– Зачем тебе машина? Ты же баба, все равно разобьешь! Я отдал ключи отцу, ему на дачу рассаду возить! – Олег стоял посреди кухни, вытирая руки кухонным полотенцем, которое я только вчера выстирала и погладила.
Я продолжала помешивать зажарку в сковороде, но лопатка теперь не просто двигалась по кругу, а с каким-то остервенением скребла по дну. Скрип металла о металл был противным, резким, но я не останавливалась. В носу стоял едкий запах горелого лука и дешевого табака – Олег опять курил в форточку, хотя я сто раз просила этого не делать. Из большой комнаты доносился навязчивый гул телевизора, там шел какой-то бесконечный сериал про ментов, и звуки выстрелов перемешивались с мерным капаньем крана в ванной. Этот кран Олег обещал починить еще в марте. Сейчас был конец мая.
– Рассаду, значит, – я медленно выдохнула, глядя, как лук превращается в черные угольки. – Игорек... ой, прости, Олег. А тебя не смущает, что эта машина куплена на мои деньги? На те самые, что мне бабушка Танюша оставила? И что я на ней каждый день на работу езжу, в другой конец города?
– Ой, ну не начинай, Ань, – он отмахнулся и потянулся к холодильнику, тяжело топая пятками по линолеуму. – Работа у нее. На автобусе доедешь, не рассыплешься. Полезно для здоровья, пешком ходить. А отцу нужнее. Михаил Петрович – пожилой человек, ему на себе эти ящики таскать тяжело. Мы же семья, должна быть какая-то взаимовыручка. А ты всё «моё», «моё». Меркантильная ты какая-то стала, Анюта.
Я посмотрела на него как на умалишенного. Мой когда-то любимый Олежа. Десять лет брака. Я помню, как мы только поженились, он был другим. Олеженька мой, заботливый, внимательный. А теперь передо мной стоял Олег – обрюзгший мужчина в растянутой майке, который считал, что имеет полное право распоряжаться моим имуществом, потому что у него в паспорте стоит штамп, а между ног – мужское достоинство.
В квартире было душно. Окна выходили на шумный проспект, и гул машин вперемешку с криками детей на площадке создавал какой-то тревожный фон. На подоконнике чахла герань, которую я вечно забывала полить из-за вечных переработок. Я пахала на двух работах, вела бухгалтерию в двух мелких фирмах, чтобы мы могли закрывать ипотеку и хоть иногда ездить в отпуск. Олег же работал «для души» в каком-то сомнительном НИИ за копейки, которые едва покрывали его расходы на бензин и сигареты.
– Михаил Петрович, значит, – я медленно выключила конфорку. – Тот самый Михаил Петрович, который в прошлом году «случайно» забыл вернуть мне долг в пятьдесят тысяч? И который называет меня «городской фифой», потому что я не хочу копать его картошку по выходным?
– Не поминай старое, – Олег уже вовсю жевал колбасу, отрезая куски прямо на весу и роняя крошки на пол. – Отец есть отец. Он меня вырастил. И вообще, машина – это средство повышенной опасности. Женщинам за рулем делать нечего, одни проблемы от вас. Вчера вон в новостях показывали: девица на ровном месте в столб влетела. Я за тебя переживаю, дурында. А у отца стаж сорок лет, он твою Ласточку в целости сохранит.
Я продолжала сжимать ручку сковороды так сильно, что костяшки пальцев побелели. Перед глазами стояла та самая пустая парковка под окном. Я ведь только что вернулась из магазина, тащила тяжелые пакеты, думала: сейчас быстро разгружусь и съезжу за Сашкой в садик. И вот – пустое место. Черный асфальт с небольшим масляным пятном. Моя серебристая Тойота, моя гордость, на которую я копила три года, отказывая себе в новых сапогах и нормальном парикмахере, просто исчезла.
– Знаешь, Олег, – я повернулась к нему, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Когда я покупала эту машину, я думала, что это будет наш общий шаг к комфорту. Но ты к ней не прикоснулся ни рублем. Ты даже коврики в салон купить пожадничал.
– Ну вот опять ты за свое! – он сорвался на крик, брызгая слюной. – Деньги, деньги! Тьфу, слушать тошно! Я тебе жизнь свою отдал, лучшие годы! А ты мне машину для отца пожалела! Да если бы не я, ты бы до сих пор в своей коммуналке с мамой Танюшей жила!
Я медленно села на табуретку, потому что стоять вдруг стало невыносимо. Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней я слушала это нытье. Я тянула на себе быт, счета, его капризы. Я терпела его родственников, которые считали мой дом своим филиалом. Михаил Петрович мог прийти без звонка в восемь утра воскресенья, потому что ему «скучно было». Марина, сестра Олега, регулярно «занимала» деньги до зарплаты, которую никогда не получала.
– Иди в комнату, Олег, – тихо сказала я. – Мне нужно подумать.
– Вот и подумай! О своем поведении подумай! – он гордо удалился в зал, и через секунду звук телевизора стал еще громче.
Я сидела в тишине кухни, нарушаемой только мерным капаньем проклятого крана. Кап. Кап. Кап. Как будто время моей жизни утекало в канализацию вместе с этой водой. Я вспомнила, как покупала машину. Как менеджер в салоне улыбался, как пахло новой кожей и пластиком. Это был момент моего триумфа. Я смогла. Сама. А теперь ключи у Михаила Петровича, который, я уверена, уже грузит в багажник свои грязные ведра с навозом.
Развитие событий пошло по нарастающей. Весь вечер Олег вел себя вызывающе. Демонстративно требовал чай, жаловался на холодные котлеты.
– Слушай, Ань, – крикнул он из комнаты. – Завтра позвони в страховую, узнай, можно ли отца вписать в полис. А то мало ли, гаишники остановят. И проверь, сколько там бензина осталось, отец сказал, стрелка почти на нуле.
Я не ответила. Я просто сидела в спальне и смотрела на наши свадебные фотографии в рамках. Там мы еще такие счастливые. Олежка обнимает меня, я смеюсь. Куда всё это делось? Когда он решил, что я – просто удобный инструмент для обеспечения его жизни?
Точка кипения наступила в одиннадцать вечера. Олег уснул, громко храпя и раскидав свои грязные носки по всей комнате. Я пошла на кухню выпить воды и увидела его телефон на столе. Экран засветился от пришедшего сообщения.
Я не любительница лазить по чужим телефонам, но тут рука сама потянулась. Смс было от Михаила Петровича: «Слушай, сын, машина хорошая. Мы тут с кумом посовещались, может, продадим её по-тихому? Нам на новый трактор как раз не хватает, а твоя всё равно не заметит сразу, скажешь, что в ремонт отдал. Она же баба, в технике не шарит».
И ответ Олега, отправленный десять минут назад: «Да, батя, дельная мысль. Покатайтесь пока, рассаду отвезите, а через неделю я её заберу и на рынок погоним. Скажу, что движок стуканул, надо в сервис надолго. Бабки пополам».
Я продолжала сжимать телефон в руках, чувствуя, как внутри разливается холодная, ледяная ярость. Не было никакого «сердце оборвалось». Была только четкая, кристальная ясность. Эти люди – не семья. Это паразиты. И они решили сожрать самое ценное, что у меня было – мою веру в порядочность.
Я положила телефон на место. Медленно прошла в коридор. Достала из шкафа два огромных чемодана, которые мы когда-то покупали для поездки в Турцию. Начала методично, без лишнего шума, скидывать туда вещи Олега. Рубашки, джинсы, его дурацкие футболки с логотипами рок-групп. Я не складывала их аккуратно. Я просто запихивала их, комкая и утрамбовывая.
Потом я перешла в ванную. Его бритва, зубная щетка, дезодорант – всё полетело в пакет. Я действовала быстро, как автомат.
– Э, ты чего? – Олег проснулся от шума и выкатился в коридор, протирая глаза. – Ань, ты чего в чемоданы мои шмотки пакуешь? Переезжаем куда-то?
Я выпрямилась, держа в руках его любимый свитер.
– Переезжаешь ты, Олег. К отцу. К рассаде. К трактору. Прямо сейчас.
– Ты чего, дура? Ночь на дворе! – он попытался перехватить мои руки. – Остынь, Анька! Ты из-за смс, что ли? Да мы пошутили! Это юмор такой у нас с батей!
– Юмор, значит, – я швырнула свитер ему в лицо. – А теперь слушай меня внимательно. У тебя пять минут, чтобы забрать эти чемоданы и выйти вон. Иначе я вызываю полицию и заявляю об угоне машины твоим отцом. И о краже ключей тобой. У меня есть запись нашего разговора на кухне, я всё записала на диктофон, пока ты про «бабу за рулем» распинался.
– Да ты не посмеешь! – он сорвался на крик, но в глазах мелькнул страх. – Я твой муж!
– Был мужем. А теперь ты – соучастник преступления. Вон отсюда!
Я выставила первый чемодан за дверь, в подъезд. Потом второй. Олег метался по коридору, пытаясь то ли меня обнять, то ли ударить, но я стояла с кухонным ножом в руке, которым до этого резала лук.
– Только подойди, – тихо сказала я. – Я терять мне нечего. Машину ты у меня уже украл.
Он схватил сумку с обувью, натянул куртку и выскочил на лестничную клетку, сыпля проклятиями.
– Ты еще приползешь! – орал он, пока лифт медленно ехал на наш этаж. – Сама будешь умолять вернуть всё как было! Кому ты нужна, сухарь сушеный!
Я захлопнула дверь и провернула ключ. Три раза. Щелк. Щелк. Щелк.
В квартире воцарилась тишина. Настоящая, гулкая тишина. Даже кран перестал капать – видимо, я так сильно дернула ручку, когда мыла руки, что перекрыла воду окончательно. Я прошла на кухню, села на пол и просто смотрела на пустую стену.
Радости не было. Была только пустота. И осознание того, что завтра мне нужно будет как-то жить дальше.
Я взяла телефон и набрала номер Танюши.
– Тань, привет. Извини, что поздно. Олег ушел. Да, насовсем. Завтра поможешь мне замки сменить? И еще... надо машину забрать у его папаши. Да, с полицией. Нет, не плачу. Просто устала.
Конечно, жизнь не стала прекрасной в одночасье. Впереди был тяжелый развод, дележка ипотечной квартиры, которую мы брали вместе, хотя платила в основном я. Мне придется доказывать в суде каждый свой взнос, каждую копейку. Мне придется платить ипотеку одной, а это сорок тысяч в месяц. Моя зарплата – шестьдесят. Остается двадцать на еду, бензин и жизнь. Придется забыть о кафе, о новых книгах, о мелких радостях.
Но знаете что? Я чувствовала себя так, будто с моих плеч сняли огромный мешок с цементом. Мне больше не нужно было готовить ужин на двоих. Мне не нужно было выслушивать нотации Михаила Петровича. Мне не нужно было прятать свои деньги.
Я прошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Осунувшаяся, с синяками под глазами, но с какой-то новой, жесткой складкой у рта.
– Ну что, Аня, – прошептала я своему отражению. – Повоюем.
Завтра я встану в семь утра. Поеду в полицию. Напишу заявление об угоне. Пусть Михаил Петрович объясняет, как ключи оказались у него. Пусть Олег бегает по адвокатам. Я больше не буду «хорошей девочкой».
Я легла в кровать, которая теперь казалась огромной и удивительно удобной. Никто не храпел под ухом. Никто не тянул одеяло на себя. Тишина за окном больше не казалась тревожной. Это была тишина свободы.
Ипотека – это страшно. Одиночество – это непривычно. Но жить с человеком, который считает тебя вторым сортом и готов продать твою мечту ради трактора для папаши – это невыносимо.
Я закрыла глаза. Перед глазами плыли цифры: платежи, налоги, юристы. Но среди них ярким пятном светилась моя серебристая Ласточка. Я её верну. Обязательно верну. И больше никогда, слышите, никогда не отдам ключи тому, кто не ценит мой труд.
Короче, девчонки, если ваш «Олеженька» вдруг решил, что он вправе распоряжаться вашей жизнью – бегите. Бегите, не оглядываясь. Лучше платить ипотеку одной, чем кормить паразита и его рассаду.
Завтра начнется новая жизнь. Трудная, серая, полная борьбы. Но это будет МОЯ жизнь. И я её никому не отдам.
А вы бы простили мужа за такой «семейный» поступок?