Детство Вари было соткано из звуков, к которым нельзя привыкнуть: лязганье тяжелых кастрюль на кухне, шуршание казенных простыней и эхо шагов в бесконечных коридорах. Но самым ярким звуком был стук её собственного сердца в повторяющемся сне. Этот сон приходил к ней трижды в неделю, словно по расписанию. Варе сообщали: «К тебе пришла мама, она ждет внизу». И девочка, затаив дыхание, неслась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Внизу, у самого выхода, стояла женщина в длинном светлом пальто. Она всегда стояла спиной. Варя тянула к ней руку, женщина начинала медленно оборачиваться, но лицо... лицо было скрыто густым серым туманом. Оно расплывалось, как акварельная краска под дождем, и Варя просыпалась в холодном поту, вглядываясь в темноту спальни детского дома.
Наяву матери не было. Варя была «подкидышем» — ее принесли в дом малютки в пеленках, которые пахли дешевым табаком и безнадежностью. Единственным документом была записка с именем, написанным неровным почерком. Варя росла странным ребенком. Ее рыжие, непослушные кудри и россыпь веснушек на бледном лице служили мишенью для насмешек. «Рыжая-бесстыжая», — кричали ей вслед, и девочка всё глубже уходила в себя. Она часами рисовала в старом альбоме, пытаясь «додумать» лицо матери из сна. Она верила: если она сможет правильно провести линию подбородка или разрез глаз, мама материализуется и заберет её.
К восьми годам вера начала сменяться тихой злостью. Варя видела, как забирают других детей — более покладистых, светловолосых, «удобных». Она же была как колючий кустарник. Единственным человеком, способным пробиться сквозь её оборону, была воспитательница Нина Александровна. Это была женщина с удивительно мягкими руками и тихим голосом, который, казалось, мог укротить даже самую сильную бурю. Нина Александровна знала горькую правду, которую скрывали от Вари: её настоящая мать была жива почти до десятилетия девочки. Она пила, теряла работу, забывала о существовании дочери и в конце концов закончила свою жизнь в грязной канаве, так ни разу и не вспомнив о своем ребенке. Нина Александровна хранила этот секрет, оберегая хрупкую надежду Вари, хотя понимала, что эта надежда — лишь красивый яд.
Время летело, превращая угловатого подростка в тихую, задумчивую девушку. Выпускной вечер в детском доме не был похож на праздник. Это были поминки по детству, которого не было. Нина Александровна обняла Варю, и девушка почувствовала, как на плечо упала горячая слеза.
— В добрый путь, Варенька. Прощаюсь с тобой как с дочкой родной. Ты сильная, ты всё выдержишь, — шептала воспитательница.
— Я буду навещать вас, обещаю, — плакала Варя.
Но реальность взрослой жизни ударила под дых сразу же. Вместо обещанной квартиры в городе, Варе выдали ордер на дом в деревне Верещагина. Сто километров от привычных стен, на самой кромке вековой тайги. Чиновники в управлении жильем даже не смотрели ей в глаза — Варя не знала, что её городская студия уже давно была переписана на племянника местного начальника. Она просто взяла ключи. У неё не было сил бороться, не было брони.
Деревня встретила её пронзительным криком воронья. Дом Вари стоял на отшибе. Покосившаяся калитка жалобно скрипнула, когда девушка вошла во двор. Внутри пахло сыростью и старой хвоей. Минимум мебели — кровать с панцирной сеткой, колченогая тумбочка и раковина, из которой при попытке повернуть кран донеслось лишь хриплое клокотание. Варя села на край кровати и закрыла лицо руками.
«Ничего, — приказала она себе. — Здесь есть колодец, есть крыша. Я справлюсь».
На следующее утро, пересчитав скудные подъемные деньги, Варя отправилась в центр деревни. Ей нужно было купить постельное белье и узнать насчет работы. Центр Верещагина состоял из двух магазинов, почты и аптеки. Возле магазина «Хозтовары» она и встретила его.
Парень был высоким, широкоплечим, с открытым и удивительно уверенным взглядом. Варя засмотрелась на то, как легко он закидывает мешки в кузов внедорожника. Заметив её, он улыбнулся.
— Подскажите... как пройти в магазин? — Варя покраснела до корней своих рыжих волос.
— Милая девушка, вы прямо перед ним стоите, — рассмеялся он. Голос у него был густой, как мед. — Вам что-то конкретное нужно или просто осмотреться?
— Ткань... на простыни. И работа.
Парня звали Игорь. Он был сыном самого богатого фермера в округе. Игорь вызвался помочь донести покупки. По дороге он рассказывал о деревне, о тайге, о том, как красиво здесь весной. Варя слушала его, завороженная. В детском доме мужчины были либо суровыми охранниками, либо вечно занятыми сантехниками. Игорь же казался существом с другой планеты — добрым, внимательным, сильным.
Вечером того же дня, когда сумерки начали опускаться на деревню, Варя услышала стук в окно. За стеклом стоял Игорь с охапкой полевых цветов.
— Выходи, — позвал он. — Полнолуние сегодня особенное.
Варя накинула старую кофту и вышла. Они гуляли до самой реки. Игорь привел её к старой лавочке, которую, по его словам, он сколотил сам. Когда он взял её за руку, Варе показалось, что всё её прошлое — сны о маме, одиночество, веснушки, за которые её дразнили — всё это растворилось в теплоте его ладони. В ту ночь она впервые заснула без своего кошмара. Ей казалось, что она наконец-то дома. Но она не знала, что за этим домом уже начали сгущаться тучи, чернее самой глубокой тайги.
Месяц пролетел как один затянувшийся, неправдоподобно сладкий вечер. Для Вари жизнь в деревне Верещагина превратилась в череду открытий. Она училась топить печь, не боясь сажи, отмывала старые окна, пока они не начинали сиять, как озерная гладь, и — самое главное — она училась быть любимой. Игорь появлялся почти каждый день. Иногда он приносил продукты, иногда — охапку пахучих трав, а иногда просто сидел с ней на крыльце, слушая, как шумит тайга.
Варя расцвела. Тяжелая печаль в её зеленых глазах начала уступать место лукавым искоркам. Она по-прежнему не решалась рассказать ему всё о своем прошлом. Она боялась, что клеймо «детдомовская» разрушит ту магию, которая возникла между ними. Ей хотелось быть для него просто Варей — девушкой с рыжими кудрями, которая умеет печь вкусный хлеб и смеяться над его шутками. Игорь же казался идеальным: он был нежен, внимателен и, казалось, совершенно не замечал бедности её жилища.
Однажды вечером, когда небо над тайгой окрасилось в густой фиолетовый цвет, их близость перешла ту черту, за которой слова становятся лишними. В ту ночь Варя окончательно поверила, что судьба вознаградила её за все годы одиночества. Проснувшись на рассвете и глядя на спящего Игоря, она впервые за долгое время не почувствовала страха перед будущим. Ей казалось, что этот старый дом наполнился светом, который теперь не погаснет никогда.
— Приходи сегодня ко мне на ферму, — сказал Игорь, собираясь уходить. — Родители уехали в город по делам, вернутся только завтра. Я покажу тебе наше хозяйство. Хочу, чтобы ты увидела, чем я живу.
Варя долго выбирала, что надеть. У неё было не так много вещей, но она остановилась на простеньком платье в мелкий цветочек, которое когда-то подарила ей Нина Александровна. Она шла к ферме Игоря, и сердце её пело. Она представляла, как они будут гулять по огромным полям, как он покажет ей конюшни... Но реальность оказалась куда монументальнее.
Ферма семьи Игоря больше напоминала небольшое королевство. Огромный трехэтажный особняк из красного кирпича, безупречно подстриженные газоны, дорогая техника. Варя почувствовала себя маленькой и неуместной со своими веснушками и дешевым платьем. Но Игорь встретил её у ворот, подхватил на руки и закружил, развеяв её сомнения.
Они поднялись в дом. Варя с замиранием сердца рассматривала богатые интерьеры: тяжелые дубовые лестницы, картины на стенах, ковры, в которых утопали ноги. Они как раз собирались подняться в его комнату, когда входная дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояли родители Игоря. Они вернулись раньше, и по их лицам было ясно: незваную гостью здесь не ждали.
Мать Игоря, высокая женщина с тонкими губами и холодными глазами, окинула Варю взглядом, в котором читалось нескрываемое презрение. Отец, грузный мужчина с тяжелым подбородком, нахмурился так, что его брови сошлись на переносице.
— Это еще кто? — голос матери прозвучал как хлыст.
— Мама, это Варя. Я хотел вас познакомить... позже, — Игорь заметно сник, его уверенность испарилась за секунду.
— Познакомить? — отец сделал шаг вперед. — Игорь, мы, кажется, ясно дали тебе понять: в наш дом всякую шваль приводить не смей. У тебя есть обязанности, есть положение. А это... это что за чудо в горошек?
Варя стояла, не в силах пошевелиться. Слова «всякая шваль» обожгли её сильнее, чем кипяток. Она посмотрела на Игоря, ожидая, что он защитит её, что он скажет им, как сильно любит её. Но Игорь молчал. Он опустил голову и начал оправдываться, как нашкодивший мальчишка.
— Пап, ну чего вы... Она просто зашла...
— Уходи, — ледяным тоном произнесла мать, глядя на Варю. — Тебе здесь не место. И не надейся, что наш сын свяжет свою жизнь с такой, как ты.
Варя выбежала из дома, не видя дороги из-за слез. Она бежала через поле, спотыкаясь о кочки, пока не добралась до своего старого дома. Она заперла дверь на все засовы и забилась в угол, дрожа от унижения. В ту ночь ей снова приснился туман. Но теперь в нем не было мамы. В нем стоял Игорь, который медленно отворачивался от неё, растворяясь в серой мгле.
Несколько дней Игорь не появлялся. Варя жила в полузабытьи. Она не могла есть, не могла спать. Она винила себя за то, что поверила в сказку. Но через неделю Игорь пришел. Он выглядел измученным и виноватым.
— Прости их, Варя. Они старой закалки, — шептал он, обнимая её у калитки. — Они ничего не понимают. Я люблю тебя. Я не смогу без тебя.
Варя хотела оттолкнуть его, хотела закричать, что он предал её своим молчанием, но её сердце предательски оттаяло. Она снова впустила его. Они провели вместе еще одну ночь, которая казалась им обоим прощальной, хотя они не хотели в этом признаваться. Игорь сказал родителям, что пошел к другу чинить машину, а сам сбежал к ней.
Но в маленькой деревне ничего нельзя утаить. Утром Игорь ушел, а через час к дому Вари подъехала дорогая машина. Из неё вышел отец Игоря. Он не стал заходить внутрь, просто бросил через забор:
— Сын уезжает сегодня в город. Мы нашли ему место в университете и... подходящую партию. Если ты еще раз к нему приблизишься, я сделаю так, что тебя из этого дома вышвырнут в один день. Ты здесь никто. Пустое место.
Варя не поверила. Она бросилась к ферме, надеясь перехватить Игоря, но ворота были заперты. Через час она увидела, как их внедорожник на большой скорости промчался в сторону шоссе. Игорь даже не обернулся.
Истерика накрыла её внезапно. Варя выла, как раненый зверь, круша всё в доме. Она побежала к реке, к их лавочке. Стянула с себя платье — то самое, в горошек — и вошла в холодную воду. Она хотела, чтобы течение унесло её боль, её память, её саму. Вода дошла до груди, обжигая холодом. Варя закрыла глаза, готовясь сделать последний шаг. Но вдруг она подняла голову и увидела небо. Огромные, пышные облака, залитые ярким, беспощадным солнцем. И в этот момент она почувствовала толчок. Слабый, едва заметный, где-то глубоко внутри.
Она замерла. Мысль, которую она гнала от себя последние дни, ударила её в самое сердце. Она не была одна. В ней теплилась жизнь — единственная по-настоящему родная жизнь, которую она когда-либо знала.
Варя вышла из воды, дрожа всем телом. Она надела мокрое платье и побрела домой. Игоря больше не было. Но была она. И был тот, кто должен был прийти в этот мир.
Чтобы выжить, Варе пришлось стать каменной. Она устроилась на почту — освободилось место оператора. Работа была тяжелой, люди в деревне шептались за спиной, обсуждая её растущий живот, но она не обращала внимания. Она выходила раненого пса, которого нашла в канаве, и назвала его Дымком — в честь того тумана, который больше не снился ей.
Прошло два месяца. Варя уже привыкла к своей новой, тихой жизни, когда соседка Люська, прищурив ехидные глаза, принесла новость:
— А Игорь-то твой... Женился в городе. На дочке бизнесмена. Говорят, свадьба была — на пол-области слышно. Скоро приедут к родителям, молодую жену показывать.
В ту ночь Варя не спала. Она сидела у окна, поглаживая живот, и смотрела на темную стену леса. Она думала о том, что её сон наконец-то сбылся. К ней «пришли». Но это была не мама. И не Игорь. Это была её собственная судьба, которая только начиналась. Она еще не знала, что совсем скоро в её жизнь войдет человек, который принесет с собой не туман, а спасение.
Осень в Верещагина пришла внезапно, окрасив тайгу в цвета меди и запекшейся крови. Воздух стал прозрачным и холодным, а ночи — тревожными. Варя, чей живот уже заметно округлился под просторными свитерами, казалась односельчанам тенью. Она исправно выдавала пенсии, принимала посылки и молча сносила косые взгляды. Игорь действительно приехал. Она видела его мельком у магазина: он выглядел лощеным, чужим, в дорогой куртке, которая совершенно не вязалась с деревенским пейзажем. Рядом с ним была хрупкая блондинка в белоснежном пальто. Игорь мазнул по Варе взглядом, в котором не было ни боли, ни раскаяния — лишь глухое раздражение, словно он встретил досадное напоминание о своей ошибке. Он не поздоровался. Варя просто прошла мимо, сжимая в кармане ключи так сильно, что металл впился в ладонь. Сердце больше не рвалось из груди. Оно превратилось в холодный, гладкий камень.
Единственным существом, делившим с ней одиночество, оставался Дымок. Пес, которого она выходила, стал её тенью. Его сломанная лапа зажила, и он охранял покосившееся крыльцо с верностью, на которую не был способен ни один человек в её жизни.
В ту субботу Варя решила отправиться в лес. Ей нужно было отвлечься, а сезон поздней таежной ягоды был в самом разгаре. Дымок бежал впереди, смешно припадая на зажившую ногу. Они отошли от деревни километра на два, туда, где лес становился густым и пах мокрым мхом и прелой листвой. Вдруг пес замер. Шерсть на его холке встала дыбом, а из горла вырвался низкий, предупреждающий рык.
Варя остановилась. Сначала ей показалось, что впереди, в густом малиннике, засел медведь. Она медленно потянулась к висевшему на поясу ножику для грибов, но тут из кустов показалась рука. Худая, испачканная землей, в лохмотьях серой ткани.
— Помоги... — голос был настолько слабым, что больше походил на шелест сухой травы.
Варя раздвинула ветки и вскрикнула. Перед ней на земле лежал парень. На нем была грязная, местами разорванная лагерная роба с едва различимыми номерами. Лицо его было серым, глаза ввалились, а губы потрескались до крови. Он выглядел как живой мертвец, сбежавший из могилы, но в его взгляде, устремленном на Варю, не было угрозы. Только бесконечное, смертельное отчаяние.
Детдомовское прошлое научило Варю одному: не задавать вопросов, когда человеку больно. Она знала, что такое быть загнанным зверем.
— Попробуй встать, — сказала она тихо, протягивая руку. — Мой дом на отшибе. Нас никто не увидит.
Весь путь до деревни был похож на кошмарный сон. Парень висел на её плече, едва переставляя ноги. Варя, задыхаясь от тяжести собственного тела и ноши, шептала молитвы, которых никогда не знала. Она завела его в дом через заднюю калитку, уложила на кровать и плотно зашторила окна.
Он проспал почти сутки. Варя сидела рядом, меняя мокрые тряпки на его горячем лбу. В бреду он звал какую-то Марию и умолял «не забирать ключи». Вечером он открыл глаза.
— Почему ты не заявила? — спросил он, глядя на её живот. — Я же зэк. Сбежал. Тебя посадят за укрывательство.
— Ешь суп, — отрезала Варя. — В этом доме нет судей. Только те, кому некуда идти.
Его звали Дима. В тишине пустой комнаты, под мерное тиканье старых часов, он рассказал ей свою правду. Дима не был убийцей или грабителем. Он был водителем у человека, которого в городе называли «неприкасаемым». В ту роковую ночь сын этого человека, будучи в стельку пьяным, сбил на переходе женщину. Отец мажора пришел к Диме с предложением: «Ты берешь вину на себя — я оплачиваю операцию твоей матери. У нее рак, Дима. Без моих денег она не доживет до утра».
— Я согласился, — Дима закрыл лицо руками. — Думал, спасу её. Отсижу пару лет по «поселку», выйду — и мы будем жить. Но он обманул. Деньги перевел только за первый этап, а потом просто перестал отвечать на звонки. Мама умерла неделю назад. Мне отказали в увольнительной на похороны. Сказали: «Много вас таких». И я побег. Просто хотел... просто хотел землю на могилу бросить. Заблудился в тайге. Думал, там и останусь.
Варя слушала его, и в её груди что-то болезненно ворочалось. Это была та самая несправедливость, которая гноила её собственную жизнь. Игорь, который предал ради денег. Родители Игоря, которые купили закон.
— Ты не вернешься туда? — спросила она.
— Вернусь. Завтра же пойду и сдамся. Я не хочу всю жизнь бегать. Просто... спасибо тебе, Варя. За то, что человеком увидела.
Утром она дала ему одежду покойного соседа, которую нашла на чердаке — старый ватник и крепкие сапоги. Собрала мешочек с едой. На пороге Дима задержался. Он посмотрел на её рыжие кудри, на веснушки, которые теперь казались ему созвездиями на бледном небе.
— Когда я выйду... я найду тебя, — сказал он серьезно. — Слышишь? Найду.
Он ушел в рассветные сумерки, растворившись в лесу. Варя думала, что это была их последняя встреча. Одиночество снова сомкнулось над ней, но теперь оно было другим. В нем появилось ожидание.
Через месяц Варя пошла на осмотр к местной повитухе, бабке Марфе, которая заменяла деревне весь медперсонал. Старуха долго водила сухими руками по Вариному животу, хмурилась, прикладывала ухо.
— Ну что, рыжая, — вдруг усмехнулась она. — Готовь приданое в двойном размере.
— В смысле? — похолодела Варя.
— В прямом. Двое там у тебя. Мальчонка и девчонка. Сердца стучат, как кузнечики в траве.
Радость была такой острой, что Варя едва не потеряла сознание. Двое. У неё будет двое родных людей. Не один — двое! Она шла домой, смеясь и плача одновременно, и даже не заметила, как у её калитки сидит маленькое, грязное существо.
Девочке на вид было лет семь. Рваное платьице, тонкие косички и глаза, полные такого ужаса, который Варя видела только в зеркале детского дома.
— Ты кто? — присела Варя рядом.
— Я Варя... — прошептала малышка. — Ой, нет, я Оля. Мама Варей звала, а отчим — Олей. Он меня бьет. Мама умерла, а он теперь злой. Можно я у вас посижу? Немножко?
Варя почувствовала, как внутри всё перевернулось. Голос крови — не той, что течет в жилах, а той, что пролита от обид — заставил её обнять ребенка.
— Иди в дом, тезка. Будем чай пить.
Так их стало четверо: Варя, маленькая Оля, Дымок и двое еще не родившихся детей. Оля оказалась тихой и работящей, она словно пыталась заслужить свое право находиться здесь. Она помогала мыть полы, чистила картошку и часто прижималась ухом к Вариному животу, слушая «кузнечиков».
Зима накрыла Верещагина тяжелыми снегами. Отчим Оли, местный пьяница, несколько раз приходил, орал под окнами, требуя «вернуть девку», но Дымок так страшно лязгал зубами у самой калитки, что мужчина трусливо ретировался. Варя знала — это затишье перед бурей.
В один из февральских вечеров, когда метель завывала в печной трубе, Варя почувствовала первую резкую боль. Она была такой силы, что девушка упала на колени посреди кухни.
— Оля... — прохрипела она. — Беги к бабке Марфе. Быстро!
Девочка, накинув пальтишко, исчезла в снежной круговерти. Варя осталась одна. Боль накатывала волнами, железными тисками сжимая поясницу. Она пыталась доползти до кровати, но мир вокруг начал расплываться. Снова туман. Тот самый, из сна.
«Не сейчас, — шептала Варя. — Только не сейчас. Пожалуйста...»
Она увидела, как дверь распахнулась. В комнату ворвался холод и снег. Ей показалось, что это мама пришла за ней из тумана. Она увидела силуэт — высокий, мужской.
— Игорь? — выдохнула она, теряя сознание.
— Нет, Варя. Это я, — ответил голос, который она слышала в своих мечтах каждый вечер.
Дима подхватил её на руки. Он не сбежал. Он отсидел свой срок — помогли новые обстоятельства дела, которые вскрылись после его побега. Он пришел за ней, как и обещал. Он нес её через метель к фельдшерскому пункту, прижимая к себе, словно самое ценное сокровище в мире.
Варя очнулась через двое суток в районной больнице. Тишина палаты прерывалась только тихим сопением. Слева от неё, в кювезе, лежали два свертка. Справа, на стуле, спал Дима, не выпуская её руку даже во сне. В дверях, сонная и счастливая, стояла Оля.
Варя посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Она поняла: сон о туманной матери больше никогда не вернется. Потому что туман рассеивается только тогда, когда ты сам становишься для кого-то светом.
Выписка из районной больницы была похожа на кадр из кинофильма, который Варя когда-то видела в детском доме, не веря, что такое бывает на самом деле. На крыльце её ждал Дима. Он стоял у старенького, но чисто вымытого грузовичка, который одолжил у знакомого по колонии-поселению. В руках он держал два свертка — один в голубой ленте, другой в розовой, — словно величайшую святыню. Маленькая Оля прыгала рядом, кутаясь в новый пуховик, который Дима купил ей на те немногие деньги, что успел заработать на лесопилке сразу после освобождения.
— Ну что, Варя, домой? — спросил Дима, и в его голосе было столько тепла, что снег вокруг, казалось, начал подтаивать.
— Домой, — эхом отозвалась она, чувствуя, как внутри разливается покой, которого она не знала все девятнадцать лет своей жизни.
Возвращение в Верещагина стало началом новой главы. Теперь их дом не казался мрачным и пустым. Дима взялся за него с яростью человека, которому долго не давали созидать. За первый месяц он починил крышу, заменил гнилые венцы фундамента и пристроил теплую веранду, чтобы малышам — названным в честь Нины Александровны Ниночкой и в честь деда Димы Алексеем — было где дышать свежим воздухом в непогоду.
Оля официально стала частью их семьи. Дима помог Варе оформить опеку, а позже и удочерение. Когда за Олей в последний раз пришел её отчим, Дима просто вышел за калитку. Он не кричал и не дрался. Он просто посмотрел пьянице в глаза тем самым взглядом человека, который прошел через ад и больше ничего не боится. Отчим попятился, споткнулся и больше в их сторону не смотрел. Говорили, что вскоре он и вовсе уехал из деревни, не выдержав молчаливого осуждения односельчан, которые внезапно зауважали «эту рыжую из крайнего дома».
Жизнь потихоньку налаживалась. Дима устроился на лесозаготовку, а по вечерам мастерил мебель. Оказалось, что у него золотые руки — его резные полки и столы стали пользоваться спросом даже в районе. Варя, пока дети спали, продолжала работать на почте, но теперь она не была «тенью». Она стала душой этого места. К ней приходили не только за письмами, но и за советом, за тихим добрым словом.
Весной, когда тайга зацвела и воздух наполнился ароматом хвои и первоцветов, в деревню снова приехал Игорь. Но это был уже не тот самоуверенный принц на внедорожнике. Его ферма сгорела. Случайный поджог или халатность рабочих — никто точно не знал, но огонь уничтожил всё: и особняк, и склады, и амбиции его родителей. Жена-горожанка, не привыкшая к трудностям, подала на развод, как только запах гари сменился запахом долгов.
Варя встретила его у магазина. Игорь стоял в поношенной куртке, осунувшийся и постаревший. Он посмотрел на Варю, на коляску-двойню, которую катил идущий рядом Дима, и в его глазах промелькнула тень той самой жалкой трусости, что и тогда в особняке.
— Привет, Варя, — выдавил он. — Я... я слышал, у тебя всё хорошо.
Варя остановилась. Она посмотрела на него и вдруг поняла, что в её сердце не осталось даже ненависти. Только пустота. Как на месте старого пепелища, которое уже заросло свежей травой.
— Здравствуй, Игорь, — ответила она спокойно. — Да, у меня всё хорошо. У меня есть семья.
— Послушай, я тогда... родители давили... — начал он, но Дима просто положил руку Варе на плечо. Не угрожающе, а защищающе.
— Нам пора, — сказал Дима.
Игорь промолчал. Он смотрел им вслед, понимая, что проиграл не ферму и не деньги. Он проиграл женщину, которая могла бы сделать его по-настоящему сильным.
К трем годам детей Варя решила, что пора выполнить обещание. Они всей семьей — Дима, Оля, подросшие двойняшки и неизменный пес Дымок — отправились в город, к Нине Александровне.
Старая воспитательница встретила их на пороге детского дома. Когда она увидела Варю — статную, уверенную в себе женщину с сияющими глазами, — она просто расплакалась.
— Я же говорила тебе, Варенька... я знала, что ты со всем справишься, — шептала она, прижимая к себе маленькую Ниночку.
Варя провела Диму и детей по тем самым коридорам. Она поднялась на первый этаж, к тому самому окну. Солнце заливало вестибюль. Варя закрыла глаза и в последний раз вызвала в памяти свой старый сон.
Вот она бежит по лестнице. Женщина в тумане оборачивается. Но теперь туман рассеялся. Женщина в светлом пальто — это не та бросившая её мать. Это сама Варя. Она смотрит на себя маленькую и улыбается. Она говорит той испуганной девочке: «Не бойся. Ты не одна. Больше никогда не будешь одна».
Вечером, когда они возвращались в Верещагина, Дима вел машину, а Варя смотрела на спящих детей. Она достала из сумки лист бумаги и карандаш. Раньше она рисовала черты призраков, пытаясь их удержать. Теперь она рисовала профиль Димы, забавный нос Оли и кудри своих малышей.
— О чем думаешь? — спросил Дима, не отрывая взгляда от дороги, освещенной фарами.
— О том, что дом — это не место, — ответила Варя. — Это когда ты больше не боишься проснуться.
Над тайгой вставала луна. Глубокая, спокойная, она освещала путь к их старому дому, где в окнах горел свет, который больше никто и никогда не сможет погасить. Варя знала: впереди будут трудности, будут зимы и грозы, но теперь у неё был фундамент, который не разрушить — любовь, выстраданная в тишине и обретенная вопреки всему.
Она заснула под мерный гул мотора, и ей ничего не снилось. Только глубокий, восстанавливающий силы покой — дар тех, кто наконец-то вернулся домой.
