. Я просто сделала большой, жадный глоток, обжигая горло, и с глухим стуком поставила керамику на стол. Кофе был горький, без сахара, как и моя жизнь в последние полчаса.
– Дмитрий, – сказала я, глядя, как он по-хозяйски закидывает ноги на журнальный столик, сдвигая в сторону мои рабочие бумаги. – Давай уточним. Ты привел в нашу двухкомнатную квартиру, где, напомню, уже живем мы с тобой и наша общая дочь Алина, своего сына от первого брака. Парню двенадцать лет. У него переходный возраст, гормоны и, судя по тому, что я слышала, характер не сахар. И ты ставишь меня перед фактом, что теперь я работаю еще и бесплатной нянькой, поварихой и прачкой для чужого, по сути, мне человека? А мое мнение тебя вообще не интересует?
Муж скривился, словно я сказала несусветную глупость. Он почесал живот под растянутой футболкой – этот жест всегда бесил меня до зубовного скрежета – и лениво потянулся к пульту от телевизора.
– Лен, ну не начинай, а? Что значит «чужого»? Это мой сын. Значит, часть семьи. А ты моя жена. У нас все общее. И проблемы, и радости. Ванек пацан нормальный, если к нему подход найти. Ну, поесть любит, ну, носки разбрасывает. Так все мужики так делают. Тебе что, сложно лишнюю тарелку супа налить? Ты же все равно готовишь на ораву. Короче, тема закрыта. Ванька уже вещи разбирает в комнате Алины.
В квартире пахло жареной картошкой – я готовила ужин, надеясь на спокойный вечер, и застарелым потом, который принес с собой этот «подарочек» вместе с тремя баулами вещей. Из детской доносились голоса: возмущенный писк моей десятилетней Алинки и грубый, ломающийся бас Вани.
– Э, малая, подвинься. Эта полка теперь моя. И стол мой. Иди на кухне рисуй, мне тут комп ставить надо.
Я медленно выдохнула. Внутри меня не было истерики, нет. Было странное, холодное чувство, похожее на то, когда понимаешь, что туфли, которые ты купила за бешеные деньги, безбожно жмут, и разносить их не получится.
– В комнате Алины? – переспросила я, чувствуя, как начинает дергаться веко. – Дима, там нет места для второго стола. Там вообще места нет. Это комната девочки.
– Ну так переставь мебель! – рявкнул он, не оборачиваясь от экрана, где бегали человечки в форме. – Ты хозяйка или кто? Придумай что-нибудь. Я устал, я с работы. Дай отдохнуть. И это, Ванек пельмени любит, домашние. Замути завтра, а?
Я встала и вышла из комнаты. Мне нужно было продышаться.
Мы живем в браке восемь лет. Квартира, слава богу, моя – наследство от родителей. Димка пришел сюда с одним чемоданом и амбициями, которые за эти годы как-то сдулись. Он работал менеджером в автосалоне, зарплата средняя, но гонору – как у директора холдинга. «Я добытчик, я глава, мое слово закон». Я тянула на себе быт, Алину, свою работу бухгалтера (часто брала отчеты на дом) и его бесконечные капризы.
А теперь, значит, Ваня.
Я заглянула в детскую. Картина маслом: Ваня, рослый, плотный парень с наглым взглядом, сгребал с письменного стола Алины ее учебники, тетрадки, любимые фломастеры и просто сваливал их на пол.
– Ты что делаешь?! – моя дочь стояла в углу, прижав к груди плюшевого зайца, и в глазах у нее стояли слезы.
– Место расчищаю, – буркнул «гость». – Батя сказал, тут жить буду. А мне уроки делать надо. И играть.
Я подошла к столу. Спокойно, хотя руки чесались дать подзатыльник, взяла стопку книг и положила обратно.
– Ваня, – сказала я ровным тоном. – В этом доме чужие вещи на пол не бросают. Это стол Алины. Твое место пока не определено. Выйди, пожалуйста, в гостиную к отцу. Нам надо решить организационные вопросы.
Парень посмотрел на меня исподлобья. Взгляд тяжелый, оценивающий. Как у зверька, который проверяет, можно ли куснуть.
– Батя сказал, я тут главный теперь по комнате. Он мужик, его слушать надо. А ты кто? Мачеха? Вот и иди борщ вари.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Вот оно, воспитание. «Батя сказал».
– Я хозяйка этой квартиры, Ваня. И если ты хочешь здесь ночевать, ты будешь разговаривать вежливо. Марш к отцу.
Он фыркнул, пнул ногой розовый рюкзак Алины, валяющийся у двери, и вышел.
Алина бросилась ко мне, уткнулась носом в живот.
– Мамочка, пусть он уйдет! Он плохой! Он сказал, что выкинет мои куклы!
Я гладила ее по тонким косичкам и понимала: ад только начинается.
Следующие две недели превратились в курс выживания.
Дмитрий, мой «глава семьи», устранился от воспитания сына полностью. Его функция сводилась к тому, чтобы лежать на диване и раздавать ценные указания.
– Лен, у Ваньки рубашка мятая, погладь с утра.
– Лен, пацан голодный, че ты там копаешься, накрывай давай.
– Лен, сходи в школу, там училка какая-то дурная, наезжает на парня, разберись.
Ваня вел себя как оккупант. Он не мыл за собой посуду – «не мужское дело». Он разбрасывал грязные носки по всей квартире, включая обеденный стол. Он часами сидел в туалете с телефоном, пока мы с Алиной прыгали под дверью. На любые замечания он отвечал либо хамством, либо бежал жаловаться папе.
– Бать, она меня гнобит! Жрать не дает нормального, суп какой-то пустой!
И Дима тут же включал сирену:
– Ты зачем ребенка куском хлеба попрекаешь? У него растущий организм! Мяса ему давай, котлет! Я тебе деньги даю, куда ты их деваешь?
Денег он давал – слезы. Пятнадцать тысяч в месяц «на хозяйство». Остальное уходило на обслуживание его кредитной машины и «представительские расходы» (читай – пиво и посиделки с друзьями). Моя зарплата улетала в трубу: продукты на троих (Ваня ел за двоих взрослых), коммуналка, кружки Алины, одежда.
За две недели Ваня сломал Алине настольную лампу («она сама упала»), сожрал все конфеты, которые я купила дочке на день рождения в школу, и заявил, что мой шампунь – «отстой, бабский, купи нормальный».
Я пыталась говорить с мужем.
– Дима, так не пойдет. Твой сын не уважает правила этого дома. Он хамит мне, обижает Алину. Ты должен с ним поговорить.
Дима отмахивался, как от назойливой мухи.
– Ой, ну ты же педагог в душе! Найди подход! Пацан травмирован разводом, мать его бросила, ему ласка нужна. А ты как мачеха из сказки. Будь мягче, Лен. Потерпи. Притретесь.
«Притретесь». Это слово стало моим личным триггером. Я терла. Терла полы, которые Ваня затаптывал грязными ботинками. Терла кастрюли, к которым пригорала каша, пока я разнимала дерущихся детей. Терла свои глаза, чтобы не заплакать от усталости и обиды.
Точка кипения наступила в четверг.
Я пришла с работы поздно – квартальный отчет, голова гудела как трансформаторная будка. Мечтала только об одном: горячий душ и тишина.
Вхожу в квартиру.
В нос ударяет запах табака. Кто-то курил прямо в прихожей.
На полу – грязные следы.
Из кухни доносится ржач.
Я прохожу, не разуваясь.
За моим кухонным столом сидят Дима, Ваня и какой-то незнакомый мужик маргинального вида. На столе – бутылка водки, нарезанная колбаса (та самая, дорогая, которую я купила на завтраки Алине) и... банка с моими накоплениями.
У нас стояла красивая жестяная банка с надписью «На море». Я кидала туда мелочь, десятки, иногда сотки. Там набралось уже прилично, тысяч семь-восемь. Алине на аттракционы.
Банка была вскрыта. Монеты рассыпаны по столу.
– О, хозяюшка явилась! – гаркнул Дима, уже изрядно подшофе. – Знакомься, это Серега, мой кореш старинный. Зашел проведать. А мы тут с Ванькой мужской разговор ведем. Учим жизни, так сказать.
Ваня сидел, развалившись на стуле, и курил вейп. Прямо на кухне. При отце.
– Здрасьте, – буркнул он, выпуская струю пара в мою сторону.
Я посмотрела на банку.
– Что это? – спросила я тихо.
– А, это? – Дима небрежно махнул рукой. – Да мелочь нужна была, Сереге на такси не хватало, да и нам добавить. Че она стоит, пылится? Мы же семья, все общее. Ты че, жалеешь для мужа копейки?
Я перевела взгляд на Ваню. Он ухмылялся. Нагло, победительно. Он видел, как отец унижает меня, и впитывал это как губка. Он понимал: в этом доме с этой женщиной можно делать все, что угодно.
И тут мой телефон пиликнул. Сообщение.
Я механически достала его. Это была Света, бывшая жена Дмитрия. Я как-то сохранила ее номер, когда Дима еще платил алименты (с боем).
Текст сообщения гласил:
*«Лен, привет. Скажи своему придурку, чтобы перестал мне названивать и требовать деньги за Ваню. Я ему перевела тридцатку за месяц, как договаривались, пусть не наглеет. Я на Гоа, связь плохая. Вернусь через месяц, заберу парня, если этот козел опять не запьет. Следи там за ним».*
Я перечитала сообщение дважды.
«Перевела тридцатку». «Заберу через месяц».
То есть... Света не бросила сына? Она просто уехала в отпуск? И она платит Диме за то, что Ваня живет у нас?
А мне Дима пел песни про «брошенного ребенка», «трагедию» и «денег нет, я все на него трачу»?
Я подняла глаза на мужа. Он наливал водку в рюмки.
– Ну, давай, Ленка, не стой над душой. Нарежь еще огурчиков, а? И хлеба.
– Тридцать тысяч, – сказала я.
Дима замер с рюмкой в руке.
– Чего?
– Света пишет, что перевела тебе тридцать тысяч на содержание Вани. И что вернется через месяц.
В кухне повисла тишина. Даже вейп Вани перестал шкворчать.
Лицо мужа начало менять цвета: от красного к пятнисто-багровому.
– Ты... ты че, в моем телефоне лазила? – взревел он, вскакивая. Стул с грохотом упал.
– Нет, дорогой. Она мне написала. Потому что ты ее, видимо, достал своими просьбами. Где деньги, Дима? Я кормлю твоего сына, одеваю его, терплю его хамство, а ты получаешь за это зарплату от бывшей жены и пропиваешь ее с дружками? И еще воруешь деньги из копилки дочери?
– Не твое дело! – заорал он, стукнув кулаком по столу. Монеты подпрыгнули и зазвенели. – Я мужик! Я решаю, куда тратить! Это мои алименты! Мне за моральный ущерб! А ты обязана! Ты жена! Твоя квартира – значит, и мы тут хозяева! Не нравится – вали!
– Валить? – я усмехнулась. Странно, но усталость как рукой сняло. Осталась только звенящая, прозрачная ярость. – Из моей собственной квартиры?
Я подошла к окну и распахнула его настежь. Холодный осенний ветер ворвался в прокуренную кухню.
– Значит так. Серега, – я кивнула гостю. – Вон отсюда. Сейчас же.
Мужик, видя мой взгляд, молча встал и бочком-бочком начал продвигаться к выходу.
– Э, ты куда? Сядь! – рявкнул Дима. – Я тут хозяин!
– Извини, братан, баба бешеная, я лучше пойду, – пробормотал Серега и исчез в коридоре.
Я повернулась к своим «домочадцам».
– Ваня, иди в комнату, собери свои вещи. У тебя десять минут.
– Не пойду! – взвизгнул парень. – Пап, скажи ей!
– Ты никуда не пойдешь! – Дима двинулся на меня, набычившись. – Ты кого пугаешь, овца? Я тебе сейчас такое устрою...
Я достала из кармана перцовый баллончик. Я купила его месяц назад, когда возвращалась с работы поздно. Не думала, что пригодится на собственной кухне.
– Только дернись, Дима. Я залью тебе глаза, а потом вызову полицию. Скажу, что пьяный дебошир угрожает мне и детям. И покажу им твоего несовершеннолетнего сына, который дымит вейпом и смотрит на пьянку. Опека будет в восторге.
Дима остановился. Он увидел мою руку. Она не дрожала.
– Ты... ты не посмеешь.
– Посмею. Ты меня знаешь. Я долго терплю, но если взрываюсь – мало не покажется. У тебя полчаса. Забирай свои шмотки, своего сына, свои «алименты» и проваливай. Куда хотите. К маме, к друзьям, в гостиницу. Мне плевать.
– Лен, ты че, серьезно? – тон мужа сменился с агрессивного на заискивающий. – Ну погорячились. Ну выпили. С кем не бывает? Давай поговорим. Деньги... ну, потратил, да. На машину надо было, запчасти подорожали. Я верну!
– Ты вор, Дима. Ты украл у дочери. Ты врал мне. Ты использовал меня как прислугу. Разговор окончен. Время пошло.
Я стояла в коридоре, прислонившись к стене, и сжимала баллончик в кармане.
Они собирались хаотично. Дима матерился, швырял вещи в сумки. Ваня ныл: «Пап, ну сделай что-нибудь, куда мы пойдем?».
– Заткнись! – орал на него «любящий отец». – Из-за тебя все проблемы! Не мог вести себя тише?
Вот оно, истинное лицо.
Когда они выходили, Дима остановился в дверях.
– Ты пожалеешь, Ленка. Ты одна сдохнешь. Кому ты нужна, разведенка с прицепом? Я у тебя полквартиры отсужу, я тут ремонт делал!
– Обои переклеил? – я рассмеялась. – Судись. У меня все чеки сохранены. И на ремонт, и на продукты, и на твою жизнь за мой счет. А теперь – прощай.
Я захлопнула дверь. Лязгнул замок.
Потом я закрыла верхний замок. И задвижку.
Сползла по двери? Нет.
Я пошла на кухню.
Взяла мусорный пакет. Сгребла туда бутылку водки, окурки, недоеденную колбасу. Смела монеты со стола – их я потом помою с хлоркой и верну в банку.
Открыла все окна. Сквозняк выдувал запах перегара и предательства.
Алина выглянула из своей комнаты.
– Мам? Они ушли?
– Ушли, зайка. Насовсем.
– И Ваня не вернется?
– Никогда.
Дочь подбежала и обняла меня.
– Мамочка, спасибо! Можно я теперь переставлю стол обратно?
Мы не ложились спать до двух ночи. Мы делали генеральную уборку. Мы мыли полы, стирали шторы, драили сантехнику. Мне хотелось смыть каждый атом их присутствия.
Когда я наконец легла в кровать – одна, в тишине, на чистое белье – я почувствовала не горе, а невероятное облегчение.
Как будто у меня была гангрена, и я наконец-то ампутировала больную конечность. Больно? Да. Но теперь я буду жить.
Как я буду жить дальше?
Прекрасно.
Моя зарплата теперь только моя и Алины. Никаких кредитов на чужие машины, никакого пива, никакой прорвы в виде чужого прожорливого подростка.
Ипотеки у меня нет.
Алименты? Подам, конечно. Пусть приставы его ищут. Мне не к спеху.
Завтра сменю замки. И номер телефона.
Я лежала и строила планы. Купить Алине новый стол. Записаться в бассейн. Съездить-таки на море – денег теперь хватит, банка быстро наполнится.
И больше – никаких «несчастных мужиков», которых надо спасать, обслуживать и понимать.
Хватит. Наелась.
Девочки, а вы бы смогли принять чужого ребенка и терпеть такое, или я еще долго продержалась?