В электричке жизнь вообще честнее, чем в поликлинике. В клинике люди хотя бы пытаются держать лицо, говорить умные слова про «комплекс витаминов» и «диагностику», а в электричке все сидят как есть: помятые, усталые, с пакетами, с недосказанностями в глазах.
В то утро я был особенно помятый экземпляр. Ночь дежурства, две операции, один кот, решивший умереть назло, и одна йоркширская терьерша, которая решила жить назло. Я еле дополз до станции, купил кофе, который гордо назывался «американо», а по вкусу напоминал разведённый уксус, и сел в первый попавшийся вагон.
Со мной была собака.
Не моя — пациент на «домашнем стационаре». Хозяйка — женщина нервная, тревожная до скрипа зубов, просила:
— Доктор, ну вы же всё равно на дачу… Возьмите его на пару дней, а? Он после операции, я боюсь одна… вдруг что-то не так сделаю…
И смотрит на меня глазами «я и так не вывожу жизнь, не добивайте».
Пёс — метис чего-то овчаристого, среднего размера, с умными глазами и характером тихого отличника. Такой, который заранее сдаёт домашку и переживает, что преподаватель не проверил. Звали его Граф, что, на мой взгляд, совершенно не вязалось с его смущённой мордой деревенского ботаника.
Я прикинул график, вспомнил, что на даче у меня больше шансов его нормально понаблюдать, чем если он останется в квартире, где хозяйка каждые десять минут будет проверять дыхание, и согласился. Так Граф оказался со мной в электричке — в шлее, с намордником на шее (на всякий случай) и с выражением лица «извините, что существую».
Мы сели у окна. Вагон был ещё полупустой: пара дачников с рассадой, женщина с ребёнком, который уже успел разлить сок, и пожилой дядечка с газетой, который принципиально делал вид, что современный мир с телефонами и интернетом — ему не указ.
Граф устроился у ног, положил голову на лапы и тяжело вздохнул. Я знал этот вздох: «я всё понимаю, но ничего не контролирую». Обычно так вздыхают люди, когда узнают цену анализа, а потом — список ограничений.
Двери закрылись, электричка дёрнулась, и жизнь покатилась по рельсам.
Минут через десять вагон стал поплотнее: подзабежали мамы с пакетами, дачники с лопатами, подростки с наушниками-ведрами. Напротив нас освободилось одно место, и Граф вдруг оживился. Поднял голову, уши — торчком, нос — вертится, как радар.
Я уже знаю этот его взгляд. У собак есть удивительная способность: «сканировать» людей по-своему. Не по одежде, не по часам на руке, а по чему-то, что мы, люди, сами в себе заглушаем — запах усталости, тревоги, болезней.
— Только не начинай, — тихо сказал я ему. — Я сегодня без сил разруливать твои социальные инициативы.
Граф, конечно, проигнорировал.
В проход зашёл мужчина лет сорока пяти. Обычный. Настолько обычный, что глаз бы за него не зацепился, если бы не Граф. Джинсы, куртка, рюкзак. Лицо с тем типом усталости, который появляется не от одной бессонной ночи, а от нескольких лет подряд. Не опухоль жизни, но хроническое воспаление.
Он окинул вагон взглядом, увидел свободное место напротив меня — и в этот момент Граф резко поднялся, сделал полшага вперёд и ткнулся носом ему в колено.
Не так, как собаки обычно «знакомятся»: осторожно, с оглядкой. А уверенно, как будто сказал: «Вот. Наш».
Мужчина дёрнулся:
— Ой… — и посмотрел на меня. — Он… не кусается?
— Только за правду, — ответил я автоматически, мозг ещё не успел включить фильтр. — Садитесь, не бойтесь, он приличный.
Мужчина усмехнулся уголком рта и сел. Граф тут же, без стеснения, положил голову ему на ногу. Как будто мы с ним годами катаемся, а это — его постоянный попутчик.
— Странно, — сказал мужчина. — Меня животные обычно стороной обходят.
Я посмотрел на него чуть внимательнее.
Руки — крепкие, с мозолями. Ногти обкушены. На безымянном пальце — кольцо, не снимаемое давно: даже ободок кожи вокруг чуть вдавлен. На рюкзаке — маленький пластиковый человечек из какого-то мультика. Не вяжется с лицом сорокапятилетнего мужика. Значит — либо ребёнок прицепил, либо он сам оставил, потому что «попросил».
— Бывает, — говорю. — Это вы думаете, что они вас обходят. А они просто ждут удобного момента.
— Да? — Он опустил руку и нерешительно потрогал Графу ухо. — Я, если честно, собак боюсь.
Граф на слово «боюсь» вздохнул и прижался сильнее.
— Это взаимно, — сказал я. — Многие собаки боятся людей. Но некоторые делают вид, что нет.
Мужчина посмотрел на меня внимательнее:
— Вы… с ним работаете?
Тут у людей всегда богатая фантазия: кто я только не бывал с собаками в электричках — кинолог, дрессировщик, таможенник инкогнито, даже участник каких-то соревнований.
— Я — ветеринар, — признался я. — А он у меня временный постоялец.
— Ветеринар… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Тяжёлая работа, наверное?
— Как и любая, где живые существа и мало денег, — пожал я плечами. — Что-то лечим, что-то не успеваем.
Он кивнул. И вдруг сказал:
— У нас пёс умер… два года назад. Я его до сих пор ощущаю.
Граф чуть шевельнул ушами.
Вот как это работает: собака выбирает себе попутчика, а дальше человек сам открывает двери.
— Как звали? — спросил я, хотя по лицу уже видел: там не просто «умер пёс», там вырвали кусок жизни с мясом.
— Рич. Лабрадор. Жёлтый такой… — Мужчина посмотрел в окно, но видел явно не поля и не станции. — До сих пор волосы его нахожу иногда. Или кажется…
Граф осторожно лизнул его пальцы. Тот вздрогнул, но руку не убрал.
— У лабрадоров редко получается уйти тихо, — сказал я. — Они слишком живые.
— Да… — Он умолк. Видно было, как внутри него крутится что-то вроде ржавого ключа в старом замке.
Электричка ехала, люди входили-выходили, кто-то шуршал пакетами, кто-то ругался в телефоне. А в нашем маленьком квадрате между четырьмя сиденьями вдруг образовалась странная тишина.
Так бывает у стоматолога, когда ты уже сидишь в кресле, рот открыт, и понимаешь, что обратно зуб в десну не вкрутишь. Сдаёшься.
— Я ему тогда сказал, — вдруг произнёс мужчина. — «Потерпи, мы после праздников сходим к врачу».
Очень знакомая фраза. Я слышу её в разных вариациях минимум раз в неделю.
— Праздники — они вообще универсальное объяснение, — кивнул я. — И для людей, и для животных. «После праздников похудею, после праздников перестану пить, после праздников покажусь врачу».
— А мы не успели, — сказал он, и голос у него чуть дрогнул. — Он просто… лёг и всё. Я с работы пришёл… А он ждать перестал.
Граф тихо, почти неслышно поскулил. Прижал морду к его колену ещё плотнее.
Я заметил, что мужчина говорит не так, как обычно говорят «на людях». Нет этих привычных мужских оборотов «ну бывает», «собака есть собака». Он говорил почти как ребёнок, который что-то разбил и до сих пор не верит, что это не склеить.
— Дети у вас есть? — осторожно спросил я.
— Дочка, — ответил он. — Ей тогда девять было. Сейчас одиннадцать.
Я кивнул на пластикового человечка на рюкзаке:
— Это её?
Он впервые за разговор улыбнулся по-настоящему.
— Её. Она где-то втихаря прицепила, а я заметил только на работе. Хотел снять… А потом подумал — да пусть висит. Она каждый раз проверяет, когда я выхожу: «Пап, он на месте?»
«Пап» у него получилось как-то особенно. Как будто он сам до сих пор не привык к этому слову.
— Жена… — он запнулся, — жена сказала, что я всё драматизирую. Мол, «собака, ну умерла, жалко, конечно, но хватит». А я… — он посмотрел на Графа, — я после этого даже фотографии смотреть не могу.
Я молчал. Иногда самое профессиональное, что можно сделать, — это заткнуться и дать человеку договорить с собакой.
— Я же мужик, да? — продолжил он, уже не глядя на меня. — У нас как? Похоронили, помянули, пошёл дальше. А меня как заклинило. Дочка плакала неделю, потом как-то… ну, привыкла. Жена — через день уже: «Надо ковер парить, он везде шерсть оставил». А я хожу… как будто по дому без света. Всё вроде на месте, но не так.
Граф медленно, очень осторожно перекатился так, чтобы его голова оказалась не только на колене, но и чуть ближе к животу мужчины, как делают собаки, когда чувствуют, что человеку плохо физически.
— Я даже к врачам не пошёл, — признался мужчина. — Потому что что я скажу? «Доктор, у меня пёс умер, а я два года жить не могу?» Они же засмеют.
— Не засмеют, — сказал я. — Ну, хорошие не засмеют.
— Да какие хорошие… — махнул он рукой. — У нас в поликлинике терапевт один, ему как скажешь: «Спина болит», он: «Похудейте». Скажешь: «Голова болит», он: «Похудейте». Тут, я боюсь, тоже рецепт один будет.
Я хмыкнул.
— Мне вот рассказывают, — говорю, — что я за деньги людей лечу. Потому что собака же — это «как ребёнок». Но, знаете, дети хотя бы не скотчуют вас за то, что вы плачете из-за кота. Они плачут вместе. А взрослые…
— …делают вид, что им всё равно, — закончил он за меня.
Мы переглянулись. В этот момент электричка дёрнулась на очередной станции, в вагон ворвалась ледяная струя воздуха и вместе с ней — новая партия людей с их сумками и судьбами. Но в нашем маленьком мире ничего не поменялось.
— Вы говорите, он вас боится, — сказал я, кивая на Графа. — А он к вам сам пришёл.
— Почему? — спросил мужчина, и в этом «почему» было больше детской надежды, чем я привык слышать от сорокапятилетних.
Я посмотрел на Графа. Тот, как назло, сделал вид, что он — просто собака, просто положил голову, просто закрыл глаза.
— Собаки вообще очень экономные, — ответил я. — Они не тратят энергию на тех, кто им не нужен. Если собака к вам сама подошла, да ещё так, без стеснения — значит, в вас есть что-то, что ей откликнулось.
— Что? — не отставал он.
Я пожал плечами:
— Тоска, вина, доброта — всё вместе. Мы же тоже не подходим пожалеть людей, которые нам неприятны.
Мужчина хмыкнул, но не обиделся.
— А дома… — он чуть понизил голос, хотя вокруг нас никто не слушал, максимум подслушивал, — дома жена говорит: «Опять ты со своей собакой. У нас ребёнок, ипотека, работа, а ты всё про пса вспоминаешь». Она думает, что я Рича вспоминаю, а я… я как будто вместе с ним закопал всё хорошее.
Он выдохнул, посмотрел на свои руки, потом на окно.
— Я иногда думаю… — продолжил он, — может, это я виноват? Если бы я раньше повёл, если бы не эти «после праздников»…
— Конечно, виноваты, — спокойно сказал я.
Он дёрнулся, посмотрел на меня почти с возмущением.
— Виноваты в том, что любили. В том, что поверили, что всё вытащите. Виноваты в том, что живые. Живые всегда виноваты перед мёртвыми, — пожал я плечами. — Это нормальное ощущение. Только толку с него чуть.
Он молчал долгую минуту. Посмотрел на Графа.
— У нас тогда скандал был, — сказал он вдруг. — Жена кричала, что я «слишком привязался», что «это всего лишь животное». А я ей: «Ты же не так говорила, когда он ночью по очереди к нам, к ребёнку бегал, когда она болела». Она: «Ну ребёнок важнее». А у меня в голове не складывалось: как можно сравнивать «важнее» и «неважнее», если он был с нами во всём?
— Собаки — они как клей, — сказал я. — Склеивают семью, а потом, когда уходят, трещины остаются. Видимо, у вас трещины были.
— Да… — Он смотрел куда-то мимо меня. — Дочка до сих пор спрашивает иногда: «Пап, а можно нам ещё собаку?» А жена говорит: «Нет. У папы уже была одна психотравма, второй нам не надо».
Мы оба усмехнулись, хотя смех вышел кривой.
Граф в этот момент решил, что пауза затянулась, и ткнулся носом в ладонь мужчины, требовательно так. Мол, «ладно, хватит теории, давай практику — гладь меня».
Мужчина послушно начал его гладить. Сначала неуверенно, как чужого ребёнка, потом всё увереннее.
— Он на операцию к вам попал? — спросил он, кивая на Графа.
— Да, — сказал я. — Не по своей воле, как обычно.
— А он понимает, что вы ему помогли?
— Ему без разницы, кто ему помог, — ответил я честно. — Он понимает, кто рядом, когда ему страшно. Это для них главное.
— Рич… — мужчина уже не вздрагивал от его имени, — Рич, когда ему делали прививку, всё время смотрел на меня. Не на врача, не на шприц, а на меня. Я тогда подумал: «Ну, верит же гад, что я его не сдам…» А потом сдал.
— Не сдали, — покачал я головой. — Вы с ним были до конца?
— Был, — выдохнул он. — Я его на руках держал.
— Значит, не сдали. Сдали — это когда привязали к дереву и ушли. А вы были с ним.
Он опять замолчал. Но в этот раз это было уже другое молчание — не забитый грязью сток, а то, что медленно прочищают.
Я посмотрел на табло — до моей станции было ещё два часа с хвостиком. Электричка ползла, как врач по участку: не быстро, но честно.
Мы ещё какое-то время говорили о «техническом». Про то, как кормить, надо ли делать ежегодные чекапы, почему не стоит гуглить диагнозы, пока собака жива — интернет похоронит кого угодно. Я рассказал пару рабочих байек — без жести, но с выводами. Он слушал так, как будто мы разговаривали не о собаках, а о нём самом. Собственно, так оно и было.
Граф тем временем окончательно переписал его в «своих»: он уже не просто лежал у ног, а поджал зад под сиденье, передние лапы вытянул, голову положил ему на бедро и тихо сопел.
На соседних сиденьях периодически перемигивались какие-то тёти. Одна даже попыталась осторожно спросить:
— Это у вас, наверное, лечебная собака, да? Психологическая?
— Да, — сказал я. — Самолечебная. Лечит, кого выберет.
Мужчина не возразил. Только чуть-чуть сильнее сжал ладонью ухо Графа.
Ближе к моей станции он уже говорил как будто другу, с которым сто лет не виделся.
— Я, знаете, думал… — начал он вдруг, — что я слабый. Что нормальный мужик не будет переживать из-за собаки два года. А вот про мужа сестры моей… — он усмехнулся, — он как раз «нормальный»: у них кошка умерла — он сразу сказал: «Заведём новую, ребёнку же нужно». Пока жена плакала, он уже объявления смотрел.
— Нормальный — это кто? — спросил я. — У кого внутри всё умерло вовремя?
— Ну… — он пожал плечами. — Такой, как по телевизору показывают: заработал, принёс, молча сел.
Я посмотрел на него внимательнее.
— По телевизору собак тоже показывают, — сказал я. — Красивых, вылизанных, которые никаких ковров не пачкают и умирают строго по договору. Но я таких не лечу. Я лечу тех, кто живёт.
Он хмыкнул.
— Знаете, — добавил я, — иногда меня спрашивают: «Доктор, сколько надо времени, чтобы пережить смерть животного?» Я обычно отвечаю: «Столько, сколько вам нужно. Если вам важно поскорее, чтобы не мешало жить, — найдёте способ быстрее. Если важно прожить — будете столько, сколько будете».
— А если семья уже жить хочет, а ты всё ещё… — он не договорил.
— Семья — это же не суд, — сказал я. — Хотя иногда очень похожа. Они вынесут свой приговор: «хватит страдать». А вы послушайте, кивните и делайте по-своему.
Электричка замедлилась. На табло мигнула моя станция следующей.
— Вы выходите? — спросил он.
— Да, — кивнул я.
Граф, кажется, тоже это понял: поднял голову, встряхнулся. Мужчина вдруг, почти по-детски, схватился за его шлею:
— А можно… — он запнулся. — Можно я его ещё чуть-чуть поглажу, пока вы не вышли?
— Конечно, — сказал я.
Он гладил Графа медленно, как будто запоминал фактуру на будущее.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Пётр, — ответил я. — Ветеринар Пётр.
— А меня — Игорь, — сказал он. — Я… я, наверное, тоже когда-нибудь собаку заведу.
— Не «когда-нибудь», — поправил я. — Когда будете готовы не только её любить, но и себя за это не ругать.
Он кивнул.
— А дочке можно? — спросил.
— Дочке — нужно, — сказал я. — Ей-то уж точно психотравма от собаки не помешает. Это лучше, чем от людей.
Мы оба улыбнулись.
Электричка вошла на станцию, дёрнулась, остановилась.
Я поднялся, поправил сумку, лёгким движением позвал Графа. Тот послушно спрыгнул, но перед тем, как выйти из вагона, вдруг сделал странную вещь: вернулся, положил лапу Игорю на ботинок и посмотрел ему в глаза. Долго так, серьёзно.
Собаки иногда так делают. Это их «всё, я пошёл, но ты держись».
Игорь наклонился к нему:
— Спасибо, — шепнул он ему в ухо. — Я правда постараюсь.
Я ничего не спросил: что он там собирается «постараться» — отпустить Рича, сходить к психотерапевту, поговорить с дочкой, завести новую собаку или хотя бы перестать делать вид, что «ничего не почувствовал». Вариантов много.
Мы вышли на перрон. Я вдохнул запах дачной станции — мокрая доска, дым, чьи-то неудачные шашлыки, смешанные с удачной весной. Граф потянулся, словно скинул с себя чужую тяжесть.
— Молодец, — сказал я ему. — Хорошую жертву ты сегодня выбрал.
Он фыркнул, посмотрел на меня так, как будто сказал: «Доктор, вы опять всё перепутали. Это они нас выбирают, а не мы их».
Электричка дёрнулась и уехала дальше. В одном из вагонов на своём месте остался сидеть мужчина с обычным лицом и необычно лёгкими руками — на пальцах уже не висела та же самая тяжесть.
Его семья, наверное, так никогда и не узнает, о чём он говорил с каким-то ветеринаром и чужой собакой в электричке. Они будут продолжать думать, что он «слишком долго переживает из-за пса», что «надо быть сильнее», что «мужчина должен».
А мы с Графом уже знали о нём больше, чем они. Мы знали, что у него внутри живёт не стыд за слёзы, а способность любить до конца. Просто он сам об этом забыл.
Хорошо, что хоть собаки иногда напоминают.