Вечер в их квартире начинался как сотни других. Аромат тушеной курицы с картошкой смешивался с легким запахом детской присыпки. Ольга, сдвинув на затылок непослушную прядь волос, расставляла тарелки на кухонном столе. Из гостиной доносились звуки телевизора — шелест футбольного поля, сдержанные комментарии, иногда короткое восклицание Алексея. В маленькой спальне тихо посапывал пятимесячный Миша, уснувший у груди полчаса назад.
Ольга взглянула на часы. Почти восемь. Она хотела было позвать мужа к ужину, но в этот момент ее собственный телефон, лежавший на столешнице, завибрировал. На экране высветилось: «Тамара Петровна». Свекровь. Ольга на секунду замерла. Звонки в это время были нечасты. Обычно звонили днем, чтобы спросить о Мише.
— Леш, твоя мама, — позвала она, снимая фартук.
Алексей появился в дверном проеме, отложив пульт. Он взял трубку, и его лицо сразу приняло то выражение сосредоточенной почтительности, которое всегда появлялось в разговоре с матерью.
— Алло, мам? Все в порядке?
Ольга видела, как его брови чуть приподнялись, а потом медленно поползли вниз, образуя почти незаметную складку между ними. Она принялась перекладывать салат из миски в тарелку, стараясь не прислушиваться, но отдельные фразы долетали до нее.
— Да, мам… Нет, не спим… Слушаю…
Пауза затянулась. Алексей молчал, и по его застывшей спине Ольга поняла — говорит только Тамара Петровна. Голос из трубки звучал громко, отрывисто, но слов разобрать было нельзя.
— Мам, подожди… — наконец прорвался Алексей, но его тут же перебили. Он отвернулся к окну, в котором уже темнело осеннее небо.
Ольга перестала делать вид, что занята. Она смотрела на мужа, и холодная тяжесть стала сжиматься у нее под ребрами. Наконец Алексей произнес, и его голос прозвучал странно плоско, без интонаций:
— Хорошо, мам. Я понял. Обсудим. Да. Спокойной ночи.
Он положил телефон на стол. Звук был негромким, но в тишине кухни он отозвался глухим ударом.
— Что случилось? — спросила Ольга, и собственный голос показался ей чужым.
Алексей не сразу повернулся. Он провел рукой по лицу, будто стирая усталость.
— Ничего страшного. Мама предложила.
— Что предложила?
— Она говорит… что ей одной в том доме тяжело. Большой, пустует. И у нее там… комната свободная. Большая.
Ольга смотрела на него, не понимая.
— Какую комнату? При чем тут мы?
— Она предлагает нам переехать к ней. Временно. Пока Миша маленький, ей помогать будет проще. А у нее там терраса, сад… Я, говорит, в детстве мечтал на такой террасе играть. Теперь, говорит, внук будет.
Слова падали, как камни, в полную тишину. Ольга слышала, как тикают настенные часы, как гудит холодильник.
— Ты что, совсем с ума сошел? — вырвалось у нее шепотом. — Переехать? К твоей матери? Мы только здесь ремонт закончили! У нас своя жизнь, Алексей!
— Я ничего не решаю! — он повысил голос, но в его тоне было не возмущение, а оправдание. — Она просто предложила! Она одна, ей нужна помощь. Мы не можем вот так взять и отказать, обидеть человека!
— Обидеть? — Ольга почувствовала, как к горлу подступает горячая волна. — А меня не обидно? Наш дом, наши планы! Ты слышал себя? «Хорошо, мам, обсудим»? Мы что, подростки, чтобы нам указывать, где жить?
— Успокойся, пожалуйста. Никто не указывает. Я сказал — обсудим. Посмотрим на ситуацию.
— Мы не будем ничего смотреть! — ее голос сорвался, и она тут же оглянулась на приоткрытую дверь спальни, боясь разбудить сына. — Это наш дом. Наша квартира. Ты понимаешь это?
Алексей тяжело сел на стул. Он смотрел не на нее, а куда-то в сторону холодильника.
— Это квартира, Оль. Которую она, между прочим, помогла нам купить. Первый взнос. Ты забыла?
Это прозвучало как удар ниже пояса. Ольга отшатнулась. Да, она не забыла. Эти деньги были подарком на свадьбу, подарком, о котором потом вспоминали в каждом удобном случае. «Мы вам всю кровь из жил вытянули», «последнее отдали».
— Значит, это не подарок, а аванс? Плата за то, что мы теперь навсегда в долгу и обязаны по первому зову менять свою жизнь? — говорила она, и каждая фраза давалась с усилием.
— Не надо искажать! Я просто говорю, что нельзя быть неблагодарными. Она стареет. Ей страшно одной в том доме. Что я должен был сказать? «Нет, мама, иди ты»?
— Ты должен был сказать: «Спасибо за предложение, мама, но у нас все хорошо, мы справляемся». Ты должен был защитить нашу семью!
— Я нашу семью и защищаю! — он вскочил, и его лицо покраснело. — Я пытаюсь найти разумный выход! Чтобы и маме помочь, и нам не хуже было! Там, между прочим, место лучше. Район зеленый.
— Место? — Ольга засмеялась, и в этом смехе прозвучали слезы. — Алексей, я не хочу жить с твоей матерью! Я не хочу, чтобы она каждый день указывала, как мне пеленать ребенка, как готовить, как с тобой разговаривать! Я это уже проходила, помнишь? Первый месяц после роддома? Я с ума сходила!
— Она тогда пыталась помочь!
— Она пыталась сделать все по-своему!
Спор замкнулся в привычный круг. Они стояли друг напротив друга, разделенные не шириной кухни, а пропастью полного непонимания. Алексей снова отвернулся, его плечи обвисли.
— Ладно. Не будем сейчас. Ты возбуждена. Давай поужинаем, остынем.
Ольга понимала, что это его способ отложить проблему, сделать вид, что ее нет. Но сил продолжать не было. Она молча кивнула, подошла к плите, чтобы выключить огонь под кастрюлей. Руки дрожали.
Они ели почти молча. Картошка казалась безвкусной, мясо — жестким. Алексей украдкой поглядывал на нее, но не решался заговорить снова. Ольга чувствовала, как внутри все замирает и коченеет. Она мыла посуду, когда в прихожей раздался звук упавшего на пол ключа. Алексей, видимо, вынимал что-то из кармана куртки.
Она вытерла руки и вышла из кухни. Алексей уже поднял ключ — не тот, от их квартиры, а другой, массивный, с крупной фигурной головкой. Она узнала этот ключ. Это был ключ от парадной двери дома Тамары Петровны.
— Зачем он тебе? — спросила Ольга тихо.
Алексей вздрогнул, будто пойманный на месте преступления.
— Это… мама дала на прошлых выходных. Говорит, пусть будет. На всякий случай.
— На всякий случай, — повторила Ольга. Она смотрела на блестящий металл в его руке, и все кусочки пазла с ужасающей четкостью сложились в единую картину.
Предложение было не предложением. Это был ультиматум. И решение было принято не сегодня вечером. Оно было принято неделю назад. А может, и раньше. Алексей знал. Он просто не сказал. Он взял ключ, положил в карман и молчал, ожидая удобного момента или того, что мама сама все объявит.
— Я пойду проверю Мишу, — сказала она ровным, пустым голосом и прошла в спальню, закрыв за собой дверь.
Ольга подошла к кроватке. Под одеялом тихо вздымалась маленькая спинка. Она положила ладонь на теплый бок сына, чувствуя его спокойное, размеренное дыхание. За окном окончательно стемнело, и в стекле отражалось ее бледное, искаженное страхом лицо. Она смотрела на свое отражение и на спящего ребенка и понимала, что этот вечер стал последним днем их прежней жизни. Завтра начнется что-то другое. Что-то, над чем у нее уже не было власти.
Процесс, который Ольга в отчаянии называла «добровольно-принудительным», занял три недели. Эти дни пролетели в удушливой суете, окрашенной в серые тона ноябрьской слякоти. Алексей, получив молчаливое согласие жены в форме опустошенного безволия, действовал с непривычной решимостью, будто спешил поскорее выполнить приказ и забыть о внутреннем дискомфорте. Ольга же двигалась как автомат, складывая вещи в коробки, подписывая их дрожащей рукой: «Кухня», «Книги», «Мишино».
Тамара Петровна в эти дни стала почти постоянной гостьей в их квартире. Она появлялась каждое утро, неизменно бодрая, с пирогом или котлетами «для работяг», и сразу брала командование на себя.
— Эту вазу, Олечка, не берите, — говорила она, беря в руки хрустальный подарок родителей Ольги. — У меня на серванте идеально встанет.
— Эти диванные подушки совсем вылиняли, нечего тащить хлам.
— А вот этот шкафчик я присмотрела для дачи, его оставим здесь, на балконе, я потом с дачниками разберусь.
Ольга молчала, стискивая зубы. Алексей, видя ее лицо, пытался вставить робкое: «Мама, может, Оля сама решит?» Но в ответ получал лишь удивленно-обиженный взгляд.
— Коля, да я же помогаю! Чтобы вам на новом месте уютно сразу было. Я же лучше знаю, что где будет стоять в моем доме.
Фраза «в моем доме» резала слух каждый раз. Их квартиру Тамара Петровна уже мысленно списала со счетов, а свой дом заранее обозначила как общую территорию, где главный распорядитель — она.
День переезда выдался холодным и промозглым. Грузчики, нанятые Тамарой Петровной («Я своих проверенных нашла, вы только переплатите!»), грузно перетаскивали коробки в пузатый фургон. Ольга, завернувшись в шаль, стояла на лестничной площадке и смотрела, как из двери ее дома выносят последнее, что было здесь ее — тяжелую коробку с альбомами и письмами. Алексей суетился, давая указания, его щеки горели от холода и смутного стыда. Он старался не встречаться с Ольгой взглядом.
Когда фургон тронулся, Ольга села в свою машину, где на заднем сиденье в автокресле уже сопел Миша. Она провела ладонью по рулю, по знакомым потертостям на кожаной оплетке. Это была одна из немногих вещей, которые оставались полностью ее. Алексей поехал в фургоне со свекровью. Ольга завела мотор и медленно тронулась следом, глядя в зеркало заднего вида на уменьшающийся подъезд родного дома.
Дом Тамары Петровны стоял на тихой улице в старом районе, действительно утопая в голых ветвях огромных кленов. Большой, кирпичный, с заметной временем облупившейся краской на ставнях. Он всегда казался Ольге мрачноватым и недружелюбным.
Войдя внутрь, ее впервые за три недели охватило не отчаяние, а леденящее, беззвучное отчуждение. Везде царил идеальный, нежилой порядок. Чистые, выглаженные салфетки на спинках кресел, ковры, по которым прошлись пылесосом строго по линиям ворса, запах мебельного полироля и старого паркета. Ни пылинки, ни случайно забытой вещи. Это был музей, а не дом.
— Ну, вот и дома! — радостно объявила Тамара Петровна, скидывая пальто. — Коля, покажи Олечке вашу комнату! Я пока покормлю нашего князя.
Она ловко извлекла Мишу из конверта, не спрашивая разрешения, и понесла на кухню. Ольга потянулась за ней инстинктивно, но Алексей мягко взял ее за локоть.
— Давай посмотрим наше… новое место.
Он повел ее по длинному коридору на второй этаж. Комната, которую он открыл, была просторной, светлой и… абсолютно чужой. Обои в мелкий голубой цветочек, выцветшие от времени. На стенах — полки с пылящимися моделями кораблей, старыми учебниками по физике, коллекцией минералов. Над кроватью с пуховым одеялом в сложных цветных узорах висела большая фотография выпускного класса, где улыбался щекастый подросток с макетом самолета в руках. Комната Алексея. Точнее, комната Коли-подростка, законсервированная навсегда.
— Ну как? — спросил Алексей, и в его голосе прозвучала неуверенная, наигранная бодрость. — Просторно, да? Окно на юг. И терраса вон там, через гостиную.
Ольга молча подошла к окну. Стекло было холодным. Она видела большой, неухоженный сад, голые кусты сирени, ветхий деревянный стол под навесом.
— Она ничего не меняла, — тихо сказала она.
— Ну, не было необходимости. Я же не жил тут постоянно после института.
— Я имею в виду — ничего не меняла здесь, — Ольга обвела рукой комнату. — С тех самых пор. Это музей.
Алексей нахмурился, почувствовав укол.
— Мама просто берегла память. Мне даже… приятно. Но мы же все переставим! Свои вещи привезем, картины твои повесим. Сделаем уютно.
Но когда грузчики начали заносить коробки, стало ясно, что «сделать уютно» будет не так просто. Тамара Петровна стояла в дверях и давала указания.
— Этот комод, Олечка, лучше к той стене. Там розетка для ночника.
— Кровать не двигайте! Пол под ней не мытый, и покрытие на паркете поцарапаете.
— Ваши картины… знаете, они такие современные. Может, пока в шкафу полежат? А то обои они совсем задавят, стиль не тот.
Ольга сдалась после пятого замечания. Она опустилась на край кровати, обхватив голову руками. Алексей, пытавшийся было возразить по поводу картин, увидев мамин твердый взгляд, махнул рукой и принялся распаковывать свои книги, молча соглашаясь с тем, что их повесят на свободную стену, но не над кроватью.
Вечером, после отъезда грузчиков, Тамара Петровна накрыла стол. Было щедро, вкусно и безвкусно: салат «оливье» в хрустальной вазе, заливное, холодная телятина. Она хлопотала, наполняя тарелки, рассказывая о соседях, о планируемом ремонте в ванной.
— Вот увидите, как здесь хорошо! — говорила она, подливая Алексею борщ. — Воздух какой! Для Миши — самое то. А весной сад зацветет — красота. Я уже думаю, на террасе ему манеж поставить. Ты, Коля, в детстве там с утра до вечера пропадал.
Алексей ел с аппетитом, кивал, улыбался. Он казался расслабленным, почти счастливым. Он был сыт, в его детской комнате, рядом мама, которая все знает и все устроит. Ольга видела это и понимала, что он уже наполовину здесь, дома. А она — так, временный постоялец.
Наступила первая ночь. Миша, сбитый с толку новой обстановкой, капризничал. Ольга долго укачивала его, сидя в старом скрипучем кресле у окна. Алексей уже спал, укрывшись с головой «родным» одеялом. Наконец, ребенок уснул. Ольга осторожно положила его в привезенную с собой люльку, поставленную рядом с кроватью. Она разделась, погасила свет и легла рядом с мужем. Темнота была густой, непривычной. Сквозь щели в ставнях пробивались тонкие полосы света от уличного фонаря. Она лежала, глядя в потолок, и слушала незнакомые ночные звуки дома: скрип половицы где-то в коридоре, завывание ветра в трубе, тиканье старых часов в гостиной. Воздух в комнате пахл пылью, нафталином и чужими воспоминаниями.
Утром ее разбудил не будильник и не писк Миши, а звук открывающейся двери. Дверь отворилась легко, без стука, и в комнату на цыпочках вошла Тамара Петровна в халате. Ольга, сквозь сон, замерла, притворившись спящей. Свекровь подошла к люльке, заглянула в нее, ласково хмыкнула. Затем она наклонилась, бережно, как хрустальную вазу, вынула спящего Мишу и, прижав к груди, вышла из комнаты, так же тихо прикрыв дверь.
Ольга лежала, не в силах пошевелиться. В ушах стоял звон. Она слышала, как внизу, в гостиной, зазвучала тихая, нараспев колыбельная. Той самой мелодией, про которую Алексей как-то рассказывал, что его бабушка пела его маме, а мама — ему.
В эту секунду Ольга поняла все с совершенной ясностью. Она здесь не хозяйка. Она даже не гостья. Она — инкубатор, доставивший в этот дом, в этот законсервированный мирок, нового, самого важного жильца. Ее сына. А она сама стала приложением к нему — неудобным, временным, которое скоро станет и вовсе ненужным.
Она повернула голову и увидела, что Алексей проснулся. Он лежал на боку и смотрел на нее. В его глазах читалось понимание, смущение и немой вопрос: «Ну что ты? Она же просто помогает».
Ольга закрыла глаза, делая вид, что снова уснула. Слушать его оправдания у нее не было сил.
Тихий ужас первых дней постепенно сменился будничным, методичным давлением. Жизнь в доме Тамары Петровны подчинялась не писанным законам, а ее незримому, но абсолютному распорядку. Ольга чувствовала себя лабораторной мышью в идеально выстроенном лабиринте, где каждая стенка — это новое правило, а кусочек сыра — иллюзия семейного счастья.
Первое столкновение произошло на кухне. Ольга, пытаясь хоть как-то обжиться, решила приготовить завтрак. Она открыла холодильник, и ее взгляд упал на несколько баночек домашнего детского пюре, которые она привезла и подписала датами. Они стояли не на своей полке. Рядом, на столешнице, она нашла свою деревянную разделочную доску — ту самую, удобную, с желобком. Она была вымыта и торжественно водворена в дальний шкаф, а на ее месте лежала новая, пластиковая, еще в упаковке.
— Тамара Петровна, а моя доска? — не удержалась Ольга, когда свекровь спустилась вниз.
— А, Олечка, доброе утро! — та искренне улыбнулась, будто вопрос был о погоде. — Я твою, знаешь, посмотрела — она уже вся в порезах, негигиенично. А эту купила, современная, легко моется. И пюрешки я переставила, у меня система: на верхней полке — то, что сегодня, ниже — на завтра. Чтобы не перепутать.
Система. Это слово стало появляться все чаще. Система проветривания (только утром и строго десять минут, иначе сквозняк). Система мытья полов (через день, но не в пятницу — плохая примета). Система посещения гостей.
Одной из суббот Ольга, изголодавшаяся по простому человеческому общению, пригласила к себе Лену, подругу еще со студенческих времен. Они сидели в гостиной, пили чай, Лена восхищалась Мишкой, который радостно гулил у нее на руках. Разговор был легким, смешливым, и Ольга впервые за две недели почувствовала, как плечи сами собой расправляются.
Вдруг в дверях появилась Тамара Петровна. Она не вошла, а именно появилась, как тень, с тряпкой в руках.
— Ой, гости, — произнесла она без интонации. — Шумно тут сегодня.
— Здравствуйте, Тамара Петровна! — оживилась Лена. — Какой у вас чудесный дом!
— Старый уже, — отрезала свекровь. — И хрупкий. От громких разговоров даже штукатурка, бывает, осыпается. Миша, я вижу, перевозбудился. Его теперь до вечера не уложишь.
Она повернулась и вышла. Веселье в комнате разбилось вдребезги. Лена перестала смеяться, а через пятнадцать минут, сославшись на дела, собралась уходить. У порога она обняла Ольгу и тихо спросила:
— Оль, ты как? Все нормально?
— Да, конечно, — автоматически ответила Ольга. — Все хорошо.
Но Лена посмотрела на нее с таким нескрываемым сочувствием, что Ольге захотелось сквозь землю провалиться.
Вечером того же дня Тамара Петровна, разливая суп, завела разговор о деньгах.
— Вот, получила квитанции за коммуналку, — сказала она, положив перед Алексеем пачку бумаг. — Вышло, с учетом отопления, довольно прилично. Я, конечно, как могла, экономила, но один в поле не воин.
Алексей взял квитанции и нахмурился.
— Да, сумма… Мы, конечно, будем участвовать. Половину, мам?
— Ну, как скажешь, сынок. Только вот расходы общие: свет, вода, газ. Дом-то общий. И продуктовые закупки… Я все веду, чеки собираю. Можем, для удобства, в общий котел скидываться. А я уж буду распределять, что нужно. А то вы молодые, то одно купите, то другое, а по факту толку мало.
Ольга замерла с ложкой в руке. «Распределять». Это слово прозвучало как приговор. Теперь каждая ее покупка, каждая пачка печенья или новая кофта для Миши будет проходить через фильтр одобрения свекрови.
— Мама, я думаю, мы сами… — начала было Ольга, но Алексей перебил ее, не глядя.
— Мам права. Так логичнее. Чтобы тебе, Оль, голова не болела. Договоримся на какую-то сумму в месяц.
Ольга не стала спорить. Она видела, как Алексей старается избежать конфликта, и понимала, что в этой битве она осталась одна.
Ее личным Ватерлоо стала щеколда. Дверь в их комнату не закрывалась на ключ, только на маленькую, старую защелку. Однажды ночью, когда Миша плакал от режущихся зубов, а Ольга, полуспавшая, судорожно укачивала его, дверь бесшумно приоткрылась. В щели блеснул глаз, потом дверь так же тихо закрылась. Это было уже слишком.
На следующее утро Ольга пошла в хозяйственный магазин и купила простую, но надежную металлическую щеколду. Пока Алексей был на работе, она прикрутила ее изнутри комнаты. Вечером, укладываясь спать, она с тихим, победным щелчком задвинула засов.
Эффект не заставил себя ждать. Уже через десять минут в дверь постучали. Не привычный для Тамары Петровны бесшумный вход, а настоящий, настойчивый стук.
— Ольга? Алексей? Что с дверью? — послышался встревоженный голос свекрови.
Алексей, читавший в кресле, поднял глаза на жену. Ольга встала и открыла дверь. Тамара Петровна стояла в халате, ее лицо выражало искреннее недоумение и обиду.
— Что это? Почему дверь не открывается?
— Я поставила щеколду, Тамара Петровна. Чтобы иметь возможность побыть наедине. Иногда нужно.
— Наедине? — свекровь сделала большие глаза. — В своем доме? Да я… я же просто хотела занести свежее полотенце для Миши. Или ночью, если он заплачет, помочь.
— Спасибо. Но мы справляемся, — твердо сказала Ольга, чувствуя, как дрожат ее колени.
Тамара Петровна молча посмотрела на нее, потом перевела взгляд на сына. В ее глазах стояла немой вопрос и глубокое огорчение. Не сказав больше ни слова, она развернулась и ушла в свою комнату. Дверь там закрылась с тихим, но выразительным щелчком.
Алексей выдохнул.
— Ну вот, довела. Теперь она обижена.
— Обижена? — Ольга не поверила своим ушам. — Алексей, она в нашу комнату без стука входит! Ночью подглядывает! Это нормально?
— Она не подглядывает! Она беспокоится! Она привыкла, что это ее дом и все комнаты ее. Ты могла поговорить, объяснить, а не вот это вот… фортификацию строить!
— Я говорила! Ты слышал, как она называет это «своим домом»? Я здесь не жилец, я — приложение. И щеколда — это не фортификация, это просто… дверь. Которая закрывается. Чтобы я могла переодеться, не оглядываясь!
— Ты все драматизируешь, — устало пробормотал Алексей, отворачиваясь к книге. — Ладно, оставим щеколду. Но будь готова, что она теперь с тобой разговаривать не будет. И это я должен буду между вами ходить и мирить.
Пророчество сбылось. Тамара Петровна объявила молчаливую бойкот. Она не заходила в их комнату, не предлагала помощь с Мишей, за столом говорила только с Алексеем, обращаясь к Ольге лишь в крайних случаях, односложно и холодно. Атмосфера в доме стала густой, как кисель. Алексей ходил мрачный, чувствуя себя разорванным между двух огней.
Через три дня он не выдержал. Вечером, когда Ольга кормила Мишу, он подошел к ней и сказал тихо, но так, что это прозвучало как ультиматум:
— Сними щеколду. Ради бога, Оль. Ради мира в семье. Я не могу смотреть, как мама страдает. Она говорит, что чувствует себя чужой в собственном доме.
Ольга смотрела на сына, который жадно посапывал у ее груди. Она чувствовала тепло его маленького тела и ледяной холод внутри себя.
— А я разве не чужая здесь? — спросила она так же тихо.
— Это другое. Она старая, она одна. Ей тяжело меняться. Мы должны проявить понимание.
Ольга поняла. Проявить понимание должен был только она. Алексей выбрал свою сторону. Он выбрал покой. Ценой ее личного пространства, ее чувства безопасности, ее достоинства.
На следующее утро щеколды на двери не было. Ольга сама ее открутила, пока все спали, и выбросила в мусорное ведро во дворе. Она слышала, как по ступенькам спускается Тамара Петровна. Дверь в их комнату, как и раньше, бесшумно приоткрылась. Свекровь, сияя утренней улыбкой, внесла подогретую бутылочку со смесью.
— Вот, думала, вам пригодится. Доброе утро, родные.
Мир был восстановлен. Но для Ольги это была не победа перемирия, а капитуляция. Она сдала последний рубеж. И теперь знала точно: в этой войне у нее нет союзников.
После капитуляции со щеколдой в Ольге что-то надломилось. Она перешла в состояние молчаливого, автоматического существования. Дни текли однообразно, как вода по желобу: Миша, готовка, уборка под присмотром Тамары Петровны, редкие прогулки в ближайшем сквере. Алексей утром уезжал на работу, вечером возвращался, ужинал, играл с сыном и утыкался в телефон или ноутбук, будто между ними и экраном висела невидимая бронестеклянная перегородка. Он был вежлив, но далек. Их разговоры свелись к обмену бытовыми фразами: «Передай соль», «Миша покакал», «Завтра утром у зубного».
Ольга чувствовала, как ее мир сжимается до размеров этой чужой комнаты, этого дома-музея. Ей не хватало воздуха. И тогда в ней созрело отчаянное решение — попытаться вырвать Алексея из этого оцепенения, напомнить ему, что они пара, что у них есть что-то, что принадлежит только им двоим.
Она выбрала пятницу. Заранее, пока свекровь была на рынке, а Миша спал, она пошла в магазин. Купила хорошего красного вина, кусочек дорогой сырокопченой ветчины, свежую зелень, шоколад и клубнику для десерта. У нее был план — приготовить тот самый салат с креветками, который он так любил, зажечь свечи в их комнате, устроить тихий, романтический ужин. Без мамы. Без разговоров о счетах и распорядке.
Весь день она провела в приподнятом, почти лихорадочном настроении. Прятала покупки на дальнюю полку холодильника за кастрюлями, надеясь, что Тамара Петровна не будет копаться. Когда Алексей позвонил и сказал, что задержится на полчаса, она обрадовалась — будет время все подготовить.
— Тамара Петровна, — осторожно начала она за обедом. — Сегодня вечером, если вы не против, мы с Алексеем хотели бы поужинать в своей комнате. Тихо, вдвоем.
Свекровь подняла на нее глаза, медленно пережевывая.
— Вдвоем? А ужин? Я уже картошку почистила на котлеты.
— Мы не голодны будут, не волнуйтесь. И с Мишей я сама справлюсь. Просто… хотим побыть одни.
Тамара Петровна пожала плечами, и в этом жесте была целая вселенная неодобрения.
— Как знаете. Только потом не жалуйтесь, что котлеты сухие. Разогревать — не то.
Ольга выдохнула. Первый барьер взят. Она принялась за приготовления. Натянула на стол новую скатерть, припасенную с переезда, достала два красивых бокала, расставила свечи в подсвечниках. Запах жареных креветок и чеснока медленно наполнял комнату, перебивая привычный запах нафталина. Она надела то самое платье, в котором они отмечали ее день рождения год назад, немного подкрасилась. В зеркале на нее смотрела не замученная молодая мама, а почти прежняя, живая Ольга.
Внизу щелкнула входная дверь — Алексей. Ольга, улыбаясь, приготовилась его встретить. Но вместо его шагов на лестнице она услышала оживленные голоса в прихожей. Голос Алексея и… высокий, знакомый голос его сестры, Надежды.
— Леш, привет! Мам, мы к тебе! — раздавалось снизу.
Сердце Ольги упало. Надежда. Которая появлялась всегда не вовремя и с которой Тамара Петровна моментально оживала, забывая обо всех.
Через минуту в дверь комнаты, уже без стука, заглянул Алексей.
— Оль, привет. Надя приехала с Игорем. Зашли неожиданно. Мама зовет ужинать всех вместе.
— Но мы же… договаривались, — тихо сказала Ольга, чувствуя, как ее прекрасный план тает на глазах.
— Я знаю. Но как я мог отказать? Они специально заехали. Давай просто быстро поужинаем с ними, а потом… как планировали.
Ольга кивнула, сглотнув ком в горле. Она накинула поверх платья старый халат и спустилась вниз. За большим столом уже сидели Тамара Петровна, Надежда и ее сын-подросток Игорь, уткнувшийся в телефон. Алексей разливал компот.
— Оленька, какая встреча! — Надежда окинула ее оценивающим взглядом. — А ты, я смотрю, даже принарядилась. Не для нас ли?
— Я просто… дома была, — пробормотала Ольга.
Ужин был мучительным. Надежда трещала без остановки о своей работе, о проблемах с учебой Игоря, о том, какая у них в квартире теснота. Тамара Петровна сияла, подкладывала детям и внуку самые лучшие куски. Алексей кивал, вставлял реплики. Ольга молча ковыряла вилкой в тарелке, считая минуты.
И тут Надежда, встав за добавкой, «случайно» задела локтем открытую дверцу буфета. Оттуда с грохотом выпала большая разделочная доска и упала прямо на торт, который Ольга приготовила для десерта и в надежде спрятала на верхней полке. Фруктовое желе и бисквит превратились в бесформенную разноцветную массу.
— Ой, что это! — вскрикнула Надежда без тени сожаления. — Торт? Ты, Оль, готовила? Ну надо же, как неудачно…
Ольга замкнулась, не в силах вымолвить ни слова. Алексей бросил на нее быстрый взгляд, полный раздражения, будто это она во всем виновата.
— Ничего страшного, — сказала Тамара Петровна, вставая. — Выбросим. У меня, к счастью, есть про запас яблочный пирог. Сейчас достану.
Она принесла из кухни большой румяный пирог, от которого шел пар. Разрезала его на части, и аромат корицы заполнил комнату.
— Вот, Наденька, попробуй, это по тому самому рецепту, который ты любишь. Алешенька, тебе большой кусок, ты ведь мой пирог обожаешь с детства.
— Да, мам, это мое самое любимое, — с искренней теплотой в голосе сказал Алексей, смакуя первый кусок. — Такой нигде не купишь.
Ольга смотрела, как он ест мамин пирог, хвалит его, смеется над шутками сестры. А ее торт, в который она вложила надежду, лежал в мусорном ведре, раздавленный, как ее планы. В этот момент в ней что-то перевернулось. Не горечь, а холодная, ясная ярость.
Когда Надежда с сыном наконец уехали, а Алексей, довольный и сонный, потянулся вверх по лестнице, Ольга осталась внизу. Она стояла на кухне, глядя на крошки от маминого пирога на столе.
— Ну что, Олечка, убрать тебе со стола? — спросила Тамара Петровна, будничным тоном.
— Вы сделали это специально, — тихо, но очень отчетливо сказала Ольга. Она не кричала. Ее голос звучал мертво и ровно.
— Что специально, милая? — свекровь округлила глаза.
— Вы знали, что я готовила ужин. Вы позвонили Надежде. Или она позвонила вам. Неважно. Вы все устроили. Чтобы снова все было по-вашему. Чтобы я даже один вечер не могла провести с мужем в этом проклятом доме!
— Как ты смеешь! — голос Тамары Петровны дрогнул, но не от гнева, а от театральной обиды. — Я всю спину согнула, чтобы вас принять, накормить, помочь с ребенком! А ты… ты неблагодарная! Я хотела как лучше, хотела, чтобы семья вместе поужинала! И что теперь, я во всем виновата? И Надя виновата, что твой торт упал?
Алексей, услышавraised voices, спустился вниз. Он увидел бледную, трясущуюся Ольгу и мать, которая прижала ладонь к груди, делая вид, что ей не хватает воздуха.
— Что происходит? — строго спросил он.
— Спроси у своей жены! — всхлипнула Тамара Петровна. — Я для нее все, а она… она обвиняет меня в каком-то заговоре! Из-за какого-то торта!
— Ольга, успокойся! — рявкнул Алексей. — Что ты несешь? Мама целый день хлопотала, пирог пекла, а ты…
— А я?! — Ольга повернулась к нему, и наконец слезы хлынули из ее глаз, но это были слезы не боли, а бессильной ярости. — Я хотела один вечер! Один! Провести с тобой! Я купила вина, приготовила салат, который ты любишь! А вы… вы все сделали, чтобы этого не было! Ты даже не заметил! Ты с удовольствием ел ее пирог, а мой… мой выброшен!
Она не могла больше. Она выбежала из кухни, влетела в их комнату и захлопнула дверь, в отчаянии пытаясь найти хоть какую-то защелку, но ее не было. Она села на пол, прислонившись спиной к двери, и беззвучно рыдала, кусая кулак, чтобы не закричать.
За дверью слышались приглушенные голоса. Плачущий, жалобный голос Тамары Петровны:
— Я не понимаю… Я так старалась… За что она меня ненавидит?
И низкий, успокаивающий голос Алексея:
— Успокойся, мам. Она просто устала. Нервы. Не принимай близко к сердцу. Она не хотела тебя обидеть.
Ольга замерла, прислушиваясь. Каждое слово било по ней, как молоток.
— Она такая неуравновешенная стала, — всхлипывала Тамара Петровна. — Может, к врачу ей сходить?
— Да, да, конечно. Я с ней поговорю. Все наладится. Иди, ложись, отдохни.
Ольга сидела на холодном полу, обхватив колени. Истерика прошла, оставив после себя пустоту и страшную, кристальную ясность. Она все поняла. В этой семье, в этом треугольнике, она была не просто лишней. Она была проблемой. Помехой для идиллии между матерью и сыном. И ее муж, ее любимый человек, не защищал ее. Он успокаивал ту, которая эту атаку спланировала и провела. Он выбирал сторону. И это была не ее сторона.
Больше она не плакала. Она встала, умыла ледяной водой лицо и посмотрела в зеркало. В глазах, еще красных от слез, появилось новое выражение — решимость. Игра в одну сторону закончилась. Если мирными способами здесь ничего не добиться, значит, придется играть по-другому. Но сначала нужно было убедиться в последнем, самом страшном подозрении.
Она приоткрыла дверь. В доме было тихо, только снизу доносился звук телевизора. Она на цыпочках спустилась в гостиную. Алексей сидел в кресле, снова уткнувшись в телефон, но взгляд его был пустым. Рядом, на диване, дремала Тамара Петровна, прикрыв глаза платком.
Ольга прошла в прихожую, к старому телефонному аппарату с определителем номера. Она нажала кнопку вызова последнего входящего. На маленьком экране высветился номер. Не Надежда. Это был городской номер, но не тот, что был у Надежды дома. Ольга запомнила его. Потом она взяла свой мобильный, отошла в дальний угол и, набрав номер Лены, спросила шепотом:
— Лен, извини, что поздно. Скажи, это не номер нового мобильного Нади, сестры Алексея?
Лена, работавшая в сотовой компании, через минуту перезвонила:
— Да, это он. Тариф «Разговорище». А что?
— Ничего. Спасибо.
Она положила трубку. Значит, свекровь звонила дочери не со стационарного, а с нового мобильного, который Ольга никогда не видела. Значит, разговор был не бытовой. Значит, это был призыв к оружию. Все было спланировано.
Ольга поднялась в свою комнату. Алексей поднял на нее глаза.
— Оль… давай поговорим.
— Не сейчас, — спокойно ответила она. — Я устала. Иди спать.
Она отвернулась к окну. Теперь она знала врага в лицо. И знала, что ее муж — не просто нейтральная сторона. Он союзник врага. Пора было думать о стратегии собственного выживания.
Открытие, что вечер с тортом был спланированной диверсией, перевернуло восприятие Ольги. Теперь она видела за каждым жестом Тамары Петровны не просто старую ворчливую женщину, а тактически мыслящего противника. Но одного понимания было мало. Она чувствовала себя осажденной в крепости, и ей отчаянно требовался союзник, свежий взгляд или просто человеческое участие.
Первой, к кому она обратилась мысленно, была собственная мать. Позвонив ей в слезах после той истории, Ольга услышала в трубке встревоженный, но усталый голос:
— Олечка, родная, успокойся. Ну что ты так принимаешь близко к сердцу? Свекровь она у тебя, конечно, с характером, но ведь не злая. Она же помогает, с Мишей сидит. Ты подумай — тебе же легче. Потерпи немного, привыкнет. И Леша рядом. Все наладится.
«Все наладится» — эта фраза резанула слух. Мама, жившая всю жизнь с тираном-отцом и научившаяся не высовываться, просто не могла предложить другой стратегии, кроме терпения. Это была не поддержка, а капитуляция, переданная по наследству. Ольга поблагодарила и положила трубку, поняв, что с этой стороны помощи не будет.
Настоящая буря надвигалась с другого направления. В следующую субботу, когда Ольга пыталась заставить Мишу съесть ложку кабачкового пюре, на пороге кухни возникла Надежда. Она приехала не одна, а с сыном Игорем, пятнадцатилетним угрюмым подростком, который сразу уставился в свой смартфон, отгородившись от всех наушниками.
— Мам, Леха, всем привет! — звонко возвестила Надежда, ставя на пол сумки с продуктами. — Нагрянули, как снег на голову! Игорь, поздоровайся с бабушкой и дядей, что ты как чурбан!
Игорь буркнул что-то невнятное, не отрываясь от экрана. Тамара Петровна расцвела, как роза под солнцем.
— Надюша, родная! Игоречек! Какая радость! А я как раз пирог с капустой вынула, твой любимый!
Алексей, выглянув из гостиной, улыбнулся — с сестрой у него были простые, почти детские отношения. Ольга же почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она помнила телефонный звонок и раздавленный торт. Надежда, поймав ее взгляд, улыбнулась широко, неестественно.
— Оленька, а ты как? Не падаешь духом в наших каменных джунглях?
— Живем потихоньку, — сухо ответила Ольга.
Обед прошел шумно. Надежда много говорила, смеялась, хвалила мамину стряпню. Она жаловалась на свою тесную двухкомнатную квартиру на окраине, на то, как тяжело поднимать одного сына, на дороговизну кружков и репетиторов.
— Вот у вас, Оль, хорошо, — вдруг сказала она, обводя взглядом просторную гостиную. — Места много, воздух, тишина. Игоре мой тут за неделю бы уроки подтянул, не то что в нашей клетушке.
Тамара Петровна согласно кивала.
— Конечно, места хватит на всех. Это ж родовое гнездо. И для правнука самое то.
После обеда Алексей увел Игоря в сад что-то показывать у старого сарая. Тамара Петровна, сославшись на мигрень, ушла в свою комнату прилечь. Надежда, к неудовольствию Ольги, поднялась следом за ней в их комнату, где та мыла пол, и уселась на подоконник, наблюдая, как та ворочает шваброй.
— Слушай, а я тут подумала, — начала Надежда без предисловий, глядя в окно. — У вас же квартира в городе сейчас пустует, да? Сдаешь?
— Нет, — осторожно ответила Ольга, продолжая мыть пол. — Пока не сдаем. Вещи еще там, решать ничего не будем, пока…
— Пока что? Пока тут обживетесь? — Надежда фыркнула. — Да вы тут, между нами, уже наверное навсегда. Мама без вас теперь и дня не проживет. А квартира зря простаивает. У меня, вот, идея.
Ольга выпрямилась, опершись на швабру.
— Какая идея?
— Да Игорю моему в следующем году в девятый переходить. А школа у вас там, рядом с вашей квартирой, — сильная, физико-математический уклон. Прописка там — и он автоматом попадает. Мы б могли переселиться туда временно, на учебный год. Тебе ж не жалко для племянника? А то моя школа — так себе, перспектив ноль.
Ольга отшатнулась, будто ее ударили. Наглость предложения была ошеломляющей.
— Надежда, ты о чем? Это наша квартира. Мы сами не знаем, что будем делать.
— Ну, что вы в ней будете делать? — Надежда пожала плечами. — Вернетесь вы туда? Сомневаюсь. Мама не отпустит. Да и Леша, я смотрю, тут как сыр в масле катается. Так что она будет просто пылиться. А нам реально нужна. Мы же семья. Родные люди. Неужели для тебя это пустые слова?
В глазах Надежды не было ни просьбы, ни даже наглости. Была холодная констатация факта: ты здесь временная, мы — навсегда, поэтому твое имущество должно служить нашим интересам.
— Это нужно обсуждать с Алексем, — с трудом выдавила Ольга, чувствуя, как сжимается горло.
— С Лешей я поговорю, не проблема, — махнула рукой Надежда. — Он человек разумный. И мама поддержит. Я просто хотела убедиться, что ты тоже не против. Чтобы потом не было… недопонимания.
Она улыбнулась, но в улыбке не было тепла. Это была улыбка хищника, уверенного в своей силе. Спустившись вниз, она оставила Ольгу в комнате одну, с трясущимися руками и дикой мыслью в голове: они уже не просто заняли ее настоящее. Они строят планы по захвату ее прошлого и будущего.
Вечером, после отъезда Надежды и Игоря, Ольга не выдержала. Она застала Алексея в саду, где он пытался починить старую калитку.
— Твоя сестра сегодня предлагала переселиться в нашу квартиру, — сказала она без предисловий, следя за его реакцией.
Алексей не поднял головы, продолжая ковырять ржавый болт отверткой.
— Ну да, говорила что-то мельком. Про школу для Игоря.
— «Мельком»? Алексей, она прямо предложила! Она уже это решает! Она считает, что мы сюда переехали навсегда, а наша квартира ей теперь должна достаться!
— Ольга, не кричи. Никто ничего не решает. Просто идея. Школа и правда хорошая. Им, может, и впрямь будет лучше там. А квартира пустует.
— Она не «пустует»! — взорвалась Ольга. — Это наш дом! Наша страховка! Наше единственное, что осталось от нашей жизни! Или ты уже и это готов отдать?
— Отдать? Какое отдать? — наконец поднял на нее глаза Алексей. — Речь о временной помощи родственникам! Ты что, совсем озлобилась на всех? Надя — моя сестра. Ей нужно помочь. Мама тоже говорит, что это хороший вариант.
Ольга смотрела на него, и мир вокруг нее будто замер. В его словах не было злого умысла. Была обычная, бытовая, страшная в своей обыденности логика: родственникам надо помогать, мама права, квартира пустует — значит, можно использовать. Он не видел в этом угрозы, потому что не считал ее интересы отдельными от интересов своей родни.
— Они все сговорились, — тихо сказала Ольга, больше самой себе.
— Кто? Что? — Алексей нахмурился.
— Твоя мать, твоя сестра. Они — семья. А я всегда для них была чужая. Чужая, которая заняла твое время и теперь еще и квартиру свою имеет. И они хотят все это забрать. По кусочкам. Сначала тебя, потом дом, потом нашу квартиру. И ты… ты им в этом помогаешь.
Алексей бросил отвертку. Она со звоном ударилась о бетонную плиту.
— Хватит нести этот бред! Какие заговоры? Какое «забрать»? Ты больная на всю голову со своими подозрениями! Мама тебе добра желает, Надя просто ищет выход! А ты… ты видишь врагов на каждом шагу! Может, тебе правда к врачу сходить? К неврологу?
Он повернулся и ушел в дом, хлопнув стеклянной дверью веранды. Ольга осталась одна в сгущающихся сумерках. Холодный осенний ветер трепал ее волосы. Она слышала, как в доме включили телевизор, как засмеялась Тамара Петровна в ответ на какую-то реплику Алексея. Звуки уюта и семьи, от которых ее тошнило.
В этот момент она поняла страшную вещь. Она сражалась не с одной Тамарой Петровной. Она сражалась с целой системой — системой кровных уз, круговой поруки и абсолютной уверенности в своем праве распоряжаться жизнями тех, кто в эти узлы попал. И главным стражем этой системы был ее собственный муж. Он был не предателем по злому умыслу. Он был слепым, верным солдатом. И чтобы выжить, ей теперь нужно было стать не жертвой, а стратегом. Одиноким, без поддержки, но стратегом. Первым шагом было защитить то, что еще оставалось в ее власти. Квартиру. Но как это сделать, когда даже муж считает ее собственность общим достоянием его семьи, она пока не знала.
Наступила зима. Короткие серые дни сменялись длинными, тягучими вечерами. Дом Тамары Петровны казался особенно мрачным под низким пасмурным небом. Ольга, пребывавшая в состоянии холодной бдительности, заметила, что тон разговоров о квартире изменился. Он стал не бытовым, а деловым, настойчивым.
Инициатором выступила Надежда. Она приезжала теперь чаще, почти каждые выходные, и всякий раз разговор так или иначе касался школы для Игоря и их жилищных проблем. Но теперь к обсуждению подключилась и Тамара Петровна, причем с неожиданной стороны.
Как-то раз за воскресным обедом она, отложив вилку, вздохнула с озабоченным видом.
— Знаете, дети, я тут все думаю о вашей квартире. И ведь правда, она стоит пустая — это же неправильно. И небезопасно. Сейчас столько случаев, когда в пустующие квартиры заселяются бомжи или там трубы размораживают, соседи потом заливают.
— Мам, не драматизируй, — автоматически сказал Алексей, но в его голосе не было прежней уверенности.
— Да я не драматизирую, факты! — парировала свекровь. — И потом, налоги платить надо, коммуналку. Деньги на ветер. Надя правильно говорит — имущество должно работать. Или приносить пользу семье.
Ольга молчала, следя за развитием мысли.
— Так вот я и предлагаю, — продолжала Тамара Петровна, — давайте подойдем к вопросу с умом. Оформлять аренду на посторонних — морока. А вот помочь своей же кровинке — святое дело. Но и себя нужно обезопасить. На дворе какие времена, сама знаешь, Олечка, — она кивнула в сторону невестки, — семьи рушатся, как карточные домики.
Ольга почувствовала, как у нее зашевелились волосы на затылке. «Обезопасить».
— Я не совсем понимаю, о какой безопасности речь, — осторожно сказала она.
— Ну как же! — вступила Надежда, будто только и ждала этого. — Представь, мы, по-родственному, въезжаем в квартиру, помогаем ее содержать, Игорь учится. А потом, не дай бог, у вас с Лешей какие-то разногласия… Ты же можешь в любой момент передумать и выгнать нас на улицу. Имеешь полное право, половина квартиры-то твоя. Неудобно получится. Да и несправедливо.
Алексей нахмурился:
— Какие разногласия? О чем вы?
— Леш, я не о ваших отношениях, сохрани бог! — Надежда подняла руки в успокаивающем жесте. — Я в общем. О формальностях. Чтобы всем было спокойно и честно. Чтоб никто никого не смог шантажировать жильем потом.
Тамара Петровна согласно кивала:
— Совершенно верно. Надо все сделать по закону, прозрачно. У меня знакомая есть, юрист хороший, Наталья Семеновна. Она такие дела оформляла. Давайте я ее приглашу, она все популярно объяснит, как лучше поступить. Для пользы семьи. И для защиты, на всякий случай.
Ольга сидела, словно окаменев. Ее худшие подозрения начинали обретать чудовищные, конкретные очертания. «Юрист». «Защита». «Обезопасить». Это был уже не бытовой разговор, это была подготовка к юридической операции.
— Я не думаю, что нам нужен юрист, — холодно сказала она. — Мы сами разберемся со своей квартирой.
— Да мы же не для себя! — воскликнула Надежда с искренним, как ей казалось, удивлением. — Это для вас! Чтобы у Алексея были гарантии! Вдруг… ну, мало ли что в жизни бывает. Чтобы его доля была в безопасности.
Ее слова повисли в воздухе. «Чтобы его доля была в безопасности». От кого? От нее, Ольги. Внезапно все стало кристально ясно. Они не просто хотели занять квартиру. Они хотели юридически вывести долю Алексея из-под ее потенциального влияния. На всякий случай.
Алексей, видимо, тоже начал что-то осознавать. Он выглядел растерянным.
— Какие гарантии? Что вы такое говорите?
— Алешенька, не волнуйся, — ласково сказала Тамара Петровна. — Наталья Семеновна все объяснит. Она предложит цивилизованные варианты. Например, дарственную. Ты мог бы подарить свою долю мне, временно. Я бы была, как бы сказать, независимым держателем. И никто бы не смог тебя этой долей шантажировать или выгнать из семьи. А для Нади с Игорем это была бы гарантия, что их не выставят за дверь по чьей-то прихоти. Все честно.
Ольга не могла поверить своим ушам. Это было гениально в своем цинизме. Под предлогом «защиты Алексея» и «помощи семье» они уговаривали его подарить свою половину квартиры матери. А потом, когда дарение зарегистрировано, они с Ольгой оказывались бы в доме свекрови на птичьих правах, а их собственная квартира фактически переходила бы под контроль Тамары Петровны, которая могла бы распорядиться ею как угодно — хоть прописать туда Надежду, хоть продать.
— Вы с ума сошли, — прошептала Ольга.
— Вот видишь, — немедленно отреагировала Надежда, обращаясь к брату. — Первая же реакция — агрессия. А если бы было все оформлено, она бы так не говорила. У нее бы не было рычагов давления.
Алексей смотрел то на мать, то на сестру, то на жену. В его глазах была паника человека, которого затягивает в водоворот, а он не знает, за что ухватиться.
— Я… мне нужно подумать, — пробормотал он.
— Конечно, подумай, сынок, — мягко сказала Тамара Петровна. — Никто тебя не торопит. Мы же за тебя.
Последующие дни напоминали осаду. Надежда звонила Алексею на работу. Тамара Петровна, когда Ольги не было в комнате, тихим, задушевным голосом вела с сыном долгие беседы. Ольга слышала обрывки: «…я же только о тебе и Мише беспокоюсь…», «…ты должен быть уверен в завтрашнем дне…», «…она же может все забрать, а тебя оставить ни с чем…».
Алексей ходил мрачный, замкнутый. Он явно метался. Ольга пыталась говорить с ним, рационально объясняя, что это ловушка, что они останутся без жилья. Он отмахивался: «Я все понимаю! Не лезь! Дайте мне подумать!» Но она видела, что его сопротивление тает под напором «заботы» и страшилок о том, как она его «оставит ни с чем».
Однажды, вернувшись с прогулки с Мишей раньше обычного, Ольга застала дома тишину. Тамара Петровна ушла к соседке. Алексей был на работе. Войдя в их комнату, она увидела, что ноутбук мужа не на своем месте. Он лежал на кровати, приоткрытый. Алексей, обычно педантичный, видимо, в спешке его забыл.
Ольга подошла. Экран был затемнен, но не заблокирован. Легкое движение тачпада — и он ожил. На рабочем столе, среди прочих значков, был файл с названием «Дарственная. Черновик».
Сердце ее упало, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Она села на кровать и открыла файл.
Текст был сухим, юридическим. «Я, нижеподписавшийся… безвозмездно передаю в собственность… долю в размере 1/2 в квартире по адресу…» Далее шли данные их квартиры. В графе «одаряемый» значилось полное имя Тамары Петровны. Внизу стояла дата — послезавтра, и пометка: «встреча у нотариуса в 15:00».
Она сидела, уставившись в экран, не чувствуя ни злости, ни боли. Только ледяную пустоту и ясность, острее бритвы. Он уже все решил. Он не просто думал. Он уже составил документ и записался к нотариусу. Все разговоры, все ее доводы разбились о стену его страха — страха обидеть мать, страха конфликта, страха, что она, Ольга, окажется той самой «злодейкой», которой его пугали. Он выбрал путь наименьшего сопротивления, предав ее и их общего ребенка.
Она распечатала документ на принтере в кабинете Тамары Петровны. Бумага была теплой. Она взяла этот листок, взяла спящего Мишу, завернула его в одеяло, усадила в коляску и вышла из дома. Она шла по морозным улицам, не чувствуя холода, пока не нашла маленькое, тихое кафе. Устроила ребенка в углу, заказала чай и, достав телефон, начала искать информацию. «Как оспорить дарение между близкими родственниками», «можно ли отменить дарственную», «права супругов на совместно нажитое имущество».
То, что она узнала, заставило кровь стынуть в жилах. Оспорить дарственную, особенно между матерью и сыном, невероятно сложно. Нужно было доказывать, что она была составлена под давлением, что даритель не отдавал отчет своим действиям. Суды в таких делах почти всегда вставали на сторону одаряемых родственников. Если Алексей подпишет этот документ, его доля квартиры уйдет к матери, скорее всего, навсегда. У них останется только ее половина — то есть, по сути, они не смогут ни продать квартиру, ни полноценно ей распоряжаться. Они попадут в полную зависимость от Тамары Петровны.
Вечером она встретила Алексея с распечаткой в руках. Он замер на пороге их комнаты, увидев бумагу. Лицо его стало серым.
— Где ты это взяла? — глухо спросил он.
— Это неважно. Ты собирался подписать это послезавтра. Ты даже не сказал мне.
— Я… я еще не решил. Я хотел…
— Не лги, Алексей! — ее голос сорвался, но она тут же взяла себя в руки, понизив тон до опасного шепота. — Здесь дата, время, имя нотариуса. Ты все решил. Ты решил оставить нас с Мишей без крыши над головой. Предать нас.
Он попытался взять ее за руку, но она отшатнулась, как от огня.
— Оль, ты не понимаешь! Они там нарисовали такие картины… Что ты можешь в любой момент выгнать меня, лишить доли, отсудить квартиру…
— И ты поверил? — она смотрела на него с невыразимым презрением. — Ты, проживший со мной пять лет, поверил, что я способна на такое? Ты предпочел поверить им, а не мне.
— Они не враги! Они моя семья! — взорвался он, и в его глазах стояли слезы бессилия. — И они хотят как лучше! Чтобы у нас все было надежно!
— Надежно для кого, Алексей? Для них! Они хотят забрать нашу квартиру! И ты им в этом помогаешь!
Она подошла к нему вплотную и посмотрела прямо в глаза.
— Слушай меня внимательно. И запомни навсегда. Если ты подпишешь эту дарственную, для меня это будет актом предательства, после которого нам не о чем будет говорить. Я подам на развод. И я буду через суд делить то, что останется — мою половину этой проклятой квартиры. И я буду биться за Мишу. Я докажу, что его отец, по собственной воле, лишил его и себя, и сына жилья, передав его своей матери. Судьи любят такие истории. Ты останешься без сына, без жены и с чувством вины перед мамой, которая будет вечно тебя пилить, почему у тебя ничего не получилось.
Она говорила спокойно, но каждое слово было как гвоздь. Алексей отступил, будто от удара.
— Ты шантажируешь меня… ребенком?
— Нет, — холодно ответила Ольга. — Я сообщаю тебе последствия твоего выбора. Выбора, который ты делаешь против своей жены и своего сына. Итак, твой ход. Либо ты отменяешь эту встречу у нотариуса, и мы начинаем думать, как отсюда выбираться. Либо ты идешь туда, подписываешь, и начинается война. Война, в которой у тебя не будет ни одного шанса. Потому что я уже ничего не боюсь.
Она повернулась к нему спиной, подошла к кроватке, где копошился Миша, и взяла его на руки, прижав к себе. Она стояла, держа на руках своего сына, и ждала. В комнате стояла гробовая тишина. Она слышала, как за стеной скрипнула половица — Тамара Петровна подслушивала. Слышала тяжелое дыхание Алексея.
Наконец он прошептал:
— Хорошо… Я отменю.
— Не «хорошо», — не оборачиваясь, сказала Ольга. — Ты это сделаешь. Сейчас. Позвони нотариусу. А потом удали этот файл. И если когда-нибудь снова заикнешься о дарственной, наш разговор будет последним.
Она услышала, как он взял телефон, как набрал номер, как глухим голосом сказал: «Здравствуйте, это Алексей Кольцов, отменяю запись на послезавтра… Да, по личным обстоятельствам». Потом щелчки по клавиатуре ноутбука — удаление файла.
Только тогда она обернулась. Он сидел на краю кровати, сгорбившись, с лицом постаревшим на десять лет.
— Довольно? — спросил он с горькой усмешкой.
— Нет, — ответила Ольга. — Это только начало. Теперь мы будем думать, как нам жить дальше. Но уже не с ними. А вопреки им.
В эту ночь они не разговаривали. Алексей лежал, уставившись в потолок. Ольга, прижав к себе Мишу, смотрела в темноту и думала. Первую битву она выиграла, применив их же оружие — угрозу и ультиматум. Но война была далека от завершения. Противник был ранен, но не повержен. И она знала, что ответный удар последует. И скоро.
Повисшее после срыва дарственной затишье было обманчивым. Оно напоминало зловещую тишину перед ударом грома. В доме все говорили шепотом, ходили на цыпочках, а взгляды, которые бросала Тамара Петровна на Ольгу, были холодны, как январский лед. Алексей превратился в призрака — он физически присутствовал, но его мысли были где-то далеко, а глаза упорно избегали встречи с глазами жены. Он был сломлен, и это было хуже, чем гнев.
Разрядкой, на которой сошлись все молнии, стал день рождения Тамары Петровны. Шестидесятилетие. Юбилей. К нему готовились как к государственному празднику. Надежда взяла на себя командование, рассылая указания по телефону. Накрыть стол в гостиной, купить торт из лучшей кондитерской, пригласить двух старейших подруг именинницы — Марфу Семеновну и Антонину Петровну.
Ольга, получив отмашку «помочь», была отодвинута на периферию приготовлений. Ей поручили нарезать салаты по строго указанной схеме и следить за Мишей. Она выполняла все молча, с автоматической точностью робота. Внутри нее все давно перегорело, осталась лишь ясная, холодная решимость. Она знала, что этот день станет последней чертой.
Гости собрались к трем часам. Марфа Семеновна и Антонина Петровна, две седые, важные птицы в нарядных платьях, сразу заполонили гостиную своими голосами, вспоминая молодость, завод и «какой Колечкой был Алешенька». Надежда парила вокруг них и матери, подливая коньяк в чай, подкладывая закуски. Алексей, в неудобном новом свитере, подаренном матерью, выполнял роль хозяина, разливая вино и напряженно улыбаясь.
Ольга сидела в конце стола, рядом с Мишей в шезлонге. Она была одета в простую серую водолазку и джинсы — нарядный свитер, который она принесла, Надежда «случайно» опрокинула на него вино еще до прихода гостей, сокрушенно воскликнув: «Ой, какая я неуклюжая! Ну ничего, Оль, ты и так хорошо выглядишь, в повседневном даже уютнее».
Тост за именинницу произнесла Антонина Петровна. Длинный, витиеватый тост о мудрости, материнском подвиге и о том, какое счастье, что теперь дети и внук всегда рядом, под надежным крылом. Все чокнулись. Ольга подняла бокал с водой и едва пригубила.
— Олечка, а ты что же не пьешь за здоровье мамы? — звонко спросила Надежда, уловив момент.
— Я за рулем, — сухо ответила Ольга. — И с ребенком.
— Ну, глоток-то можно сделать! Это же важно! — не унималась Надежда.
— Для меня важно быть трезвой, когда рядом мой сын.
Неловкая пауза повисла в воздухе. Тамара Петровна сделала грустное лицо.
— Оставь, Наденька. Не всем же дано чувствовать радость семейного единства.
Алексей бросил на Ольгу умоляющий взгляд: «Не начинай». Она проигнорировала его.
Праздник катился дальше. Подруги вспомнили, как Тамара Петровна одна поднимала детей после смерти мужа, как отказывала себе во всем. Глаза именинницы заблестели от навернувшихся слез. Надежда обняла ее за плечи. Алексей потупил взгляд, ему было явно неловко и стыдно. Видимо, решив исправить ситуацию, он встал и поднял бокал.
— Мама… я хочу сказать спасибо. За все. За то, что ты всегда была нам опорой. За то, что приняла нас сейчас в свой дом. Мы… мы постараемся быть тебе достойными сыном и невесткой.
Он говорил искренне, с надрывом. И в этот момент Ольга поняла, что это ее последний шанс. Последний шанс высказать все, что накопилось, пока еще есть свидетели, пока он произносит эти лицемерные, с ее точки зрения, слова. Она медленно поднялась. Все взгляды устремились на нее.
— Раз уж пошли тосты, — ее голос прозвучал тихо, но так отчетливо, что заглушил тихую музыку из колонки, — я тоже хочу сказать. Но не благодарность. А правду.
В гостиной стало так тихо, что было слышно, как за окном шелестит ветер.
— Ольга, что ты… — начала Тамара Петровна, но Ольга перебила ее, не повышая тона.
— Правду о том, как нас «приняли» в этот дом. Как нам дали понять с первого дня, что мы здесь на птичьих правах. Как у меня отнимали право решать, где стоять моей разделочной доске и как пеленать моего ребенка. Как в мою комнату входили без стука, а когда я попыталась поставить щеколду, меня обвинили в черной неблагодарности и заставили ее снять.
Она видела, как багровеет лицо Тамары Петровны, как Надежда замирает с открытым ртом, как подруги именинницы переглядываются в шоке.
— Ты забыла, как я тебе помогала… — прошипела свекровь.
— Помогала? — Ольга горько усмехнулась. — Помогала спланировать так, чтобы мой муж в мой же день рождения предпочел твой пирог моему торту, который «случайно» раздавили? Помогала уговорить его подарить тебе свою долю в нашей квартире, чтобы мы с Мишей остались без будущего? Это помощь?
— Ольга, замолчи! — рявкнул Алексей, вскакивая. Его лицо исказила гримаса ярости и стыда.
— Нет, Алексей, я не замолчу. Ты молчал все эти месяцы. Молчал, когда твоя мать унижала меня. Молчал, когда твоя сестра планировала отобрать нашу квартиру. Молчал, когда они тебя убеждали, что я — враг, который хочет тебя «оставить ни с чем». Теперь послушай меня.
Она обвела взглядом всех присутствующих, останавливаясь на каждой женщине.
— Вы все тут говорите о семье, о любви, о материнском подвиге. А я вижу только одно — желание контролировать, владеть и присваивать. Вы не хотите, чтобы ваш сын был счастлив с другой женщиной. Вы хотите, чтобы он был счастлив ТОЛЬКО с вами. И ради этого вы готовы раздавить любую, кто встанет на пути. Даже мать его собственного ребенка.
Тамара Петровна вскочила. Она тряслась, слезы катились по ее щекам, но в глазах горел нестерпимый гнев.
— Как ты смеешь! Я всю жизнь положила на них! Кровь из вен отдавала! А ты… ты пришла и отняла у меня сына! Отняла и теперь еще и врешь, порочишь меня в мой же день! Да я… я…
Она сделала вид, что задыхается, схватившись за сердце. Надежда и подруги бросились к ней, усаживая в кресло, суя в руки воду.
— Мама, успокойся! Все хорошо! — кричала Надежда, а потом обернулась к Ольге. — Довольна? Довела старую женщину! У нее же давление! Ты совсем тронулась умом!
— Она не тронулась умом, — хриплым голосом сказала Тамара Петровна, отпивая воды. — Она просто злая. Злая и расчетливая. Она хочет разрушить нашу семью. Забрать Колю и Мишу. И квартиру нашу забрать. Она с самого начала этого хотела!
И тут в диалог, наконец, ворвался Алексей. Он стоял посередине комнаты, сжав кулаки, и кричал. Кричал на всех.
— Хватит! Хватит всем! Прекратите! Мама, прекрати эти спектакли! Ольга, хватит выносить сор! Надя, заткнись! Вы все свели меня с ума!
Он смотрел на мать, и в его глазах впервые за все время читалась не вина, а ярость.
— Ты! Ты все время твердила, что хочешь мне добра! А сама подсовывала мне эту чертову дарственную, чуть не оставившую мою семью на улице! Ты думала, я не понимаю? Я все понимал! Просто не хотел верить, что моя родная мать может так со мной поступить!
— Сынок, да я же… — начала было Тамара Петровна, но он отрезал:
— Молчи! Я устал! Устал быть марионеткой между вами! Устал от этой вечной войны в моем доме!
Он обернулся к Ольге, и его взгляд был полон муки.
— И ты! Ты могла бы просто поговорить! По-человечески! Зачем было устраивать этот цирк при всех? Зачем было доводить до такого?
— Потому что по-человечески с вами нельзя, Алексей! — крикнула в ответ Ольга, и ее голос наконец сорвался, выпуская наружу всю боль. — Потому что вы слушаете только крик! Потому что тихий голос здесь не услышат! Я пыталась! Ты знаешь, сколько раз я пыталась? Ты отмахивался! Ты выбирал покой, а не правду!
В этот момент Миша, разбуженный криками, заплакал. Пронзительный, испуганный детский плач разрезал гул голосов. Ольга мгновенно оборвалась. Она подошла к шезлонгу, взяла сына на руки, прижала к себе, закрывая его уши от этого кошмара. Она качала его, шепча: «Тихо, малыш, тихо, мама здесь».
И в этой тишине, нарушаемой только всхлипываниями ребенка и тяжелым дыханием Тамары Петровны, Ольга почувствовала полное опустошение. Все было сказано. Все мосты сожжены. Она посмотрела на Алексея. Он стоял, опустив голову, побежденный. Его краткий бунт против матери иссяк, утонув в привычном чувстве вины. Он снова был тем маленьким Колей, который обидел маму.
Она поняла, что ждать больше нечего. Его прорыв был лишь искрой, которая тут же погасла.
— Все, — тихо сказала она. — Хватит.
Она повернулась и пошла из гостиной, направляясь к лестнице.
— Куда ты? — хмуро спросил Алексей.
— Я уезжаю. Сейчас. С Мишей. Можешь оставаться со своей семьей. Устраивай имейте этот ужин дальше.
Она поднялась в комнату. Действовала быстро, четко, как автомат. Вытащила из шкафа две дорожные сумки. Стала складывать в одну — вещи Миши: памперсы, одежду, смесь, лекарства из аптечки. Во вторую — самое необходимое из своего: документы, ноутбук, несколько смен белья, косметичку. Она не брала подарков Алексея, не брала вещей, купленных здесь. Только свое.
Через десять минут она спустилась с сумками. В гостиной все еще сидели в оцепенении. Алексей стоял у окна, спиной к комнате. Тамара Петровна, утирая платком глаза, что-то шептала подругам.
Ольга прошла в прихожую, надела на себя и на Мишу, завернутого в конверт, куртки. Натянула сапоги. Открыла дверь. Холодный воздух ворвался в прихожую.
И тут Алексей, словно очнувшись, бросился за ней.
— Ольга! Стой! Куда ты? В таком виде? Ночью? С ребенком!
— В любом виде. Лишь бы подальше отсюда, — не оборачиваясь, сказала она, выкатывая коляску на крыльцо.
— Это истерика! Вернись! Мы все обсудим!
— Обсуждать нечего. Ты сделал свой выбор. Не сегодня. Ты делал его каждый день, все эти месяцы. Каждый раз, когда отворачивался. Каждый раз, когда говорил «мама права». Ты выбрал их. Теперь живи с этим выбором.
Она пошла по тротуару к машине, стоявшей у ворот. Сзади раздались шаги. Он догнал ее, схватил за рукав.
— Я не выбирал! Меня разрывали! Ты же понимаешь!
Она наконец обернулась. При свете уличного фонаря ее лицо было бледным и бесконечно усталым.
— Нет, Алексей. Не разрывали. Разрывающийся человек мучается, но в конце концов делает шаг в чью-то сторону. Ты не сделал шага. Ты просто стоял посередине, позволяя им тянуть тебя к себе, а мне — просто держаться за тебя из последних сил. Мне надоело висеть в этой пропасти. Я отпускаю.
Она выдернула руку, открыла багажник, стала загружать сумки. Он стоял рядом, беспомощный, не зная, что сказать, что сделать. Он видел, как она усаживает Мишу в автокресло, как пристегивает ремни, как сама садится за руль. Он постучал в окно. Она опустила стекло.
— Куда ты поедешь?
— Это уже не твоя забота.
Она завела двигатель. И в последний момент, глядя ему в глаза, произнесла уже без злости, без обиды, с бесконечной печалью:
— Прощай, Алексей. Пожалуйста, не звони. Пока не поймешь, кто для тебя важнее — твоя жена и твой сын или твоя мама, которой никогда не будет достаточно.
Она подняла стекло, дала задний ход, выехала на улицу и исчезла в темноте, оставив его стоять на морозе перед пустыми воротами. В доме, в освещенной гостиной, у разгромленного праздничного стола, сидела его мать. И он должен был вернуться туда. Вернуться и разгребать обломки. Он стоял, не чувствуя холода, и понимал, что только что произошло нечто необратимое. И самое страшное было то, что в глубине души он чувствовал не боль, а леденящее, стыдное облегчение.
Первые дни после бегства слились для Ольги в одно непрерывное пятно усталости, страха и странного, непривыкого покоя. Она остановилась у своей старшей сестры Кати, в маленькой, но уютной двушке на окраине города. Катя, практичная и решительная, не задавала лишних вопросов. Она просто обняла ее, устроила Мишу на раскладном диване в гостиной и сказала: «Живи, сколько надо».
Эта простота, это отсутствие оценивающего взгляда и необходимости выслушивать нотации, стали для Ольги бальзамом. Просыпаясь ночью от плача Миши, она больше не прислушивалась к шагам за дверью. Она была одна в тишине чужой, но дружелюбной квартиры, и это было счастьем.
Она взяла отпуск по уходу за ребенком, оформив необходимые документы через работу дистанционно. Деньги откладывала с трудом, но Катя отказывалась брать плату за жилье. «Ты моя сестра, — говорила она. — Не наживаюсь на твоей беде. Лучше помоги мне, когда выберешься». Ольга помогала — готовила, убирала, сидела с племянником Кати после школы. Это была простая, ясная жизнь по понятным правилам, где ее труд ценили, а не обесценивали.
Первый звонок от Алексея раздался через три дня. Она не ответила. Он звонил еще несколько раз, потом прислал СМС: «Оль, пожалуйста, давай поговорим. Мама плохо себя чувствует после того вечера. Я волнуюсь за вас. Где вы?»
Она прочитала и удалила. Фраза «мама плохо себя чувствует» была ключевой. Ему было важно донести это до нее, как будто в этом была ее вина или это меняло ситуацию. Она не ответила.
Через неделю он написал снова: «Я понимаю, что ты злишься. Я был неправ. Но мы должны встретиться. Хотя бы ради Миши. Я могу привезти его вещи, которые вы забыли».
На этот раз она ответила коротко: «Список вещей вышли. Оставь у Кати на вахте. Я заберу, когда тебя не будет». Она не хотела его видеть. Не потому, что ненавидела, а потому, что боялась — боялась своей слабости, его оправданий, того, что старая боль снова вскроется.
Вещи он привез, оставив два больших пакета. Среди детских комбинезонов и игрушек Ольга нашла конверт. В нем лежали деньги — сумма, примерно равная ее половине от их общих месячных расходов, — и короткая записка: «На первое время. Это твое. Пожалуйста, позвоню в субботу в два, если не против. Хочу услышать голос сына».
Она оставила деньги. Они и правда были нужны. А в субботу, ровно в два, телефон завибрировал. Она взяла трубку, поднесла ее к уху лепечущего Миши, сидевшего у нее на коленях, и сама не сказала ни слова. Слышала, как Алексей на том конце, взволнованно и ласково, говорил: «Мишенька, папа, привет! Как ты, сынок? Скучаю по тебе…» Миша, услышав знакомый голос, радостно загулил. Через минуту она тихо положила трубку. Это было все, на что она была пока способна.
Их первая настоящая встреча произошла почти через месяц. Алексей позвонил и сказал, что будет в их районе по работе, и попросил разрешения зайти на пятнадцать минут, просто посмотреть на сына. Голос его звучал устало и как-то приглушенно. Она, после паузы, согласилась.
Он пришел в обеденный перерыв. Похудевший, небритный, в помятой куртке. Он показался ей постаревшим на несколько лет. Он робко улыбнулся, протянул Мише новую погремушку, взял его на руки. Ребенок сначала нахмурился, но потом, узнав отца, улыбнулся.
— Спасибо, что разрешила, — тихо сказал Алексей, не глядя на нее.
— Как там? — спросила Ольга, стоя у окна.
— Тяжело, — он выдохнул. — Мама… мама действительно заболела после того вечера. Давление скачет, врачи говорят, на нервной почве. Она не встает почти, Надя с ней дежурит по очереди. Дом теперь похож на лазарет или на… не знаю. Тишина мертвая. И холодно. Будто жизнь оттуда ушла.
Он говорил это без упрека, просто констатируя факт. Ольга промолчала.
— Я съехал, — неожиданно добавил он. — Снял комнату рядом с работой. Мама сначала не понимала, кричала, что я ее бросаю в болезни. Но я… я не могу там больше быть. В тех стенах. Я начал задыхаться.
Ольга кивнула. Она понимала это чувство лучше кого бы то ни было.
— И что теперь? — спросила она.
— Не знаю, — честно признался он. — Работаю. Хожу к маме проведать, помогаю деньгами на сиделку. С Надей почти не разговариваю. Она считает меня предателем. А я… — он наконец поднял на Ольгу глаза, и в них была такая бездонная усталость и растерянность, что ей стало почти жаль его, — я просто пытаюсь понять, как все так получилось. Как я все просмотрел.
Они помолчали. Миша начал капризничать, и Ольга взяла его обратно.
— Ты что планируешь делать? — спросил Алексей.
— Жить. Встала в очередь на садик для Миши здесь, в районе. Ищу удаленную работу или с гибким графиком. Потом буду снимать что-то маленькое свое. Квартиру нашу… надо будет решать. Продавать, наверное. Делить деньги. Я подам на развод, Алексей. Это не месть. Мне просто нужна ясность и законченность.
Он не стал спорить, не стал уговаривать. Он просто опустил голову.
— Я знаю. Ты права. Я все разрушил.
— Не ты один, — поправила она. — Это была командная работа.
Он хотел было что-то сказать, но она подняла руку, останавливая его.
— Не сейчас. Не надо обещаний, не надо слов о том, что все можно начать сначала. Ничего нельзя начать сначала, Алексей. Можно только попытаться построить что-то новое на руинах. Если это вообще возможно. Но для этого тебе нужно сначала разобраться в себе. Понять, кто ты — взрослый мужчина, отвечающий за свою семью, или сын, который вечно боится расстроить маму. Пока ты не решишь этот вопрос, нам не о чем говорить.
Он слушал ее, и в его глазах не было протеста, только горькое понимание.
— Ты стала сильной.
— Нет, — покачала головой Ольга. — Я просто перестала быть удобной. И перестала ждать, что кто-то придет и меня спасет. Спасаться пришлось самой.
Он ушел через обещанные пятнадцать минут, пообещав звонить только по поводу Миши и финансов. Она проводила его до двери и поняла, что не чувствует ни злости, ни желания, чтобы он вернулся. Была лишь легкая грусть и огромная, всепоглощающая усталость.
Прошло еще несколько недель. Однажды, в редкий солнечный мартовский день, Ольга гуляла с Мишей в парке недалеко от дома Кати. Ребенок, закутанный в теплый комбинезон, радостно тыкал пальчиком в проталины и смеялся. Ольга дышала холодным, чистым воздухом и смотрела, как с крыш капает капель. Впервые за много месяцев она почувствовала не просто передышку, а что-то похожее на надежду. Хрупкую, как первый ледок, но свою.
Она вспомнила тот вечер, когда Тамара Петровна объявила о переезде. Вспомнила свой ужас, свою ярость, свое ощущение полной беспомощности. Она прошла через ад взаимных упреков, через унижения, через попытку юридического грабежа. Она вышла из него опустошенной, но целой. И главное — свободной.
Она больше не была «невесткой», «женой», «гостьей в чужом доме». Она была просто Ольгой. Матерью Миши. Женщиной, которая, наконец, научилась говорить «нет» и защищать границы своей маленькой, хрупкой, но настоящей семьи.
Они думали, что сломят ее. Что ее любовь к мужу окажется сильнее любви к себе и ребенку. Они ошиблись. Иногда уйти — не значит проиграть. Иногда уйти — это единственный способ остаться собой. Способ наконец-то начать дышать полной грудью, не оглядываясь на чье-то неодобрительное лицо в дверном проеме.
Миша потянул ее за рукав, показывая на пролетающую ворону. Ольга улыбнулась, подняла его выше.
— Смотри, сынок, птица летит. Свободная.
Она больше не была чужой. Она была дома. Где бы это «дом» в итоге ни оказался. Главное, что он будет ее. И в нем будут ее правила, ее тишина и ее счастье, которое она построит сама, кирпичик за кирпичиком, без оглядки на чьи-то амбиции и страхи.
Она повернула коляску и пошла по дорожке к выходу из парка, навстречу ранней, неуверенной, но уже неизбежной весне.