Свадьба была скромной, но душевной. Лена не хотела пышных торжеств, кредитов и платьев-тортов. Они с Димой просто расписались, позвали близких друзей и родителей в ресторанчик на набережной.
Дима смотрел на жену с обожанием. Ему двадцать шесть, ей двадцать четыре. Впереди — вся жизнь, полная планов, амбиций и, конечно, любви. Единственное, что омрачало горизонт — съемная «однушка» на окраине и туманные перспективы ипотеки.
— Дорогие наши! — Тамара Игоревна, мама Лены, встала с бокалом шампанского.
Она была женщиной властной, громкой, но, как считалось в семье, с «большим сердцем». Рядом с ней отец Лены, тихий и покорный дядя Валера, выглядел как привычный предмет интерьера.
— Мы с папой посоветовались, — торжественно начала Тамара Игоревна, — и решили: негоже молодым по чужим углам мыкаться. У нас есть участок в Заречье. Десять соток, лес рядом, речка. Мы его берегли для особого случая. Так вот...
Она выдержала театральную паузу и положила на стол папку с документами.
— Это ваш подарок! Стройтесь, живите, рожайте внуков на свежем воздухе!
Гости захлопали. Лена ахнула, закрыв рот рукой. Дима, ошарашенный, переглянулся с женой. Участок в Заречье стоил прилично. Это был не просто подарок, это был билет в новую жизнь.
— Мамочка, спасибо! — Лена бросилась обнимать мать.
— Живите дружно, — прослезилась Тамара Игоревна. — Всё для вас, всё для детей. Только, Димочка, ты уж не подведи. Мужик в доме ты теперь.
Эйфория длилась месяц. Они ездили на участок каждые выходные. Место было действительно сказочное: старые сосны, тишина, чистый воздух.
— Здесь будет детская, — мечтала Лена, размахивая руками посреди высокой травы. — А здесь мы посадим гортензии.
— А здесь гараж, — подхватывал Дима. — И мастерскую.
Дима работал инженером-проектировщиком, руки у него росли из правильного места. Он загорелся стройкой.
— Лен, смотри, — говорил он вечером, раскладывая смету на кухонном столе. — Если мы продадим мою машину, плюс наши накопления, плюс возьмем кредит тысяч на семьсот — мы сможем поставить коробку и крышу уже к зиме. Фундамент я сам залью с парнями, сэкономим.
Они так и сделали.
Дима продал любимый «Фольксваген», пересел на маршрутки. Лена взяла подработки (она была графическим дизайнером), сидела за ноутбуком ночами. Все деньги, каждая свободная копейка, уходили в «Заречье».
Стройка — это проверка брака на прочность. Они ругались из-за цвета черепицы, из-за планировки кухни, но мирились, стоя в обнимку посреди бетонного фундамента, и представляли, как будут здесь счастливы.
Тамара Игоревна приезжала с инспекциями.
— Ой, Димка, ну молодец! — хвалила она зятя, расхаживая по участку с хозяйским видом. — Только вот крыльцо надо было пошире делать. Я люблю, чтобы простор был.
— Тамара Игоревна, так по проекту же... — пытался оправдаться Дима.
— Ай, что эти проекты! Жить-то вам, а не бумажкам. Ну да ладно, потом переделаем.
Однажды вечером Дима спросил:
— Лен, а документы на землю где? Надо бы переоформить собственность, а то газ проводить скоро, там нужны бумаги на владельца.
Лена отмахнулась:
— Ой, они у мамы в сейфе лежат. Она сказала, пусть пока там побудут, чтобы мы не потеряли в этой суматохе. Да какая разница? Это же формальность. Мама сказала — подарок, значит подарок. Не будем же мы её обижать недоверием.
Дима, воспитанный в простой и честной семье, согласился. Ему и в голову не приходило, что с собственной матерью нужны расписки.
Дом рос. Через два года это был уже не проект, а красавец-коттедж. Два этажа, панорамные окна, терраса. Дима вложил в этот дом не только деньги — он вложил душу. Каждая розетка, каждая плитка были выбраны и установлены с любовью.
Они въехали весной. Долги по кредитам еще висели, мебели было мало, но они были счастливы.
Первый звоночек прозвенел в мае.
Лена и Дима планировали отпуск. Впервые за три года они хотели поехать на море, хотя бы на неделю в Турцию.
— Мама звонила, — сказала Лена за ужином. Голос у неё был виноватый.
— И что?
— Она сказала, что на море сейчас дорого и жарко. И вообще, у нас забор не доделан. Она заказала машину навоза и саженцы. В субботу надо быть на даче, помогать ей сажать картошку.
— Лен, какая картошка? — Дима отложил вилку. — У нас газон. Мы не планировали огород. И мы купили билеты!
— Дим, ну она обидится... Она же нам землю подарила. Неудобно как-то. Она говорит: «Я вам такое богатство отдала, а вы матери помочь не можете?».
Они сдали билеты. Потеряли деньги. Выходные провели, раскидывая вонючий навоз под командный голос Тамары Игоревны.
— Вот здесь копай, Дима! Глубже! Что ты как неродной? — покрикивала она, сидя в шезлонге с чаем. — Дом построили, а о корнях забываете.
Дальше — больше.
Тамара Игоревна стала приезжать без предупреждения. У неё были свои ключи («На всякий случай, вдруг пожар»). Она могла приехать в семь утра в субботу и начать греметь кастрюлями.
— Я вам блинчиков напекла! Вставайте, сони! День год кормит!
Она переставляла вещи. Она критиковала Лену за пыль. Она указывала Диме, как косить траву.
На робкие попытки возразить следовал один и тот же железный аргумент:
— Вы на моей земле живете! Я вам такой старт дала! Другие ипотеку по двадцать лет платят, а вы на всем готовом. Имей совесть, Лена! Мать к тебе со всей душой, а ты морду воротишь?
Жизнь превращалась в ад. Дом, который должен был стать их крепостью, стал режимным объектом, где комендантом была теща.
Гром грянул в ноябре.
Диме предложили отличную работу в другом городе. Филиал крупной компании, зарплата в два раза выше, перспективы. Это был шанс закрыть все кредиты за год и выдохнуть.
— Лен, это идеально, — горячо говорил он. — Поедем туда, снимем квартиру. Дом закроем или сдадим пока, деньги лишними не будут. А через пару лет вернемся.
Они рассказали об этом Тамаре Игоревне за обедом.
Теща перестала жевать. Лицо её налилось пунцовым цветом.
— Куда это вы собрались? — тихо спросила она.
— В Питер, мама. Диме работу предложили...
— Никакого Питера, — отрезала она. — Кто за домом следить будет? Кто за садом ухаживать будет? Я, что ли, старая больная женщина?
— Мам, мы наймем человека косить газон...
— Чужого?! На мой участок?! — она швырнула салфетку на стол. — Я не позволю! Вы никуда не поедете.
— Тамара Игоревна, — вмешался Дима, стараясь говорить спокойно. — Это наша жизнь и наша карьера. Мы решили.
Тамара Игоревна встала. В её глазах не было ни капли материнского тепла. Только холодный расчет собственницы.
— Ах, вы решили? Ну тогда слушайте мое решение. Дом оформлен не на вас. Земля — на мне. Если вы уедете — ноги вашей здесь больше не будет. Я продам этот дом к чертовой матери. Или пущу квартирантов. Но вам я его не отдам. Выбирайте: или вы сидите здесь и пляшете под мою дудку, или выметаетесь с голой задницей.
Лена заплакала.
— Мама, как ты можешь? Это же наш дом! Дима его своими руками строил! Мы все деньги сюда вложили!
— А надо было думать головой, а не задницей! — рявкнула «любящая бабушка». — Юридически здесь всё моё. Даже гвоздя вашего нет. Чеки сохраняли? Договоры подряда на кого оформлены? То-то же.
Дима сидел, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Два года каторжного труда. Все деньги. Мечты. Всё это принадлежало чужой женщине, которая сейчас смотрела на него с торжествующей ухмылкой...
В тот вечер они не разговаривали. Дима ушел в мастерскую — единственное место, где он мог дышать. Он смотрел на полки, которые сколотил сам, на верстак, на инструменты. Всё это было создано его потом и кровью.
Лена пришла к нему через час. Глаза опухли от слез.
— Дим... Мама успокоится. Она просто пугает. Давай не поедем никуда. Останемся. Ну как мы всё это бросим?
Дима посмотрел на жену. Впервые он увидел в ней не любимую женщину, а жертву стокгольмского синдрома.
— Лен, ты не понимаешь? Это не дом. Это тюрьма. Она не успокоится. Чем больше мы уступаем, тем сильнее она давит. Сегодня она запрещает нам ехать. Завтра она запретит нам рожать детей, потому что «шум мешает ей отдыхать». Послезавтра она укажет, где мне работать.
— Но мы же вложили сюда пять миллионов! Дим! Это всё, что у нас есть!
— Нет, Лен. У нас есть руки, головы и мы сами. А этот дом... это памятник нашей глупости.
Утром Дима принял решение.
Он поехал к юристу. Консультация была короткой и безжалостной.
— Шансов почти нет, — сказал адвокат, просматривая скудные документы. — Земля на теще. Дом не зарегистрирован как жилое строение, по документам это «недострой», принадлежащий собственнику земли. То, что вы покупали стройматериалы — ну, вы можете попытаться отсудить компенсацию (неосновательное обогащение), если сохранились все чеки с вашей фамилией. Но это суды на годы. И сумма будет в разы меньше рыночной. Вы просто улучшали чужое имущество на свой страх и риск.
Дима вернулся домой. Тамара Игоревна как ни в чем не бывало полола грядку.
— Одумался, зятек? — крикнула она весело. — Правильно. Где родился, там и пригодился. А вечером крышу в бане посмотри, подтекает.
Дима прошел мимо, не сказав ни слова.
Неделю они жили в состоянии холодной войны. Дима молча собирал вещи. Лена металась между мужем и матерью, пытаясь всех помирить, но получала только новые порции упреков от матери и мрачное молчание от мужа.
В пятницу Дима сказал:
— Я уезжаю в воскресенье. Билет куплен. Квартиру в Питере я снял. Ты со мной?
Лена рыдала.
— Я не могу так поступить с мамой... И дом... Дим, я не могу всё потерять.
— Если ты останешься, ты потеряешь себя. А потом и нас. Решай.
В субботу Тамара Игоревна устроила показательное выступление. У неё «прихватило сердце». Скорая, корвалол, стоны на диване.
— Довели мать! Я вам всё отдала, а вы меня бросаете!
Лена сидела у её постели, бледная как смерть. Она посмотрела на Диму глазами затравленного зверька.
— Я останусь пока... Пока маме лучше не станет. Ты поезжай. Я приеду потом.
Дима понял: она не приедет. Пуповина была прочнее стального троса. Этот дом, этот «подарок» был крючком, на который Тамара Игоревна насадила дочь, и с которого Лена не могла сорваться.
— Хорошо, — сказал он. — Я буду ждать тебя месяц.
Дима уехал.
Первое время в Питере было тяжело. Съемная квартира казалась пустой конурой после просторного дома. Но было в ней что-то, чего он не чувствовал уже три года: свобода. Никто не врывался к нему в семь утра. Никто не требовал копать, строить, быть благодарным.
Он звонил Лене каждый день. Она плакала в трубку, жаловалась.
— Мама совсем плоха. Давление скачет. И котел сломался, я не знаю, как его чинить... Дим, может ты вернешься? Ну пожалуйста. Мама обещала переписать на меня половину дома... потом.
— Нет, Лен. «Потом» не наступит никогда. Приезжай ко мне. Брось ты этот проклятый дом.
Через месяц он перестал звонить первым. Лена звонила сама, но всё реже. Разговоры стали сухими. Она всё больше говорила фразами матери: «Надо быть практичным», «Семья — это главное», «Ты нас предал».
Развод оформили дистанционно через полгода.
Дима узнал от общих знакомых, что Тамара Игоревна «чудесным образом» исцелилась сразу после развода. Она продала тот самый дом — дом, который построил Дима, — за огромные деньги. Говорили, что на вырученные средства она купила две квартиры: одну себе поближе к центру, другую — Лене, но оформила её, конечно же, на себя. «Чтобы мужья всякие не претендовали».
Прошло пять лет.
Дима сидел в своем кабинете — теперь он был главным инженером крупного холдинга. У него была новая семья, сын, ипотека на свою собственную, честную квартиру, где он был хозяином.
Секретарь сказала, что к нему посетительница.
В кабинет вошла женщина. Дима не сразу узнал её. Потухший взгляд, опущенные плечи, дешевое пальто. Лена.
Она выглядела старше своих лет. Той легкости и смешливости, за которую он её полюбил, не осталось и следа.
— Привет, — тихо сказала она.
— Привет, Лена. Какими судьбами?
Она мяла в руках сумочку.
— Я... я проездом. Решила зайти. Узнать, как ты. Слышала, у тебя всё хорошо.
— Всё хорошо, — кивнул Дима. — Ты как?
Лена криво усмехнулась.
— Нормально. Живу с мамой. В той квартире, что она купила.
— Замуж вышла?
— Нет. Мама говорит, что нормальных мужиков сейчас нет. Все только на квартиру зарятся. А квартира-то её. Она меня теперь этим каждый день попрекает. Говорит: «Живешь из милости, будь добра ухаживать». Я теперь у неё и сиделка, и уборщица.
Она помолчала, глядя в окно на серый питерский дождь.
— Знаешь, Дим... Я тогда думала, что спасаю наш дом. Наш капитал. А на самом деле я охраняла свою клетку. Ты был прав. Тот дом был с двойным дном. Сверху красивый фасад, а внизу — капкан.
— Мне жаль, Лен.
— Не жалей. Каждый выбирает сам. Ты выбрал свободу с пустыми карманами и выиграл. А я выбрала «стабильность» с полными руками подарков и потеряла всё.
Она встала, поправила пальто.
— Я пойду. Мама звонила уже три раза, потеряла меня. Таблетки ей надо привезти.
— Лен, — окликнул её Дима у двери. — Может, тебе помощь нужна? Деньги?
Она обернулась. В глазах блеснули слезы.
— Нет. Деньги у мамы есть. У неё всё есть. Кроме дочери. Дочь она съела пять лет назад. Вместе с фундаментом того дома.
Дверь закрылась.
Дима посидел минуту в тишине, потом достал телефон и набрал номер жены.
— Привет, родная. Да, скоро буду. Слушай, давай в выходные к твоим родителям не поедем? Просто погуляем в парке. Втроем. Только мы.
Он положил трубку и посмотрел на свои руки. Руки, которые когда-то построили дом для чужой жадности, а теперь строили жизнь для своего счастья. Урок был усвоен. Самые дорогие подарки — это те, за которые не нужно платить душой...