Анна Борисовна вошла в комнату без стука, неся в руках бутылочку с мутной желтоватой жидкостью. Марина, только что уложившая двухлетнего Максима, вздрогнула и прижала палец к губам.
— Тсс, он только заснул.
— Заснул он у неё, — свекровь бесцеремонно подошла к кроватке и поправила одеяло так резко, что ребенок заворочался. — Голодный он у тебя, вот и спит плохо. Я ему манки навела, на козьем молоке. Настоящая еда, а не твоя химия из банок.
— Какая манка? Анна Борисовна, я же просила! У него аллергия на лактозу, врач запретил! — Марина попыталась перехватить бутылочку, но свекровь ловко отпихнула её локтем.
— Врачи твои — недоучки. Я Игоря на этом молоке подняла, вон какой кабан вырос. А ты всё со своими графиками, — свекровь выхватила из рук Марины сумку с продуктами, которую та только что принесла. — И что это? Брокколи? Индейка? Тьфу. Ребенку мясо нужно нормальное, жирное. Ты всё купила не то. Иди, переоденься, от тебя улицей пахнет.
Марина замерла, глядя на широкую спину свекрови. В этой квартире, принадлежащей Анне Борисовне, каждый её шаг сопровождался цензурой. Она чувствовала, как право на собственное материнство медленно, по капле, вытекает из неё.
Вечером, когда Игорь вернулся с работы, Марина затащила его в ванную — единственное место, где можно было поговорить без свидетелей.
— Игорь, она снова кормит его тем, что я запретила. Она забирает его, когда я хочу поиграть. Она выставила меня из кухни! Скажи ей!
Игорь устало потер переносицу. От него пахло офисом и равнодушием.
— Маш, ну началась волынка. Мама просто помогает. Ты сама вечно какая-то замороженная, холодная. Ребенку нужно тепло, а ты с ним как со схемой в учебнике. Мама его любит, понимаешь? Имей совесть, мы в её квартире живем. Не ищи повод для ссоры.
— Я не ищу! Она стирает меня!
— Тебе лечиться надо, — Игорь открыл дверь. — Пойду к маме, она пироги испекла. А ты посиди, остынь. А то Максим на тебя посмотрит и заикой останется.
Он ушел. Марина осталась одна в кафельном холоде ванной. В коридоре слышался заливистый смех Максима и воркование свекрови. Они были семьей. Она была помехой.
Утром Марина проснулась от странной тишины. Кроватка была пуста. Сердце ухнуло в желудок. Она бросилась в комнату свекрови, но дверь была заперта.
— Анна Борисовна! Откройте! Где Максим?
— Спи, Машенька, — раздался из-за двери медовый голос свекрови. — Мы в шесть утра встали, погуляли уже по балкончику. Ребенку нужна любовь, а не твои графики. Он у меня сейчас кашку ест, не мешай нам.
Марина забарабанила в дверь.
— Откройте сейчас же! Это мой сын!
— Это мой внук, — голос свекрови мгновенно стал стальным. — И он здесь спокоен. А с тобой он только орет. Иди, займись собой. А то смотреть на тебя тошно — бледная, злая.
Марина обернулась. В коридоре стоял Игорь. Он смотрел на неё с отвращением.
— Опять истерика? Ты зачем в дверь ломишься? Мама права, ты неадекватная. Чтобы ты его не утащила куда-нибудь в таком состоянии, ключи я забираю. Посидишь дома, подумаешь над своим поведением.
Он вытащил связку ключей из её куртки и положил в карман. Щелкнул замок входной двери. Марина осталась запертой в четырех стенах с женщиной, которая медленно забирала её жизнь.
Она дрожащими руками набрала номер матери.
— Мама, помоги мне. Они меня заперли. Она забрала Максима, она не отдает его мне.
— Ой, Маш, ну не выдумывай, — мать зевнула в трубку. — Анна Борисовна — золотая женщина. Квартиру вам дала, ребенка нянчит. А ты всегда была сухарем, еще с детства. Потерпи. Всем тяжело. Не вздумай жаловаться, а то Игорь бросит, и куда ты пойдешь? Ко мне? У меня ремонт, мне не до тебя.
Короткие гудки. Марина медленно опустилась на пол. Стены квартиры казались живыми, они сжимались, выдавливая её.
Через неделю Максим перестал тянуться к Марине. Когда она пыталась взять его на руки, он выгибался и звал: «Мама!». Но смотрел он при этом на Анну Борисовну.
Свекровь сияла. Она сидела в кресле, прижимая к себе мальчика.
— Видишь, Машенька? Кровь не обманешь. Он чувствует, где настоящее тепло, а где — холодный расчет. Он меня мамой называет. И правильно. Мать — это та, кто душу отдает, а не та, кто родила и в телефон уткнулась.
Марина бросилась к ним, пытаясь вырвать ребенка, но Максим зашелся в крике, пряча лицо на груди свекрови.
— Уйди! — закричала Анна Борисовна. — Видишь, ты его пугаешь! Ты монстр, а не мать!
В этот же вечер Марина нашла в тумбочке свекрови папку. «Исковое заявление об ограничении родительских прав». В тексте было написано: «Мать эмоционально холодна, проявляет признаки психической нестабильности, пренебрегает нуждами ребенка».
— Что это? — Марина швырнула папку на стол перед Игорем.
Он даже не поднял головы от тарелки.
— Это правда, Маша. Мы посоветовались с юристом. Тебе нельзя доверять ребенка. Ты на грани срыва. Мама оформит опеку, а ты... ну, можешь жить тут. В кладовке. Если будешь тихой.
— Ты с ума сошел... Ты мой муж!
— Я отец своего сына. И я защищу его от тебя.
Ссора вспыхнула мгновенно. Анна Борисовна выскочила из комнаты, крича:
— Вон! Вон из моей квартиры! Ты неблагодарная тварь! Игорь, вышвырни её!
Игорь схватил Марину за плечо и поволок к двери. Он выкинул её чемодан, который собрал заранее, в коридор.
— Выбирай, — сказал он, глядя ей в глаза. — Или ты уходишь сейчас и больше никогда не видишь Максима. Или ты возвращаешься, закрываешь рот и делаешь всё, что скажет мама. Ты здесь на птичьих правах. Ты — никто.
Марина посмотрела на закрытую дверь за которой плакал её сын. Она понимала, что полиция не поможет — свекровь работала в местной администрации, у неё везде были «свои». У Марины не было ни денег, ни жилья, ни поддержки.
— Я останусь, — прошептала она. — Пожалуйста. Я буду делать всё.
— Вот и молодец, — Анна Борисовна вышла в коридор, вытирая руки о фартук. — Будешь прислугой, будешь молчать — разрешу смотреть, как он растет. Иди на кухню, там посуда не мыта. И не смей подходить к ребенку с таким лицом. Не порти ему жизнь.
На двухлетие Максима был большой праздник. Пришли родственники, коллеги Игоря. Анна Борисовна в новом платье принимала поздравления.
— Какая вы чудесная мама, Анна Борисовна! — щебетала гостья. — Как он на вас похож! А где... э-э... Маша?
— Маша приболела, — улыбнулась свекровь. — У неё депрессия. Она у нас в своей комнате сидит, мы ей еду носим. Она ведь у нас холодная, не любит шум.
Марина стояла за дверью кухни, сжимая в руках грязную тарелку. Она видела в щелку, как Максим задувает свечи на торте. Анна Борисовна держала его на руках. Марина сделала шаг в сторону гостиной, но Игорь преградил ей путь.
— Тебе нельзя туда. Мама сказала — не порти праздник. Иди мой тарелки.
В этот момент Максим закапризничал, споткнулся о ковер и упал. Он зашелся в плаче. Марина, повинуясь инстинкту, бросилась к нему.
— Максимка, маленький мой...
Ребенок поднял на неё глаза, полные слез. Но как только Марина протянула руки, он вскрикнул, отшатнулся и побежал к свекрови.
— Мама! Мама-Аня! — кричал он, вцепляясь в юбку Анны Борисовны.
Свекровь подхватила его, торжествующе глядя на Марину.
— Видишь? Ты ему чужая. Уйди, не пугай ребенка.
Марина медленно опустила руки. Она развернулась и пошла на кухню. Там, над раковиной, полной жирной посуды, она поняла: она больше не мать. Она — тень, функция, предмет интерьера. Максим больше не принадлежал ей. Он был выкраден, переделан, присвоен.
Она включила воду. Вода шумела, заглушая смех в гостиной. Марина смотрела в окно, где в темном небе не было ни одной звезды.
Ей больше не за что было бороться. Она просто мыла тарелку. Одну. Другую. Десятую.