Таксисты, как и собаки, делятся на два типа: одни молчат и смотрят вперёд, другие считают своим долгом рассказать тебе всю свою биографию, историю страны и прогноз погоды на ближайшие пять лет. Мне обычно попадаются вторые — наверное, это профессиональная карма ветеринара: если ты привык слушать, вселенная подбрасывает тебе говорящих.
Но в тот день мне достался особенный экземпляр.
Я стоял у клиники с поводком в руке и огромным псом рядом — метис овчарки и кого-то ещё, из серии «ну мы его подобрали, а он вырос». Хозяин оставил его у меня на пару часов после процедур, не мог подождать, попросил: «Пётр, ну вы же всё равно домой, вам по пути». И вот я, ветеринар Пётр, иду голосовать машину, а рядом идёт этот лохматый философ с глазами «я уже всё понял про людей, можно назад к миске».
Подъезжает такси. Водитель открывает багажник, бросает взгляд на пса и сразу морщится:
— Это что? — подозрительно так, как будто я привёл кабана.
— Это собака, — вежливо уточняю. — Тихая, привитая, умнее половины пассажиров, которых вы возите.
— Я животных не люблю, — бурчит он. — Волосы эти, запах… У меня салон, между прочим.
У него «салон» был из серии: чехлы с алика, три освежителя «новая машина», хотя машина была старее меня, и коврики, которые видели такое, что им уже ничего не страшно. Но я промолчал.
— Если не возьмёте собаку — отменю заказ, поставлю соответствующую оценку, — спокойно говорю. — И напишу, что вы дискриминируете хвостатых граждан.
Таксист посмотрел на меня, на собаку, потом на цену за поездку — и понял, что гуманизм иногда совпадает с экономикой.
— Ладно, садитесь уже, — вздохнул. — Только чтобы он мне тут не… этого…
— Он приличнее нас обоих, — уверяю я. — И, кстати, к вам он тоже пока относится нейтрально.
Пёс спокойно запрыгнул на заднее сиденье, аккуратно поджал лапы, вздохнул и положил морду на край. У него был такой вид, будто он сейчас достанет блокнот и начнёт вести записи: «Наблюдения за очередным человеком за рулём».
Мы тронулись. Минуты две ехали молча. Радио шипело, за окном тянулись серые дома, таксист нервно перестраивался и поджимал губы. Наконец не выдержал и выдал:
— Не люблю я животных. Любители животных — они… ну… странные, короче.
— Это вы сейчас кому говорите? — уточняю. — Я, вообще-то, ветеринар.
— Да я не лично, — он дернулся. — Просто… Собаки эти, кошки. Поназаводят, потом в такси с ними.
Пёс как будто понял, что разговор пошёл про него, поднял глаза, посмотрел в зеркало заднего вида и спокойно встретился взглядом с водителем. Взгляд был очень красноречивый: «Мы оба здесь не по своей воле, брат. Держись».
— И что они вам сделали, животные-то? — спрашиваю. — Прям «не люблю» — это сильно.
— Да ничего, — таксист пёр упёрто. — Просто не понимаю. Дом, дети… ещё и собака. Мне своих проблем хватает.
Сзади послышался мягкий вздох. Это пёс сел по-турецки (ну насколько собака может) и положил морду мне на плечо, как бы подтверждая: «Да, ты слышал? Мы — проблема».
— Обычно, когда человек говорит «не люблю животных», — говорю я, — это значит «одна конкретная собака меня когда-то приложила к жизни».
— Да не было такого! — сразу вспыхнул водитель. — Что я, ребёнок что ли?
Пёс переключился с меня на него: слегка наклонил голову, прищурился. Это у собак такой жест: «Мм, интересно, давай, рассказывай, что там у тебя».
— Слушайте, — продолжил я, — я с вашими пациентами, — кивает на собаку, — работаю двадцать лет. И с людьми, которые вокруг. Практика показывает: если человек так категорично отмахивается от животных — где-то там зарыта не только кость, но и целая история.
Таксист фыркнул. Минут пять мы ехали молча. Радио заговорило про пробки, потом про скидки на колбасу, потом заиграла какая-то лирическая песня о том, как «не звони ему». Пёс всё это слушал с видом эксперта по гуманитарным наукам.
А потом случилось маленькое чудо.
На светофоре таксист вдруг, не оборачиваясь, спросил:
— А он… кусается?
— Только колбасу, — отвечаю. — И то, если разрешат.
— Просто у меня… ну… ладно, фиг с ним, — машет рукой.
Но я уже видел, как у него за ухом дёрнулся нерв, как он сжал руль чуть сильнее. Это тот момент, когда человек ещё делает вид, что ему всё равно, но дверца в голове уже приоткрылась.
Пёс тем временем тихо потянулся вперёд и положил морду между передними сиденьями — аккуратно, не касаясь водителя. Просто оказался ближе. Из него так и шло спокойствие: «Я никуда не тороплюсь. Можешь не сразу, я подожду».
— Ладно, — выдохнул таксист вдруг. — Был у нас один… пес. У отца.
И всё. Словно кран открыли.
— Отец его завёл, когда мне лет семь было, — продолжил он. — Овчарка. Умный, зараза, как человек. Я, если честно, на него ревновал. Отец со мной не разговаривал так, как с ним. Всю заботу туда, всё добро — туда. «Пойдём, Жорик, погуляем», «Жорик, ты у меня единственный друг». А я типа так, мебель.
Он нервно нажал на газ, потом тут же затормозил — впереди притормозили. Пёс всё так же лежал между нами и слушал, слегка поводя ушами.
— В общем, росли мы, — говорит таксист. — Отец старел, Жорик старел. Я уже сопливый подросток, мне всё не так. И однажды влетел домой весь на нервах… ну, там свои разборки были. Ору, стучу дверьми. Отец как раз с работы пришёл, уставший, с этим псом. И как-то слово за слово, он на меня орёт, я на него. И тут Жорик встал между нами и зарычал. На меня. Нет, не кинулся, просто встал и рычит.
Он хмыкнул, но в этом хмыке было больше грусти, чем злости.
— Отец его тогда за шкирку оттащил, но сказал: «Видишь? Даже он чувствует, какой ты неблагодарный».
Тут таксист замолчал. В салоне повисла тишина, только мотор урчал и где-то за окном орал клаксон.
— А дальше? — мягко спрашиваю.
— Дальше… — он передёрнул плечами. — Дальше я решил, что мне в этом доме делать нечего. Свалил к приятелю. Ночевал у кого попало. Через неделю мать нашла, сказала, что отец в больнице. Сердце. Пока я туда-сюда, пока успел… В общем, не успел. Приехал, а там…
Он глотнул слюну. Я краем глаза видел, как блеснули глаза, но он упрямо смотрел вперёд.
— А Жорика куда-то отдали. «Некому с ним гулять, некому кормить», — сказали. Я ещё спросить хотел, куда… да спохватился поздно. С тех пор… ну вот. Не люблю.
Пёс в этот момент сделал то, что делают все нормальные собаки, когда в комнате становится слишком много людской печали: он поддержал. Тихо, без слов, по-собачьи.
Он поднялся, положил свою тяжёлую лапу на подлокотник между сиденьями и аккуратно дотронулся до плеча таксиста. Не когтями, не по-хозяйски — мягко. Просто отметился: «Я здесь. Всё слышу».
Таксист дёрнулся, глянул вниз.
— Эй, — пробормотал он, — ты чего?
Пёс посмотрел на него своими жёлто-карими глазами и… зевнул. Широко, лениво, очень не в тему.
— Это он не от скуки, — поясняю. — Это он так напряжение снимает. У собак, когда человек нервничает, две реакции: или они сами заводятся, или пытаются сбросить это через зевоту, потягивание, такую вот лапу-поддержку. У него сейчас второй вариант.
— Да ладно? — хмурится таксист.
— Я ж не просто так свою работу делаю, — улыбаюсь. — Он вас не осуждает. Ему вообще всё равно, кто там тогда рычал. Он просто слышит, что вам больно.
Мы какое-то время ехали молча. Таксист то и дело косился на лапу у себя на плече, потом не выдержал:
— Слушай, ты, — обратился он уже к псу. — Ты, конечно, не Жорик.
Пёс моргнул.
— Но спасибо, — добавил водитель.
И вот с этого момента мой «я животных не люблю» таксист начал превращаться в классического «у нас дома тоже была собака, а ещё кот, и вообще я не такой» — только с небольшой задержкой в лет двадцать.
— А вы, значит, ветеринар? — уже спокойнее спрашивает он. — Прям вот… всю жизнь?
— Практически, — киваю. — Сначала людей слушал, потом понял, что от животных меньше претензий и больше честности.
— А они правда всё понимают? — кивает на собаку.
— Гораздо больше, чем нам удобно признавать, — отвечаю. — Не слова, а состояние. Если вы внутри кипите, собака будет это чувствовать даже под тремя слоями ваших «я в порядке».
Таксист вздохнул.
— Слушайте, а можно… ну, как это… вопрос ему задать?
Я чуть не рассмеялся, но сдержался. Это было бы не по-врачебному — смеяться над пациентом, даже если пациент с правами и за рулём.
— Псу? — уточняю.
— Ему, — серьёзно кивает он. — Ну вы же говорите, он состояние чувствует. Вот пусть и… посоветует.
Пёс в этот момент, как нарочно, уселся ровно между нами и посмотрел строго поочерёдно на водителя и на меня. Вид у него был: «Ну давайте, вывалите свои человеческие тараканы, я послушаю».
— Давайте, — говорю я. — Я буду переводчиком с собачьего на человеческий.
— Короче, — начинает таксист, — у меня жена… бывшая. И сын.
Куда ж без этого.
— Сын с ней живёт, — продолжает он. — Я, дурак, тогда, после отца, сказал себе: «Всё, никаких собак. Я сначала сам с собой разберусь». Ну и не разобрался. Женился быстро, развёлся громко. Сын, понятно, остался с матерью. Я плачу алименты, как все приличные герои ваших историй, — криво усмехнулся. — Вижусь редко.
Я заранее представил себе мальчишку с глазами, как у нашего пса: взрослые, серьёзные, которые слишком много увидели до того, как выучили таблицу умножения.
— И вот, — говорит таксист, — ребёнок всё просит собаку. А я… меня аж трясёт. Я ей говорю: «Не вздумай заводить, ты с ума сошла?». Она отвечает: «Он страдает, замкнулся, сидит в этом телефоне. Пёс бы его вытянул». А я упёрся: типа, «никаких собак, там шерсть, ответственность, ты работать будешь, кто гулять?» И племянник её врач какой-то сказал, что «животное хорошо влияет». Не вы, случайно?
— Меня по племянникам пока не разносят, — отвечаю. — Хотя могли бы.
Пёс внимательно слушал, чуть сдвинув уши назад — это у него была поза «сложный случай, слушаю дальше».
— Короче, конфликт, — вздыхает водитель. — Она говорит: «Ты даже не спросил у сына, чего он хочет, всё решаешь из своих тараканов». А я ей: «Это мои тараканы, я с ними живу». И тут я понимаю, что я, как дурак, до сих пор на того Жорика обижаюсь. На пса, который просто встал между двух орущих идиотов. А страдает в итоге мой ребёнок.
Он резко притормозил у очередного светофора так, что мы с псом дружно качнулись.
— Вот что я хочу у него спросить, — продолжил он тихо. — Если я ему, моему сыну, собаку разрешу… я не предам тогда память отца? Или предам?
Вопрос был, конечно, не к псу. Но человеку в этот момент проще задать его тому, кто не скажет: «Ну ты вообще с ума сошёл?»
Я повернулся к псу.
— Коллега, — обращаюсь, — как вы считаете, у нас тут синдром Жорика или всё-таки шанс?
Пёс посмотрел на меня, потом на водителя, потом… неожиданно лизнул его в ухо. Очень по-деловому. Без романтики, чисто по факту.
Таксист вздрогнул, чуть не вылетел на встречку, потом расхохотался — впервые за всё время. Смех у него был нервный, но живой.
— Ох ты ж, блин! — вытер он ухо. — Ты чё творишь, консультант?!
— Вот, — говорю я. — Это у него «одобряю».
— А если бы не одобрял?
— Укусил бы за нос, — серьёзно отвечаю. — Или отвернулся.
Пёс уже снова сидел спокойно, как ни в чём не бывало, и смотрел в окно. Мол, «я своё сказал, дальше сами».
— Смотрите, — мягко продолжаю я, — вы же не от собаки тогда убежали. Вы убежали от того, что между вами и отцом так и не случился разговор. Жорик тут просто был… громкой иллюстрацией. Он сделал то, что делает любая нормальная собака: попытался остановить агрессию. Вы были для него тогда единственным источником громкого звука, вот он и выбрал сторону тишины.
— Может, — буркнул таксист.
— А сын-то при чём? — добавляю. — Он родился сильно позже всего этого балагана. Для него собака — это шанс иметь рядом кого-то, кто всегда за него. Кто не скажет «ты неблагодарный», кому всё равно, роман ли у него или двойка по математике. Это просто живое существо, которое будет сидеть рядом, когда у тебя в голове шумит.
Таксист молчал долго. Даже радио кто-то выключил — возможно, наш лохматый психотерапевт, мысленно, силой взгляда.
— А вы… — наконец сказал водитель, — вы когда с такими, как я, разговариваете… Не думаете, что этим должны заниматься психологи?
— Психологи берут дороже, — усмехаюсь. — А я бонусом к прививкам.
— И что, — он покосился на пса, — вы правда считаете, что если мы заведём собаку, я не сойду с ума?
— Сойдёте, — честно отвечаю. — Первые месяцы точно. Гулять, убирать, деньги, ветеринар (здесь я делаю скромный поклон), шерсть, разгрызенные тапки, вот это всё. Но у вашего сына появится тот, кто точно его не бросит из-за того, что устал или обиделся. И у вас тоже будет шанс побыть не только «таксистом, который платит алименты», а ещё человеком, с которым бегут во двор с криком: «Папа, он сегодня сам ко мне пришёл!»
Таксист сглотнул.
— А если я буду бояться повторения? — тихо спрашивает он. — Что опять… между… ну, что он выберет не меня.
— Так это же вы сами и можете изменить сценарий, — отвечаю. — Не будете орать — не придётся никому вставать между. С собакой сложнее врать. Она не понимает слова, зато очень хорошо понимает, где в доме постоянно скандалят. И если в этот раз она ляжет между вашим сыном и кем-то ещё — возможно, вам это и надо будет увидеть.
Он даже притормозил чуть больше, чем требовала ситуация, просто чтобы переварить.
— Вы меня сейчас к чему подводите? — прищурился он. — К тому, что я, значит, возьму и куплю ребёнку собаку?
— Я вас ни к чему не подводил, — улыбаюсь. — Это всё он, — киваю на пса. — Я всего лишь озвучиваю.
Пёс в ответ ещё раз зевнул. Судя по всему, сегодняшняя смена дала ему больше философской нагрузки, чем планировалось.
Мы уже подъезжали к моему дому. Двор, в котором все знают, что «там ветеринар живёт», оживился от нашего такси: бабушка на лавочке приподняла бровь, соседская девочка замахала собаке рукой.
— Слушай, — вдруг говорит таксист, — а можно я его… ну, сфотографирую?
— Кого? Пса? — удивляюсь.
— А кого ещё? — огрызается он по привычке, но уже без злости. — Сыну покажу. Скажу, что сегодня консультировался у коллеги по четвероногой части.
Я хмыкаю.
— Давай, — говорю. — Только без вспышки, не любит он.
Таксист разворачивается, достаёт телефон. Пёс в этот момент сидит, как памятник, — уши полунавострены, глаза спокойные, морда мудрая. Водитель щёлкает пару кадров, потом смотрит на экран и неожиданно улыбается так, как смеются люди, когда впервые за день думают не только о проблемах.
— И как его зовут? — спрашивает он.
— Сегодня он у нас… — я задумчиво смотрю на пса. — Пожалуй, будет Доктор.
— Доктор, — повторяет таксист. — Ну да. Подходит.
Я расплачиваюсь, выхожу. Пёс прыгает следом, встряхивается, как будто стряхивает не только дорожную пыль, но и чужую историю. Таксист уже собирается уехать, как вдруг опускает стекло и высовывается:
— Эй, доктор, — кричит он псу. — Как думаешь, нам с пацаном лучше щенка брать или уже взрослую собаку?
Пёс оборачивается, смотрит на него, потом на меня. Честно говоря, я ожидал всё что угодно, но не этого: пёс разворачивается к таксисту задом и демонстративно начинает чесать ухо задней лапой.
— Это что значит? — испугался водитель.
— Это значит, — серьёзно отвечаю, — что вы будете чесаться в любом случае. И со щенком, и со взрослой. Так что берите того, кто вам по сердцу.
Таксист неожиданно расхохотался, махнул нам рукой:
— Ладно, — говорит. — Поеду… позвоню, поговорю. Сыну. И, может, той… бывшей.
— Это неплохой план, — киваю. — Только не откладывайте на ещё двадцать лет. Жизнь короче, чем кажется между сменами.
Машина отъехала. Пёс сел рядом, посмотрел на меня снизу вверх. В его взгляде было что-то типа: «Ну что, опять людей чинил моими лапами?»
— Ну прости, коллега, — говорю ему. — Ты же знаешь, ты в этом лучше меня. Я только перевожу.
Мы пошли к нему домой. По дороге он задержался у каждой кочки, обнюхал каждый куст, как будто фиксировал, что мир по-прежнему прост: здесь куст, здесь столб, здесь камень, здесь миска. А где-то в другой части города мужчина, который «не любит животных», уже листал в телефоне фото лохматого консультанта и думал, как втиснуть в свою жизнь новую живую душу.
И я почти уверен: в какой-то момент он всё-таки позвонит сыну, вздохнёт и скажет:
— Слушай, у меня для тебя новости. Помнишь, ты собаку хотел?..
А через пару месяцев на заднем сиденье какой-нибудь другой машины будет сидеть щенок, смотреть огромными глазами на очередного бурчащего взрослого и молча думать по-собачьи: «Ну ничего, сейчас мы и тебя научим разговаривать честно».