У дач есть два священных объекта: картошка и забор.
Картошка — это то, ради чего люди готовы вставать в шесть утра, ехать три часа по пробкам и добровольно полоть грядки, хотя в ближайшем магазине килограмм стоит дешевле пачки сигарет.
А забор — это граница Вселенной. Там заканчивается «моё» и начинается «наглость соседей».
Я, как ветеринар, думал, что главные дачные конфликты — это «ваш кот ходит гадить на мои клумбы» и «ваша собака лает на мою внучку». Как же я ошибался. Настоящие войны разгораются не вокруг животных. Они разгораются вокруг тридцати сантиметров земли, на которые кто-то «подвинул» забор.
История, о которой я хочу рассказать, случилась в нашем СНТ прошлым летом. И если честно, я до сих пор не знаю, кого там лечил больше — собаку или людей. Но официально пациентом была именно собака.
Дачное товарищество у нас типичное: ржавые ворота, будка охраны, в которой охранника видели последний раз при председателе Брежневе, и табличка «Скорость не более 10 км/ч», под которой летом гоняют дети на великах. Участки — как кусочки торта, слегка перекошенные, но каждый уверен, что его кусочек самый ровный и честный.
Я туда езжу как городской ветеринар на выезде: посмотреть кота, который «уже неделю не ест, но поправился», послушать, как у соседей «собака чихнула — это точно аллергия на свекровь?», привить кого-то, заодно выпить чаю из гранёного стакана с вареньем.
В тот день меня позвала тётя Галя с третьего участка. У неё была собака Мотя — крупная дворняга с мордой, как у мыслителя, который всё понял про человечество и теперь тихо страдает. Мотя в молодости перенесла операцию на лапе, я её тогда спасал, поэтому с тех пор она считала меня чем-то средним между богом и бесплатной доставкой вкусняшек.
— Пётр, заезжай, — сказала тётя Галя по телефону. — Моей девочке когти подстричь надо, а то она уже по линолеуму, как кастаньетами, стучит. Да и у нас тут… — она значимо помолчала, — собрание намечается. По забору. Ты человек нейтральный, врач, может, разрядишь обстановку.
Когда дачник говорит «собрание по забору», это звучит примерно как «саммит по ядерному разоружению». Я вздохнул, но согласился: если уж людям нужен ветврач на переговорах, значит, запахло не только шашлыком.
Участки вокруг тёти Гали были заняты персонажами, тщательно отобранными судьбой для жанра «социальная комедия с элементами триллера».
Слева — семейство Ковалёвых: Паша и Лена. Паша был бухгалтером, а в душе — топографом и судебным экспертом по любой планировке. Он любил слова «межевание», «кадастровый номер» и «я всё по закону делаю». Лена была тише, но если уж вступала в спор, то оппоненту после её аргументов хотелось только уехать в монастырь.
Справа — супруги Синицыны. Он — вечный «я всё сделаю сам», который вечно стоял с недостроенным чем-то: то веранда без крыши, то баня без двери. Она — женщина с фразой «ну это же наши шесть соток, мы за них деньги платили!» на всех частотах. У Синицыных был свой пёс — мелкий кобелек по кличке Малыш, который компенсировал размер количеством лая.
Забор между Ковалёвыми и Синицыными уже лет десять как был условным: старые деревянные штакетины, местами проросшие мхом, местами заменённые на то, что «нашлось в гараже». Каждый год кто-то ремонтировал свою половину, но в прошлом году Паша решил: пора ставить нормальный, сплошной, красивый. Металлопрофиль, чтобы «ничего не было видно и никто не лазил».
— И тут началось, — вздохнула тётя Галя, пока мы срезали Моте когти на кухне. — Паша достал какие-то схемы, сказал, что забор стоял «не по границе», что он двинет его «как надо». Синицыны взвыли, что он забирает у них метр земли. Теперь ходят с рулетками, как два геодезиста с Плутоном между собой делят.
Мотя лежала на боку, философски пережёвывая лакомство. Её это всё интересовало постольку-поскольку: главное, чтобы миска была на месте и чтобы в чужой огород можно было проникнуть при острой необходимости.
— А ты чего? — спрашиваю тётю Галю. — Твой участок не затрагивает?
— Я посерединке, — вздыхает она. — У меня, считай, линия фронта. Вчера Синицына кричала, что «если Паша двинет забор, к нему её яблоня окажется, а она её ещё в девяностых сажала». Паша орёт, что «яблоня по документам стоит у него». Если честно, Петь, я вот думаю: яблони этих людей переживут.
В это время на улице характерно зазвенела метровая рулетка и зашуршала ругань. Мотя вскинула голову: «О, концерт начинается».
— Пойдём посмотрим, — говорю. — Всё равно когти уже подстригли.
На границе участков выстроилась живая картина русского дачного апокалипсиса.
Паша стоял с рулеткой и официальной бумажкой в файлике. Лена держала конец рулетки и выглядела человеком, который, если надо, этой же рулеткой кого-нибудь удушит в рамках закона. С другой стороны линии стояли Синицыны: он с руками в боки, она с телефоном — уже снимает, «чтобы потом показать в суде».
— Вот! — торжествующе говорил Паша, тыкая пальцем в бумажку. — От колышка три метра двадцать. Я ставлю здесь. Всё согласно плану СНТ и межеванию.
— Твоё межевание — фигня, — парировала Синицына. — Я здесь двадцать лет картошку сажаю, а ты мне говоришь, что это всё время была чужая картошка?
Слово «чужая картошка» повисло в воздухе, как приговор.
— У нас акт передачи, — вмешалась Лена, — тут ясно написано: граница по старой канаве.
— Так канава вот она! — Синицын махнул рукой на заросший бурьяном ров в полутора метрах.
— Канава не может гулять, — взвился Паша. — Это вы её расширили, когда свою воду сливали!
Я стоял рядом, опершись на лопату, как нейтральный наблюдатель. Мотя ходила между ними зигзагом, аккуратно собирая информацию носом. Синицыны косились на неё с лёгким раздражением: их Малыш, разумеется, сидел на своём участке и заливался лайем, требуя, чтобы его тоже вписали в протокол.
— Петь, скажи что-нибудь, — обратилась ко мне тётя Галя. — Ты ж у нас человек образованный.
Я, честно говоря, в этот момент чувствовал себя не ветеринаром, а юристом по земельным спорам. Только диплома не хватало и почасовой ставки.
— Я могу сказать одно, — осторожно произнёс я. — Если бы вы столько же сил вкладывали в профилактику своих болезней, сколько в защиту этих трёх метров, наша поликлиника бы закрылась за ненадобностью.
Все четыре человека посмотрели на меня примерно одинаково: «А при чём тут вообще логика?»
Мотя тем временем остановилась, внимательно посмотрела на старый забор, потом на новую натянутую между колышками верёвку, которая обозначала планируемую линию. Вздохнула — да, собаки тоже умеют вздыхать — и ушла в сторону сарая, где Паша уже сложил привезённые железные столбы и листы профнастила.
Я за ней не последил — а зря.
Когда в споре заканчиваются аргументы, в ход идут тяжёлые.
— Я завтра председателя позову, — объявил Паша. — Пусть он решит.
— А я кадастрового инженера! — не осталась в долгу Синицына. — Закажу официальное измерение. Плати, Паша, раз хочешь по науке.
Кадастровый инженер в нашем СНТ — это миссия NASA. Если его вызывают, значит, разгорелся конфликт вселенского масштаба. Человек приезжает со своей загадочной аппаратурой, выставляет штативы, кидает лучи по участкам, а потом выдаёт вердикт, после которого все всё равно остаются при своём мнении, но уже с распечатками.
Пока они мерялись, кто кого страшнее позовёт, Мотя совершала собственную спецоперацию.
Сначала она подошла к штабелю с профлистом, обнюхала. Ещё неинтересно. Потом к связке металлических столбов. Ещё менее съедобно. А вот кучка старых досок от прежнего забора, которые Паша заботливо сложил «на всякий случай», оказалась находкой. Одна доска явно звала: «Возьми меня». Она была лёгкая, не слишком длинная и с остатками старой, собачьей ещё, истории.
Я увидел только конец этого процесса — когда Мотя уже бодро шагала вдоль натянутой верёвки… с доской в зубах. Доска тянулась по земле и чертила свой собственный курс, чуть в стороне от спорной линии.
— Мотя! — крикнула тётя Галя. — Куда понесла?! Положь!
Но Мотя была занята важным делом. Она дошла до конца спора — до старого, вросшего в землю бетонного столбика, который все давно перестали воспринимать как границу и считали просто «старым мусором». Остановилась, опёрла на него доску, как на подставку, и довольная отступила на шаг.
Картинка получилась забавная: старая треснувшая бетонная опора, к которой прислонена доска, а рядом — поперёк всей человеческой геометрии натянута Пашина верёвка.
— Вот! — внезапно радостно сказала тётя Галя. — Я ж говорила, что у нас раньше угол забора по столбику был!
Все тут же переключились на новый объект спора — точнее, на старый столбик.
— Это что ещё за артефакт? — подозрительно спросил Паша.
— Это твой дед ставил, — тут же вмешалась откуда-то из-за забора баба Нюра, местная летопись товарищества. — Когда ещё председатель был Фёдор Семёнович, помнишь? У вас тогда сетка рабица была, потом ты всё переделал и столб оставил «на всякий случай». Вот и дошлись.
Паша обалдел.
— Да неправда! — попытался он сопротивляться. — По документам граница…
Но документ и баба Нюра — это, как говорится, две большие разницы. Если уж Нюра сказала, что «дед ставил», значит, так записано в священной дачной хронике.
— Так канава как раз от этого столбика и шла, — задумчиво сказал Синицын, почесав затылок. — Мы её только углубили.
— А верёвка что делает посередине моего картофеля? — не уступала Синицына, показывая на ярко-жёлтую линию, делящую грядку, как Берлинскую стену.
Я стоял, наблюдал, и где-то внутри уже хлопал в ладоши Моте. Она же не просто так носила доску: собака взяла вопрос в зубы буквально и показала: «Смотрите, вот где было раньше». Для неё граница — это не бумажка, а запахи. Там, где когда-то был забор, до сих пор пахло её собачьим детством: она щенком бегала тут, оставляла метки, слушала, как ругаются предыдущие поколения дачников.
— Паша, — сказал я тихо, — а ты сам помнишь, где у вас раньше угол был?
— Да кто его… — начал он, но потом посмотрел на столбик, на доску, на бабу Нюру, на верёвку… и сдулся. — Ну… да. Вроде бы, здесь.
— Так, — Лена взяла инициативу в свои железные руки. — Значит, можно чуть-чуть сдвинуть. Нам картошки не убудет.
Если честно, я в этот момент чуть не прослезился. Потому что услышать от дачника фразу «нам картошки не убудет» — это выше нобелевской премии мира.
— А мы, — неожиданно сказал Синицын, — можем метр отступить. Нам тоже не убудет. Чтобы забор не вплотную к канаве стоял. И детям место, и деревьям.
— А давайте сделаем общий, — предложила тётя Галя. — Ну что вы, как маленькие? Скинулись, поставили один нормальный забор по честной Нюриной границе — и всё.
Все замолчали.
Я видел, как в головах у людей сражаются два мира: мир «это моё, и я умру за каждую сотку» и мир «жить спокойно тоже неплохо».
И тут Мотя сделала последний штрих. Она подошла к доске, которую притащила, взяла её снова в зубы и… перетащила на полметра. Ровно так, чтобы она легла аккурат между верёвкой и старым столбиком. Потом отряхнулась, села и посмотрела на нас: мол, вот вам компромисс, люди. Я уже за вас всё посчитала.
— Слушайте, — сказал я, не выдержав, — мне кажется, собака вам сейчас прямую линию перемирия нарисовала.
Все дружно посмотрели на Мотю. Та слегка наклонила голову и захлопала ресницами.
На следующий день в СНТ приехал председатель. Без кадастрового инженера, но с кипой бумаг.
— Я тут ваши границы поднял, — важно сказал он, разложив схемы на дачном столе. — Действительно, угол у вас по старому столбу.
Паша, Лена, Синицыны, тётя Галя и даже баба Нюра, для солидности, склонились над бумажками. Мотя лежала рядом, как штатный юрист, и слегка подвывала от скуки.
— Если по-честному, — продолжил председатель, — можно сделать так: вот тут полметра отдадим туда, тут полметра сюда, и получится ровная линия. Всем нормально?
И тут произошло чудо номер два.
— Нормально, — одновременно сказали Паша и Синицын.
В этот момент я мысленно выписал Моте благодарность «за особые заслуги в сфере межличностных и междачных переговоров». Потому что, будь на их месте любой психолог, его бы ещё неделю обсуждали, кто ему сколько должен. А собака взяла вопрос в зубы буквально — и как-то стало очевидно, что стоит уступить.
После того, как договорились, началась работа. Мужики бурили лунки под столбы, женщины обсуждали, какой цвет металлопрофиля «более духовно соответствует нашему ландшафту». Малыш с участка Синицыных истерически пытался доказать, что он тоже участвует: лаял на каждый столб, на каждую машинку для сварки и особенно на дрель.
Мотя же взяла на себя роль прораба. Она ходила вдоль будущего забора, контролируя, чтобы столбы стояли ровно. Если кто-то начинал заваливать в свою сторону, она тут же подходила, нюхала и демонстративно отходила к противной стороне, показывая: «Не заваливай, я всё вижу».
В какой-то момент Паша даже сказал:
— Слушай, Галь, так её надо было сразу звать, а не председателя. Поменьше нервов бы ушло.
— Я её и звала, — хмыкнула тётя Галя. — Но вы же сначала бумаги, суды, границы… А Мотя всё это носом чувствует.
Когда забор наконец вырос — ровный, красивый, смирный — все вышли его осматривать, как младенца после выписки.
— Хороший, — признала Синицына. — И не давит.
— И канаву не зажимает, — оценил Синицын. — Теперь вода нормально пойдёт.
— И картошка вся наша влезла, — удовлетворённо подсчитал Паша.
— И смотреть приятно, — подвела итог Лена.
Я стоял чуть поодаль, чесал Моте ухо. Она закрыла глаза от удовольствия и, кажется, ни капли не удивлялась, что люди способны так долго спорить о том, что решается за два рывка доской.
— Знаешь, Мотя, — сказал я ей, — если бы тебя поставили министром границ, у нас половина мировых конфликтов решилась бы за день.
Мотя открыла один глаз, посмотрела на меня и щёлкнула зубами в воздухе. Мол, «не преувеличивай, доктор, хватит с меня ваших шести соток».
История могла бы на этом закончиться, но у забора, как и у любой серьёзной постройки, должна быть контрольная проверка.
Прошла неделя. Я опять был на даче — лечил кота у тех же Синицыных (кот, кстати, прекрасно себя чувствовал, просто ему было скучно, и он решил, что, раз в доме есть ветврач, надо как-то оправдывать его приезды). После осмотра мы вышли во двор — и застали идиллию.
Новый забор стоял, как солдат на параде. Но посередине в нём красовалась калитка — свежеврезанная, с обоих сторон на проволочку. С одной стороны калитки сидел Малыш, с другой — Мотя.
Калитка была приоткрыта, и собаки уже натоптали чёткую тропинку от одного участка к другому.
— Это что у вас тут? — спрашиваю.
— А это, — ответила тётя Галя, выглядывая из-за сирени, — наш «безвизовый режим». Мужики сначала поставили сплошной забор, а собаки смотрели на него так, как будто их в тюрьму посадили. Ночью Малыш начал так выть, что соседи пожалели и выпили за «открытые границы». Наутро взяли болгарку — и сделали собачью калитку.
Синицын, стоявший неподалёку, усмехнулся:
— Забор-то мы сделали, как хотели, по всем законам. А жизнь всё равно своё нарисовала.
Мотя в этот момент взяла в зубы пластиковую бутылку и важно понесла её через калитку на чужой участок — видимо, участвовать в сортировке мусора. Малыш трусцой побежал следом.
— Видишь, — сказала тётя Галя, — ты тогда говорил, что собака взяла вопрос в зубы буквально. Так она до сих пор его несёт. Теперь следит, чтобы у всех границы были не слишком высокими.
Я смотрел на эту довольно абсурдную сцену: два дачных пса, шастающих через калитку туда-сюда, и людей, которые, наконец, перестали мерить рулеткой чужие метры и начали мерить чайными ложками варенье друг друга.
И подумал, что, может быть, всё в мире так и устроено.
Пока мы спорим, где поставить забор, жизнь тихо выводит собачью тропинку там, где ей удобно. И если повезёт, найдётся одна упрямая дворняга, которая в нужный момент схватит доску, бумагу или наш собственный упрямый аргумент в зубы, перетащит его на полметра — и покажет:
Вот тут, люди, у вас не граница.
Вот тут у вас возможность договориться. 🐕