Продолжение главы Песня сатиров
Когда белоснежный серп луны миновал середину черного, уже свободного от ночных облаков неба, он подъехал к дому на такси и, поднявшись в квартиру, нашел Анну лежащей на диване, в коричневом платье, с телефоном в руках - она разговаривала с подругой о чем-то веселом, и смеялась. Ярко горел свет и в гостиной, и в спальне, дверь на террасу и все окна распахнуты, на кофейном столике стояла фарфоровая миска с орехами.
Увидев его, Анна радостно улыбнулась и немедленно прервала разговор с подругой, затем накормила его салатом мимоза, который показался ему очень вкусным, потом они пили чай с еще теплой яблочной шарлоткой. Анна рассказывала ему о том, как провела день, спрашивала о работе. Узнав о том, что он собирается рисовать Мартина, весело смеялась и говорила, что тот, видимо, влюбился в него с первого взгляда.
- А у тебя нет друзей геев? - спросил А.
- Нет, никогда не получалось с ними подружиться, - ответила она, - Они хуже женщин!.. Когда говорят тебе комплимент, то обязательно хотят в ответ получить еще больший комплимент!.. Терпеть не могу это сюсюканье. У меня подруги не такие. У них жизнь серьезная была. Знаешь, я люблю именно о жизни говорить… Меня, кстати, про тебя все расспрашивают! Особенно Лайма привязалась и просит познакомить с тобой. Но ни за что! И всем картины твои очень понравились. Я еще хотела завтра в гости позвать… двух…
- Конечно, зови, только не Лайму, - сказал А, сидя в кресле на террасе, закручивая косяк, думая: чтобы она не говорила, ему приятен просто звук ее голоса и эта энергия жизни, наполняющая дом. - Может, ты хочешь их развеселить и оставить тебе кокаина?
- Нет, лучше не надо, - поморщилась она, затем добавила с гордостью, - Мне кажется, теперь я по-настоящему бросила кокаин. То, что я сдержалась на вечеринке у Джулиано… Ты не хочешь попробовать бросить? - неуверенно заглянула ему в глаза Анна, сидевшая на подлокотнике его кресла с чашкой чая в руках.
- Нет, я не хочу даже пробовать, - засмеялся он.
- Тогда лучше принимай его открыто. Я имею в виду, не бойся на виду оставлять… Это наверное ужасно раздражает… Я все равно не возьму. Мне даже так проще будет.
- Да, я тоже так думаю, - согласился он.
Перед тем как принять душ, А. принял кокаина (он давно уже лежал у него здесь, в ванной, в одном из ящичков), а в душе думал о том, что без кокаина Анна стала еще привлекательней внешне: она больше не была такой бледной, как раньше, в ее коже появилось намного больше цвета, а волосы, казалось, перестали быть такими черными - в них открылся почти неуловимый оттенок коричневого, и движения стали еще более плавными, легкими и красивыми. И главное - исчезла эта ее нервозность, страх от мыслей о том, что ее непременно должны бросить, поступить с ней жестоко… За время жизни в этой квартире она как будто забыла о прошлом. И даже о своей ненависти к Джулиано.
Джулиано может очаровать кого угодно, - подумал А. И вспомнил, с каким обожанием смотрела на него Даша.
Перед тем как зайти в спальню, он принял еще кокаина, как всегда порадовавшись тому, что у него так много наркотика и он может принять его в любой момент - стоит только захотеть. Он зашел и увидел Анну - она стояла у открытого шкафа, держа в руках платье, которое только что сняла, и оглянувшись, посмотрела на него спокойным темным взглядом, как будто чувствуя его мысли.
Но этой ночью случилось то, чего никогда не происходило раньше. Луна уже скрылась на западе, и совсем скоро должен был начаться рассвет, но мрак еще окутывал остров, и душный экзотический воздух влетал в открытые окна, чуть колыхая легкие шторы. И вдруг ему так сильно захотелось укусить ее за шею, и он сделал это.
С криком боли Анна вырвалась из его рук и, глядя на него совершенно черными испуганными глазами, воскликнула:
- Зачем ты это сделал!!!
- Я не смог сдержаться, - ответил ей А., понимая, что охватившее его желание было таким сильным, что даже пытаться запретить своему телу сделать это было невозможно.
- Значит, ты такой же маньяк, как и все остальные! - сказал она, и голос ее дрожал, она прижимала ладонь к тому месту, где на следующий день должен появиться след от укуса. - Нравится, когда другим больно?!
- Я пойду прогуляюсь, - ответил ей А., которому было искренне жаль Анну, затем он добавил, уже одеваясь, - Я могу вообще не заниматься с тобой сексом. Я живу с тобой не из-за этого. Больше всего мне нравится именно жить с тобой.
- То есть при этом ты будешь делать это с кем-то другим?! Правильно?! - закричала она, и в глазах ее были слезы.
- Главное - этого не должна делать ты, - сказал он, - Я замечу, если это случится.
И он оставил оцепеневшую обнаженную стоявшую посреди спальни Анну и, спустившись на улицу, сел на ступеньки своего крыльца, принял кокаина и отправился пешком в мастерскую.
Он шел и думал о том, что достиг важной черты. Он много думал о Джулиано, вспоминал, как они пробрались в райский сад и растоптали нежные растения. И опять испытывал то чувство, и опять оно мучило его, но было таким же опьяняющим. И с ужасом он вспоминал, как неудержимо ему захотелось укусить Анну, и как он сделал это, забыв обо всем. И ему казалось, теперь это желание будет преследовать его. И, не важно - с Анной или с кем-то другим, он будет опять захвачен желанием почувствовать чужое страдание и страх.
Когда он уже добрался до своей мастерской (небо над Парком уже розовело) и поворачивал ключ в замке, его вдруг окликнул человек, мимо которого он только что прошел - это был обычный ист-виллиджский бездомный, он сидел на лавочке, расположенной квадратом вокруг старого ветвистого покрытого сережками дерева, и курил самокрутку:
- Hey, man!.. Ты выглядишь так, как будто сегодня тебе отказала женщина!!!..
И он засмеялся.
Еще около двух часов А. не спал: он принимал свой наркотик и пил виски со льдом, курил марихуану, сходил в дели за цветами и фруктами, продолжил наведение порядка в мастерской, делал разные дела, стараясь забыть о том, что случилось сегодня ночью, а когда солнце появилось над верхушками дерьевьев в Томпкинсе, и на Сэйн Марк начали изредка слышаться легкие шаги прохожих, он заснул, лежа на диване, накрывшись льняным бежевым пледом.
Около полудня он проснулся, чувствуя, что полностью выспался, но не мог вспомнить свой сон. Он выпил стакан воды и принял кокаина, затем сходил в душ, оделся (сменив вчерашнюю майку на свежую) и отправился покупать кофе.
Утро было чудесным. Белые облака проплывали над даунтауном, который только начинал просыпаться. В самом лучшем кофейном магазине Манхэттена, расположенном напротив его мастерской, где А. теперь все время покупал кофе to go, было еще пусто, он только что открылся. Маленький зал, забитый мешками с зернами разных сортов - из Пуэрто-Рико, Бразилии, Эфиопии и других стран, был наполнен такими душными крепчайшими запахами кофе, смешанными в один вечный здешний невыносимый и вкусный аромат, что долго находиться внутри было тяжело, но когда А. вышел на улицу со стаканом латте, сделанного из самого жирного молока и пуэрто-риканских зерен с самым мягким вкусом, и сел на деревянную скамейку с кованными ажурными подлокотниками, то этот сильный запах, пробивающийся на улицу, здесь показался ему волшебно-приятным. Он сделал глоток и закурил сигарету, и наблюдал за прохожими людьми, и за людьми, сидевшими на крытой веранде маленького кафе на другой стороне улицы - по соседству от его мастерской, чья дверь, обрамленная плющом и двумя клумбами с красными тюльпанами, была тоже видна ему отсюда. Медная ручка блестела на солнце как золотая.
Вся эта жизнь принадлежит мне, - подумал он, - И каждый раз, просыпаясь, я знаю, что этот сказочный остров - мой… все здесь создано для того, чтобы радовать мой взгляд… Никто и никогда не покинул бы это райское место, но все же, я знаю, что человек, оставивший Манхэттен по своей воле, сможет увидеть его не таким, увидеть его истинную природу и понять, что все здесь не настоящее, все иллюзия, и нет здесь той красоты, которую я видел каждое утро, глядя в окно на замерзшую Фонтанку и холодное низкое небо. И он попытался вообразить свой покинутый город таким, каким он должен быть в это время - в мае, майским утром… И вспомнил так ярко его Сады и Парки, мосты и каналы, шпиль крепости на том берегу Невы, и глядящие вниз статуи по краю дома, и дом с башнями на Петроградской стороне, и арку Главного Штаба, и атлантов на Миллионной улице, профиль Сфинкса на университетской набережной, узкие каменные переулки, семимостье и темную зелень кустов в Саду при Никольской церкви, и церковь с колокольней на Васильевском острова, и полчища ворон, летящие сквозь листву деревьев Летнего Сада, и прекраснейшую из оград, и бесконечное солнце белых ночей, отражающееся в серо-голубой холодной воде, сжатой величественными гранитными берегами… Весь город пронесся перед его глазами, так ярко и так детально, что на секунду он поверил, что действительно видит его и почувствовал, как пахнет ветер. Потом ему вспомнилась строчка: искали ветер Невского - да в Елисейском поле, и привыкали звать Фонтанкой Енисей… И так мучительна была ему эта мысль, что он взглянул скорее на солнечную Сэйнт-Маркс и вдохнул такой вкусный и сильный запах лучшего в Нью-Йорке кофе, чтобы прогнать воспоминание и снова почувствовать себя частью Манхэттена.
Он встал и вернулся в мастерскую, выкурил косяк, сидя в кресле, глядя во двор на покрытые белыми и розовыми цветами кусты, а затем отправился завтракать в соседнее кафе, где заказал себе стакан апельсинового фреша и салат с тунцом.
Опять вернувшись в залитую солнцем мастерскую, А. оглядел ее мрачно, достал кокаин, и, после того как принял, хотел вытащить кресло во двор, чтобы в одиночестве посидеть в окружении кустов и постараться ни о чем не думать, но в этот момент услышал стук в дверь, оглянулся и увидел, как повернулась медная ручка и дверь приоткрылась - одетый в белые хлопковые узкие брюки, светлые кеды и белую с салатовыми полосками на воротнике майку-поло, на пороге стоял улыбающийся Джулиано, держа за руку свою Беатриче, одетую в платье цвета незабудок длиной чуть выше колен с рукавами фонариками, завышенной талией и круглым вырезом под горло, в руках у обоих было множество картонных пакетов неброских матовых цветов.
- Не ожидал?! - сказал весело Джулиано, - Мы не помешали тебе? Ты один? Мы покупали платья для моей Беатриче и решили заглянуть к тебе...
- Совершенно один, - улыбнулся ему в ответ А., потом взглянул на Дашу, которая смотрела на него враждебно, - Мне как раз нечего делать. В любой момент может прийти Мартин - модель для картины, но я думаю, что он придет только вечером.
В этот момент вдруг зазвонил его телефон, он взял трубку и около минуты говорил с Кристиной о делах - в то время как Джулиано (побросав, как и Даша, все пакеты на диван), подошел следом за ней к черному холсту на мольберте, и А. расслышал, как он говорил ей:
- Ты видишь? Он работает так, как это делали старые мастера! Ради вечности! Не то, что все эти современные художники.
- Да, я знаю, - сказала она, - Теперь почти все пишут только alla prima.
А. попрощался со своей собеседницей и сказал, обращаясь к Даше:
- Иногда хочется сделать все по древним правилам, хоть и нужно значительно больше времени. Этот холст я загрунтовал еще давно - для поясного портрета. Последнее ню я тоже сделал на черном грунте, - и он указал рукой на ню Анны, которое сохло в углу, - Я возвращаюсь в средневековье!
Она ничего не ответила, только взглянула на него так же враждебно (и особенно прекрасным и строгим показалось ему в этот момент ее молодое лицо, обрамленное волосами цвета выгоревшей на солнце пшеницы), а Джулиано сказал:
- Так значит, это будет мужской портрет? Ты по-прежнему с Анной?
- Да, и не собираюсь ничего менять, - ответил он, - Но я вряд ли стану опять использовать ее как модель для моей работы.
- Нальешь нам выпить? - попросил Джулиано.
А. отправился за алкоголем и стаканами к кухонным полкам.
- Я не хочу, спасибо, - сказала ему в спину Даша.
Все происходящее было мучительным для А. Ее присутствие.
И, вследствие него, эта дистанция между ним и Джулиано, который открыто наслаждался не только его страданиями, но и ее тоже. А. ясно понимал, что Джулиано знает о том, что она пришла тогда в Мому, чтобы увидеть именно А., и теперь нарочно сталкивал их вместе, желая наблюдать за ней, чтобы все увидеть. И так же ясно он понимал, зная истории из коллекции, что как только ни о чем не подозревающая Даша подтвердит ожидания Джулиано, он немедленно вычеркнет ее из своего мира.
Жестокость, с которой Джулиано (в какой по счету раз?) разыгрывает эту трагедию, не удивляла героя. Он знал, что Джулиано прав во всем: ведь его Беатриче не верна ему.
Именно сейчас он понял, что для Джулиано одна и та же история повторяется снова и снова, и будет происходить с ним опять, пока не появится женщина, которая любила бы его так, как ему хочется - то есть больше жизни.
Кладя в стаканы лед, он взглянул на Дашу, сидевшую на подоконнике (она смотрела на Джулиано, который сидел в кресле напротив нее, положив ноги в бледно-лимонных конверсах на кофейный стол), и подумал о том, что к неизменному восхищению в ее глазах прибавился новый яркий оттенок страха, который он видел уже тогда, на вечеринке, но сейчас этого страха как будто стало больше.
Подойдя к Джулиано, А. протянул ему стакан, сам сел на подоконник в метре от Даши и стал закручивать косяк, и услышал обращенные к нему слова, сказанные привычно-веселым, но леденяще-спокойным голосом:
- Ты не мог бы рассказать моей Беатриче, что ты знаешь о моей коллекции.
- О твоей коллекции в черной коробке? - переспросил он, хоть в этом и не было никакого смысла, и, так как Джулиано в ответ лишь улыбался, ответил так, - В этой коллекции множество женских фотопортретов, и все эти женщины… очень красивы. Джулиано считает, что это самые красивые женщины на земле.
Последние слова он проговорил, обращаясь к Даше, глядя на нее. Она тоже взглянула на него, но он не смог понять, о чем она думает, и что она чувствует. Лицо ее было серьезным.
- Скажи ей все, что ты знаешь о моей коллекции! - потребовал Джулиано, - Скажи ей правду. Она не верит мне.
- Джулиано говорил мне, что двух из них ты знаешь, - сказала Даша, а затем прибавила с улыбкой, - И что все они умерли после расставания с Джулиано.
- Кроме одной, - поправил ее А.
- Вы смеетесь надо мной, - сказала она и отвернулась от них обоих лицом к окну, скрестив на груди руки.
- Видишь - она не верит мне! - воскликнул Джулиано все так же радостно. - Я рассказал ей чистую правду. Только ей одной! Помимо тебя, конечно. И она только смеется, и не верит. Расскажи ей про смерть Йолин. Ты хочешь услышать?
- Хорошо, я хочу услышать, - отозвалась она и опять посмотрела на А., который сказал:
- Йолин умерла от того, что приняла смертельный наркотик. Ее нашли на улице без сознания после того, как ее выгнал Джулиано.
- Выгнал? - уточнила она, внимательно глядя ему в глаза.
- Да, выгнал.
- Из-за чего?
- Он разочаровался в ней, - ответил А.
- Ты прекрасно формулируешь мои мотивы, мой мальчик, - похвалил его Джулиано.
- Кто тебе об этом рассказал? - спросила она.
- Мне рассказал об этом Джулиано, - улыбнулся А.
- Ты видел тело? Мертвое тело? - задала она новый вопрос.
- Нет, я не видел тело, - ответил он, - Но я видел Йолин незадолго до ее смерти, в тот день. Она выглядела и вела себя так, что я не удивился потом, узнав, что ночью она согласилась принять героин, когда ей кто-то предложил его. Она была в отчаянии.
Последовала пауза, во время которой Даша нервно прикусила губу, ни на кого не глядя, а Джулиано с довольным видом снял ноги со стола, после чего положил ногу на ногу и принял от А. дымящийся косяк.
- Вторая? - спросила Даша, - Что случилось с ней?
- Она украла фотографию и сбежала от Джулиано, вышла замуж, потом развелась, и так далее. Это было давно. - ответил ей А.
- То есть все эти женщины из коробки умерли? И только одна до сих пор жива, потому что забрала с собой свой портрет?
- Не одна, а две. - сказал Джулиано, - Вторая - это ты.
Даша в ответ взглянула на него с язвительно-невинной улыбкой:
- Так значит, и я умру, если расстанусь с тобой? И ты говорил мне это совершенно серьезно?
- Неужели ты хотела бы оставить меня и жить дальше? - удивленно произнес Джулиано, после чего на лице его появилась опять улыбка, и он хитро смотрел на нее темными глазами. И, переведя взгляд на Дашу, А. увидел проскользнувшее опять так четко - выражение страха на ее бледном юном лице.
- Нет, - ответила она, - Я хочу быть только с тобой…
- Тогда тебе не о чем волноваться, - сказал он.
Он смотрел на нее так пристально и так мрачно, но в лице его было то непреходящее веселье, от которого всегда хотелось рассмеяться, чтобы прогнать от себя мысли о его намеренной и спокойной жестокости. Джулиано встал с кресла и, сделав шаг к своей Беатриче, вложил в ее пальцы косяк, а она сказала чуть дрожащим голосом:
- А., твои модели - они тоже умирают по завершении работы над портретом?
- Если взглянуть на их судьбы с большего расстояния, взглянуть из будущего, то можно сказать, что безусловно - все они когда-нибудь окажутся умершими, - ответил он, взял из ее руки косяк, который она протянула ему, сделав всего одну затяжку, и села в опустевшее кресло.
Джулиано остался стоять рядом с ней, прислонившись к подоконнику, положив руку на ее плечо.
- Разве ты не знаешь, моя любовь, - сказал он, - что художник запечатлевает на портрете человеческую душу. А. все дни проводит в поисках душ, которые достойны этого. То есть тех, кто еще не потерял душу на своем жизненном пути… Но он не ищет одну конкретную женщину, которая любила бы его так, как Джульетта любила Ромео, а Жанна - Модильяни… Он уже встречал ее, и потерял навсегда.
- В таком случае... - сказала Даша, - Зачем же ему жить? В этом ведь нет никакого смысла.
- А., что ты скажешь в ответ? - взглянул на него с улыбкой Джулиано.
Герой тоже улыбнулся и сказал, обращаясь к Даше:
- Если даже Эдгар Аллан По остался жить после смерти Вирджинии, и даже чуть не женился… то стоит ли обвинять меня в том, что я продолжаю жить, не имея ни целей, ни смысла?
В течение нескольких секунд она смотрела на него своими холодными прозрачными голубыми глазами, как будто пытаясь что-то понять, а затем спросила:
- Может, и ты тоже на ком-нибудь женишься?
- Может быть, - ответил А., по-прежнему улыбаясь.
- Та девушка… - продолжала Даша, - Которая любила тебя… Как ты думаешь, что бы она сказала, если бы увидела твою сегодняшнюю жизнь, или узнала бы о том, что ты на ком-то женился?..
- Мне кажется, моя жизнь была ей заранее известна, - сказал художник, - И значит, она не осудила бы меня за конкретные поступки, так как не осуждала за всю жизнь целиком. Ты когда-нибудь чувствовала себя в совершенном одиночестве?
- Я жила в этом совершенном одиночестве до встречи с Джулиано, - ответила она особенно холодно и враждебно, так что глаза ее сверкнули ледяными огнями.
- Но ведь ты жила надеждой, что когда-нибудь настанет день… и все изменится… так и случилось… не потребовалось даже долго ждать… Некоторые ждут десятилетиями. Но вообрази, что все осталось в прошлом, и тебе нечего ждать, не на что надеяться. Даже воспоминания истончаются, теряют яркость и исчезают. Остается только последняя мысль о том, что эта история все же случилась с тобой когда-то… Неудивительно, что Эдгар По пытался жениться снова. Только бы не оставаться в этом одиночестве. Как ты думаешь, если бы твоя прежняя жизнь все продолжалась бы, то ты бы так и оставалась одна? Или, может быть, все же ты не смогла бы жить в одиночестве? Но часто меняла бы людей вокруг себя?
- Я уверена, что могла бы быть одна хоть целую вечность, - сказала Даша.
- В это невозможно поверить, правда, А.? - блистая своей прекрасной улыбкой, сказал Джулиано, - Моя Беатриче слишком молода, чтобы понять, что многие люди собирались когда-то одолеть целую вечность в одиночестве, но не вынесли даже одного дня. Жизнь все же сложнее, чем тебе кажется.
Она взглянула на Джулиано, и А. опять увидел в ее глазах то невероятное восхищение, которое она и не пыталась скрыть.
- Теперь нам следует оставить А. в одиночестве, - заключил Джулиано.
- Заходите почаще, - улыбнулся А., вставая с кресла, чтобы проводить их до двери.
- Да, кстати, - сказал Джулиано, забирая с дивана разбросанные там пакеты, - Что ты собираешься делать с тем портретом, когда закончится выставка?
- Повешу его у себя в гостиной, - ответил он.
- Серьезно? - Джулиано взглянул на него хитрыми глазами, - Я заберу его к себе, если ты вдруг передумаешь и захочешь все же опять избавиться от него.
- Не думаю.
- See you soon, my boy, - с лучезарной улыбкой, блистая темными глазами, сказал в ответ Джулиано, и взяв за руку свою Беатриче, покинул мастерскую.
Снова оказавшись один, А. не сразу отправился доставать кокаин, некоторое время разглядывал улицу за окном: он видел, как проносятся по солнечной Сэйнт Маркс желтые такси, как проходят девушки в летних платьях, весело разговаривая и смеясь, как глазеют по сторонам ошарашенные туристы, фотографируя все без разбора, проходят медленно молодые пары и быстрым шагом с надменным видом проходят по улице одинокие гомосексуалисты, одетые особенно неординарно, иногда до ужаса, чтобы еще более выделиться на общем фоне.
И ему вспомнились слова Мартина о том, что он ненавидит людей за их уродство. Он вряд ли появится до темноты, - подумал он, понимая, что на время избавить от мрачных мыслей может только работа над портретом. Он хотел не думать ни про Дашу, которая сегодня показалась ему еще более необычайным созданием, чем раньше, ни про Джулиано и его слишком правдивые рассуждения о жизни, ни про Анну, с которой (он знал) сегодня ночью ему придется выяснять отношения, ни о прошлом, ни о будущем. Только о настоящем - о картине, которую собирался писать.
Он принял кокаина (подумав о том, что и Джулиано, и он сам - не вспоминали про кокаин за время этого разговора, так как ее присутствие приносило больше удовольствия, чем может дать человеку даже такой натуральный и дорогой наркотик, а она сама по-прежнему не понимает этого, не понимает собственной ценности), затем лег на диван под открытыми окнами и заснул очень скоро, хоть и не собирался. И ему приснилось залитое солнцем русское поле, покрытое миллиардами бледных цветов. А. стоял посреди него, и оно было таким необъятным, что нельзя было увидеть его границ, и, подняв глаза к небу, он увидел жемчужные облака, а потом он взглянул под ноги и увидел, что в траве, в цветах, лежит невероятной красоты человек, и сразу узнал в нем своего натурщика. Но как только он протянул руку к нему, собираясь опуститься на колени, чтобы понять, жив он или мертв, земля вдруг поглотила его и на том месте, где только что лежал Мартин, теперь виднелся как будто выжженный кусок почвы, а уже в следующую секунду она вновь была покрыта травой и цветами, которые мерцали таинственно в свете струившегося сквозь облака солнца.
Он проснулся с ощущением, что это сновидение было коротким, как одно мгновение сна - так же весело болтали за окном прохожие, их голоса затихали вдалеке и тут же слышались новые, и мастерская была залита дневным светом. Встав с дивана, он почувствовал, что как будто забыл что-то важное и не может вспомнить. Не из сна, а что-то другое. Но это имело важную связь с виденным сном. Как будто он забыл то, о чем должен был подумать.
Он подошел к письменному столу с ноутбуком, чтобы взглянуть на время - до заката было еще далеко. Тогда он вспомнил про ту песню, которую вчера спел ему Дэвид Боуи, и включил ее. После того как прослушал (за это время он скрутил и выкурил косяк), открыл в интернете ее слова и прочитал внимательно.
Затем он вернулся к дивану и снова заснул, когда открыл глаза - мастерская была наполнена темнотой и с Сэйн Маркс слышались громкие пьяные крики.
- Я здесь сижу уже давно, а ты все не просыпаешься, - услышал он чей-то голос, показавшийся странно-знакомым.
В кресле, повернутом так, чтобы оттуда был виден диван, на котором спал все это время А., сидел Мартин, одетый в темное. И даже во мраке (лишь всплески уличных огней озаряли комнату) его золотые волосы блистали светом. И в его лице и во всей фигуре было спокойствие, мрачная таинственность.
- Неужели я так долго спал? - удивился А. и встал с дивана, - Можешь включить свет?
Гость молча подошел к выключателю на стене и зажег свет. Одет он был в черные узкие брюки, черный строгий пиджак, обычную черную майку и такие же дорогие дерби, как он видел у Джулиано.
- Как давно ты здесь? - спросил его А.
- Я пришел во время сумерек, не знаю, сколько было времени. И когда совсем стемнело, ты и проснулся, - ответил он.
- Значит, ты ждал недолго, - обрадовался А., направляясь к ящику с кокаином, - И значит, сейчас еще не так уж поздно - проснувшись, я испугался, что уже середина ночи!..
- Нет, ночь только начинается, - улыбнулся Мартин, - Я поехал к тебе, как только проснулся, на закате.
А. попросил его достать из холодильника какой-нибудь холодный напиток, и тот налил им по стакану яблочного сока, после чего они приняли наркотик и А. стал закручивать косяк. Кокаин резко стер все воспоминания о тяжелом сне во мраке комнаты и А. почувствовал себя как всегда чудесно, с удовольствием воображая, как будет работать над портретом Мартина всю эту ночь и вернется домой только утром, и скорее всего застанет Анну спящей. Он отключил телефон, чтобы она вдруг не позвонила и, чувствуя очень приятное облегчение, зажег косяк (сидя в кресле) улыбнувшись Мартину (сидевшему на подоконнике - как должно быть на портрете), который смотрел на него внимательно, задумчиво и с еле заметной усмешкой в зеленых глазах и на губах, которые в любой момент могли бы превратиться в смех или улыбку.
- Ты часто спишь днем, А.? - спросил он его, - И просыпаешься во мраке?
- Я часто сплю днем, - признался портретист, передавая ему косяк, - Но стараюсь просыпаться до заката. Чтобы избежать этого впечатления. Но сегодня оно даже кстати. Ты?
- Я люблю просыпаться на закате, - мечтательно и грустно улыбнулся Мартин, - На самом деле - это ужасно!
Он засмеялся и продолжал:
- Тебе не кажется? Жить ночью - это великое страдание!.. Я завидую тем, кто просыпается утром. Любой город на земле - красивей всего именно во время рассвета, ты согласен со мной?
- Да, я согласен, - ответил художник, думая о том, что впервые видит Мартина ночью.
- Вчера я ушел от тебя, когда стемнело, - сказал он, - Утром я лежал в постели и, засыпая, думал о том, что пропустил этот рассвет, и это печально.
- Здесь в Ист-Виллидже чудесный рассвет, - сказал А., - Мы увидим его сегодня. Солнце поднимается из-за Парка. И никого на улицах.
Мартин вдруг улыбнулся как-то странно, опустив глаза и сказал:
- Странную, смешную жизнь ты ведешь. Из твоей мастерской слышны крики толпы на улице, ты не спишь по ночам, а утром в одиночестве наблюдаешь рассветы.
- Нет, все совсем не так, как тебе кажется... - сказал А.
- По крайней мере, твоя жизнь совсем не похожа на мою, - оборвал его Мартин, - Я не люблю быть один. До встречи с тобой я не хотел быть один ни секунды. Я был рад провести время с кем угодно, только бы не быть одному!
А. предпочел сделать вид, что не услышал эту фразу - “до встречи с тобой”. И сказал:
- Одиночество пугает меня так же, как и почти любого человека. Особенно страшно просыпаться одному в полной темноте. Ты не представляешь, как я обрадовался, увидев тебя сегодня.
Мартин вдруг резко поднял на него свои ярко-зеленые при свете желтого электрического света глаза и сказал плавно и негромко:
- Это приятно слышать…
Все это время, пока они говорили и Мартин сидел на подоконнике, А. был почти полностью поглощен этой картиной. И казалось ему, что раньше он не видел лицо этого человека таким, каким увидел сейчас. Ему даже почудилось, что за эти коротких два дня Мартин сильно изменился и его черты потеряли прежнюю злую резкость и исчезла с его губ самовлюбленность. Но тайна, скрытая в глазах этого человека, стала такой откровенно яркой, что приступить к работе хотелось немедленно. И тогда он прогнал от себя мысль о том, что после окончания работы над портретом ему придется расстаться с Мартином, который, наверняка, за эти дни привяжется к нему более, чем к кому-либо на земле, и предложил принять еще кокаина и начать.
Тогда Мартин встал и начал снимать пиджак.
- Хочешь надеть зеленую рубашку? - спросил А.
- Да. Что означает зеленый цвет?
- Зеленый - цвет Святого Духа, - внезапно ответил художник.
Он сам не ожидал от себя этого. Но было уже поздно сожалеть о сказанном. Пока Мартин медленно переодевался, А. выставил свет, используя высокий белый торшер и две настольные лампы, купленные недавно в винтажном магазине.
Когда Мартин вернулся и сел на подоконник, он спросил:
- Мы будем молчать?
- Мне нравится, что ты понимаешь меня.
Во время перерыва в работе А. объяснял ему подробности создания портрета. Мартин слушал внимательно и задавал вопросы. Во время второго перерыва Мартин спрашивал, как много времени требуется для создания такой технически-сложной картины, и А. объяснил ему, что это зависит от желания и мастерства художника, и что можно каждый день накладывать все новые и новые тончайшие слои краски - до бесконечности. Во время третьего и последнего перерыва они молчали. Когда Мартин услышал тихое пение птиц за спиной - в еще темной зелени двора, и сказал об этом, А. предложил на сегодня закончить с портретом и отправиться пить кофе, есть и смотреть на рассвет над Томпкинс Сквер Парком.
На пути к круглосуточному дайнеру, расположенному на авеню Эй, он спросил своего натурщика:
- Я не слишком редко прерывал работу?.. Я забываю о времени, когда пишу, а ты…
- Можешь не беспокоиться, - ответил Мартин, - Я не страдал и сам не замечал, как быстро летит время. И мне совсем не было скучно.
Он улыбнулся, взглянув на А., и добавил:
- Я с удовольствием смотрел на тебя все все это время.
Внутри круглосуточного ресторана ярко горел электрический свет, было совершенно пусто и как-то мрачновато. Пожилой китаец-официант принес им по стакану воды из-под крана и, взяв заказ, поджав губы, молча удалился. За стеклами окон медленно блекла темнота, и сквозь верхушки деревьев Парка виднелось золотистое рассветное небо, иногда по авеню Эй проносились желтые такси.
И А., и Мартин, оба они не хотели ничего говорить и молча глядели в окно, не чувствуя при этом никакой неловкости от этого молчания. Очень быстро им принесли заказ. Молча они ели американские толстые жирные блины с кленовым сиропом, которые заказал А., и пили латте. Когда вышли на улицу, небо над Парком уже розовело. Солнце еще не вынырнуло из сонных вод восточной реки, но его свет уже озарил небо, а небо отражалось в стеклах и витринах, и жемчужный туман летнего рассвета наполнил город запахами спящей природы и далеких морей.
Молча они перешли дорогу и вошли в пустой Парк. Ничего не обсуждая между собой, одновременно свернули с главной аллеи, и вскоре опустились на скамейку, окруженную цветущими кустами, откуда видно было розовое небо, зеленоватое вверху, превращающееся в золотисто-голубое. По-прежнему молча и не глядя друг на друга, но так, как будто они понимали друг друга без слов, Мартин и А. скурили косяк, который тот предусмотрительно захватил с собой, наблюдая, как меняются краски неба. Затем в небе над низкими крышами Алфавитного городка появилось ослепительное золотое солнце. И весь Парк зазвучал приветственными голосами счастливых птиц, которые еще во мраке ночи пели о скором явлении солнца. И А. вдруг заметил, что по Парку уже гуляют люди с собаками. Их было немного, он заметил только троих - двух стариков и одну немолодую женщину.
- Пойдем? - сказал он, обратившись к Мартину.
И вдруг увидел, как преобразилось его лицо, освещенное ярким утренним солнцем, и вспомнил о том, что в древние времена красивейших из людей приносили в жертву.
- Ты веришь в Бога? Или не веришь? - спросил его Мартин и перевел на него свои спокойные прозрачно-зеленые глаза.
- Природа - Бог для художника, - ответил ему А.
- Ты не ответил, - сказал Мартин.
- Нет, я ответил, и мне кажется, что это очень хороший ответ, - с улыбкой не согласился он и добавил, - Как бы ответил ты, Мартин?
- Я верю в Бога так же искренне, как дети верят, - все так же спокойно глядя на А., произнес он, - По крайней мере, мне бы хотелось, чтобы Бог существовал. Это желание можно назвать верой в Бога? Как ты думаешь?
Его озаренное светом лицо было серьезным, и как золотое руно блестели на солнце его светлые волосы, но в глазах все же мерцала насмешка, и, сказав это, он рассмеялся и, лениво потягиваясь, встал со скамейки. А. поднялся на ноги вслед за ним и сказал без какой-либо иронии:
- Я думаю, что можно.
Они закурили по сигарете и направились к выходу из Парка, а затем, договорившись о том, что завтра Мартин опять придет в мастерскую после заката, попрощались - А. пошел обратно в мастерскую, Мартин сел в такси и уехал, сказав на прощание, уже садясь в машину:
- Мне сегодня будет сниться, как я сижу на подоконнике в твоей мастерской. Я уверен в этом.
- До завтра, - улыбнулся ему А. и немедленно отвернулся, так как Мартин слишком откровенно ему улыбался из окна.
Шагая по сонной и пустой Сэйнт Маркс, обдумывая работу с Мартином, А. пришел к выводу, что все идет достаточно удачно и не стоит слишком ругать его за все эти улыбки и взгляды, и нужно принять таким, какой он есть. В мастерской он провел еще полчаса, а затем все же решил отправиться домой, рассчитывая застать Анну спящей. Он доехал до Гринвича на такси, полностью погруженный в свое воображение, где царил мрак портрета, над которым он работал всю эту ночь, и в этом мраке таким ярким было лицо натурщика, обрамленное золотыми волосами. И он думал о том, что именно эти волосы, их цвет - создают это впечатление - будто этот человек обладает особенной ценностью, он сам по себе - как произведение искусства, как сокровище, как редчайшее животное, которое слишком прекрасно и потому должно умереть, и шкура его будет почитаться как святыня и приносить несчастья тем, кто обладает ею. За эту ночь А. значительно сильнее полюбил смотреть на этого молодого человека, и впервые осознал, что никогда не мечтал быть таким физически-привлекательным, как Мартин. И что такая печать красоты для мужчины - это ужасное страшное проклятие, страшная судьба.
Тихо открыв дверь в квартиру, А. прислушался и понял, что либо Анны нет дома, либо она спит. Гостиная, где, как всегда, царил идеальный порядок, была озарена нежным утренним светом и наполнена свежими запахами ветра с террасы и ароматом ярко-розовых крупных роз в вазе на столе и комнатных растений. На кухне у раковины стояло несколько рядов чистых стеклянных перевернутых вверх дном бокалов и стаканов (под них подстелено было красное с зелеными узорами льняное кухонное полотенце), напомнив ему о том, что у Анны гостили подруги.
Он снял обувь и тихо прошел в спальню - в постели, застланной бледно-зеленым, лежала Анна. Ее темные кудри были красиво разбросаны по подушке, и она была совершенно раздета, но часть ее тела покрывала зеленая простыня. Она выглядела спящей.
Несколько секунд он смотрел на нее, стоя в дверях, и понял, что эта прекрасная молодая женщина ему полностью безразлична, и он не находит в себе желания прикоснуться к ней. Он сделал два шага к кровати, снял майку и бросил ее на кресло, собираясь лечь рядом и заснуть, но Анна внезапно пробудилась.
- Ты только что пришел? - спросила она, и ее темный взгляд был сонно-испуганным и одновременно радостным.
- Да, - ответил он.
- Я ждала тебя до самого рассвета, - сказала она и села на кровати, поджав под себя ноги, держа руками край простыни так, что открытыми оставались только плечи, - Я хотела с тобой поговорить…
- Давай поговорим завтра, - предложил А., стараясь по возможности скрыть в своем голосе неудовольствие от того, что все же разбудил ее.
- Ты можешь посмотреть на меня?!.. - сказала Анна и протянула руку к нему, взяв за руку, а в следующий момент уже прижалась к нему всем обнаженным телом, встав с постели, обхватив его за шею обеими руками и глядя в глаза, и она говорила, - Все это неверно… Так не должно было быть… Не может быть... Только не отталкивай меня…
Исчезла залитая утренним светом спальня, все звуки и все чувства, и все мысли и воспоминания.
- Пожалуйста, ничего не говори, - устало попросил ее А., ложась поперек постели.
- Ты что-нибудь хочешь? - спросила она.
- Нет, ничего, - ответил он, - Мне кажется, что я засну через секунду.
- Хочешь я скручу тебе косяк? Я ведь тоже умею.
- Если тебе не сложно.
С радостной улыбкой Анна накинула синий в мелкие красные цветы короткий халат, висевший на спинке кровати, и, устроившись в кресле у письменного стола, извлекла из ящика траву и все необходимое. Он медленно встал, подошел к шкафу и переоделся в пижамные штаны и майку, он любил спать в одежде, и вернулся обратно в постель. Закончив с косяком, Анна сходила на кухню и принесла ему стакан холодного вишневого сока, а сделав глоток, А. понял, что она налила туда еще и какой-то крепкий алкоголь.
Присев рядом на постель, она вложила в его пальцы зажженный косяк и спросила:
- Когда мне можно прийти убираться в мастерскую? Там наверняка уже просто кошмарный беспорядок.
- Через несколько дней. Когда закончу портрет, - ответил он.
- И я еще хотела тебе сказать, - произнесла вдруг Анна мягко, но решительно заранее приготовленные слова, - Что мне не нужен никто кроме тебя. Что бы я раньше не говорила, и что бы не сказала в будущем. И если ты бросишь меня, то я буду тебя ненавидеть всю жизнь.
Но говорила она это без ненависти, а, наоборот, с какой-то необычайной, несвойственной ей нежностью в голосе.
- И если в твоей жизни появится какая-нибудь женщина. Если она еще не появилась, - продолжала она, - То это не имеет никакого значения для меня. Только, пожалуйста, говори мне правду. Не скрывай от меня ничего. И не запрещай мне делать то, что тебе нравится. Я сделаю все, что хочешь. И ты всегда можешь сказать мне, чего бы тебе хотелось…
- Я не слушаю тебя, я засыпаю, - ответил ей А, передал ей недокуренный косяк и недопитый алкогольный сок и закрыл глаза.
Она, затушив косяк, отставив стакан в сторону, легла рядом с ним, прильнув всем телом, положив голову ему на плечо и руку на грудь, и сказала тихим уверенным голосом:
- Ты понимаешь, что на самом деле я люблю тебя?
Он ничего ей не ответил. Ему действительно очень хотелось спать, сознание его угасало, и уже минуту спустя - он спал крепким сном, а Анна, вздохнув, крепко обняла его и, закрыв глаза, тоже вскоре заснула.
Когда он очнулся от сна, то по свету солнца определил, что день уже перешел за середину, и, судя по мирной тишине в его доме, он был здесь один. Чтобы убедиться в этом окончательно, он встал с постели, прошел в гостиную и обнаружил записку от Анны, прикрепленную к холодильнику:
Я ушла гулять с приютными собаками. Потом собираюсь пройти по магазинам. Вчера я делала утку, не знаю захочешь ли ты есть мясо но на всякий случай я ее вынула перед уходом из холодильника и когда ты проснешься она будет уже не холодная. Если не будешь то тогда в холодильнике есть еще много всего вкусного. И пожалуйста приходи сегодня домой пораньше, я буду тебя ждать.
Дочитав до конца, А. тут же заметил покрытую фольгой большую желтую тарелку, а когда снял фольгу, то почувствовал соблазнительный сильный необычный запах запеченного утиного мяса. И ему даже стало жаль, что на блюде лишь часть утки, а все остальное, по всей видимости, было съедено вчера Анной и ее подругами. Оторвав кусок, он тут же укусил его, после чего полностью прекратил сомневаться в том, что хочет ее съесть.
Он отложил кусок и вытер измазанные жиром пальцы об чистое кухонное полотенце, решил поискать хлеба, нашел почти целую чиабатту, открыл холодильник, осмотрел его (там и правда было много разной еды), достал початую бутылку белого вина, наполнил до краев стакан, оторвал кусок от чиабатты и стал есть (стоя на кухне).
От этого приятного занятия его отвлек звонок телефона. Джулиано радостно поприветствовал А. и высказал желание встретиться в ближайшее время, наш герой позвал его зайти, так как Анны нет дома. Через несколько минут раздался звонок в домофон, и Джулиано, одетый в бежевые конверсы, светло-синие джинсы, белую рубашку и тонкий льняной пиджак голубого цвета, взбежал вверх по лестнице и переступил порог его квартиры.
- Что это? Утка?! - воскликнул он.
- Ты хочешь? - спросил его А.
- Конечно, хочу, - ответил он, снимая пиджак.
А. налил и ему белого вина и они вместе, не садясь за стол, а просто стоя на кухне, стали ее есть, по очереди задавая друг другу вопросы:
- Как твои дела? - спросил его А., - Как твоя Беатриче?
- Прекрасно!.. - ответил он, - Как дела у Анны?
- Все по-прежнему.
- Насколько я понимаю, Анна собирается прожить с тобой всю жизнь? Судя по тому, как она тебя содержит.
- Джулиано, честное слово - я готов жениться на ней, - засмеялся А., дожевывая последний кусочек утки.
- Я не сомневаюсь, мой мальчик, - сказал Джулиано, включая воду в кране, чтобы смыть с рук утиный жир, - И боюсь, что если она и дальше будет с тобой, то со временем начнет сама выбирать для тебя женщин.
Направляясь в ванную за кокаином, А. сказал:
- Какое кошмарное будущее ты для меня приготовил, Джулиано!..
Джулиано прошел к креслу, стоявшему у выхода на террасу и сел, положив ногу на ногу. А. вернулся со всем необходимым, сделал им по две пары больших блестящих дорожек, разлил оставшееся вино по стаканам, и, после того как они приняли кокаина, спросил:
- Какое будущее ты видишь для твоей Беатриче?
- Вот это вопрос! - сказал Джулиано, - Нет, мой мальчик, я не скажу тебе ничего о ее будущем. Ты сам все увидишь. Но я могу рассказать тебе о настоящем, хочешь услышать?
- С удовольствием, - ответил А.
- Представляешь, сегодня она сказала мне, что собирается пойти на прогулку. Одна. Это произошло совершенно внезапно. И вдруг сегодня утром она говорит мне: “Я решила пойти погулять одна”. Я ответил ей, что она никуда не пойдет…
- Ты не разрешаешь ей ходить куда-либо без тебя? - уточнил А.
- Именно. Конечно, не разрешаю. Но она узнала о существовании этого запрета только сегодня!.. Короче я говорю ей, что она никуда не пойдет. И она смотрит на меня удивленно и не может поверить. И тогда я снял с нее одежду и запретил одеваться снова.
- То есть ты заставляешь ее быть все время обнаженной?
- Да, обнаженной all the time, - подтвердил Джулиано. - Согласись, раздетая она вряд ли выбежит из квартиры, воспользовавшись тем, что дверь приоткрыта. Я планирую заставлять ее быть обнаженной еще несколько дней, а потом сниму запрет на одежду. Но она об этом не знает. И я сказал ей, что если захочу, то это продлится вечно. И что ты думаешь? Она немедленно пошла и надела другое платье!..
С веселой улыбкой он продолжал:
- Конечно, мне пришлось опять его с нее снять. Одним, словом, моя Беатриче до сих пор не понимает, что мир, в котором она оказалось, существует по законам, которые придумываю я. Но она уже близка к понимаю - после этой сцены, когда она хотела пойти куда-то без меня. Но я уверен: когда вернусь, то она будет опять в каком-нибудь платье.
- Ты запер ее в своей квартире и ушел?
- Совершенно верно, - кивнул головой в знак согласия Джулиано. - И включил ей песню Ника Кейва Do you love me. Эта композиция будет повторяться снова и снова, пока я не вернусь, и она не сможет выключить ее, и звучит она во всей в квартире, в каждой комнате.
- Ты настоящий тиран, - улыбнулся А., - Юлия была права.
- Ты еще сомневался в этом? Вспомни про Йолин! К тому моменту, когда ты познакомился с ней, Йолин уже прошла через многое, но, конечно, самым сложным временем в ее жизни был тот месяц, который мы провели - только вдвоем - в моем доме в Хэмптонсе. До этого она умирала от ревности. Ее слабостью была именно ревность. Поэтому я постоянно держал нескольких моделей в квартире. Но все это - ничто по сравнению с тем месяцем, когда рядом со мной была только она. Так всегда - человек отчаянно мечтает о чем-то, и ему кажется, что он не желает ничего кроме. Но когда он вдруг получает именно то, о чем он так страстно мечтал, это становится самым страшным кошмаром в его жизни. Ее счастье было отравлено мыслью, что очень скоро она надоест мне. Поэтому она мне действительно надоела. Конечно, глупо было пытаться вызвать во мне ревность, целуясь с моим слугой. Такой поступок мог быть вызван только сумасшествием. Но моя Беатриче…
Тут на смену его мрачной серьезности пришла улыбка, в темных глазах появилось что-то мечтательное:
- Моя Беатриче - она необычайное существо, ей кажется, что весь мир принадлежит ей и она свободна жить так, как ей нравится. Ей кажется, что именно ее видение мира является верным, что бы ни говорили окружающие. И знаешь, А., она уже стала задумываться о своем будущем. Если б ты мог видеть, с каким отвращением она смотрит на моих моделей. Показывать их ей больше нет никакого смысла. Так что я собираюсь держать ее взаперти какое-то время. Потом, наоборот, буду каждую ночь отправляться куда-нибудь вместе с ней, чтобы она поняла, какой привлекательной находят ее мужчины, как завистливо смотрят на нее женщины. Она ведь до сих пор не вполне осознает это. Ты знаешь, она, к примеру, говорила, что Анна показалась ей очень красивой женщиной. И она даже сказала - уверенная в своей красоте. Не подумай только, что я пытаюсь принизить Анну! Но суть в том, что моей Беатриче только семнадцать лет, Анне уже двадцать с чем-то. И это имеет значение, сама Анна это понимает, а Беатриче пребывает в неведении относительно своей ценности. Но все же я думаю, что нахождение в обществе тоже никак не повлияет на нее. Ни богатство, ни внимание людей, как в случае с Юлией, ее не интересуют. Поэтому единственная моя надежда - это ты, мой мальчик.
И он, прилежно сложив руки на груди, со вздохом взглянул на А. веселыми глазами, и прибавил:
- Я точно знаю, что ей нравишься ты. И ты тоже знаешь это.
- Любая женщина из нас двоих выбрала бы тебя, Джулиано, - с улыбкой сказал А. единственное, что пришло ему в голову.
- Это не соответствует действительности, - не согласился он., - К примеру, Анна. Ей нужен именно ты и никто другой. Она могла бы изменить тебе только из злости, из ревности. А Захра? Вспомни тот вечер, когда мы встретили ее в том баре. Увидев тебя, она захотела быть именно с тобой, а не со мной, при всех моих достоинствах, которым нет числа. Мексиканка вообще тогда не взглянула на меня, когда я подошел к ней и отдал твой рисунок. Она в тот момент не видела никого, кроме тебя. На счет Беатриче… Тут дело в том, что она не только думает про тебя, но ей кажется, что она тебя любит.
- Все же - мне кажется - что она любит тебя, Джулиано, - сказал А., - Иначе она не покинула бы свой мир ради тебя.
- Не говори глупостей. Сам подумай - мир ее прошлого ужасен. Единственная радость в ее жизни исходила от искусства и путешествий. Вспомни мерзкого старика, который подглядывал за ней. Вообрази, как она чувствовала себя здесь, в чужой стране, где никто не понимает ее языка… Совершенно одна… Кроме того, я сделал все возможное, чтобы вырвать у нее согласие. Неужели ты думаешь, что, увидев меня на твоей выставке, она бы стала пытаться увидеть меня снова? Искать встречи самостоятельно? Стоять под моими окнами?
- Конечно, нет, - с улыбкой согласился А., вспомнив свой (уже такой далекий) разговор с ней, когда они шли сквозь Парк, - Из гордости не стала бы искать тебя.
- При этом все же пришла на твою выставку, - быстро сказал Джулиано. - Не отрицай этого! Поправ чувство гордости, она все же пришла, чтобы второй раз встретиться с тобой. Но рядом с тобой оказались Анна и Захра. Любая взрослая женщина отнеслась бы к этому спокойно, но моя Беатриче слишком молода. Она, должно быть, проклинала себя за то, что пришла. И решила навсегда забыть свою мечту. И тогда-то и появился я.
Он опять вздохнул и добавил:
- Да… Она ведь не могла знать, что ты не позвал ее к себе в мастерскую только из-за того, что она показалась тебе слишком привлекательно-молодой!..
А. ничего не сказал на это. И после короткой паузы стал заниматься кокаином.
- Она уверена в том, что она тебе безразлична, и поэтому так злится в твоем присутствии. На саму себя - за то, что твое присутствие так волнует ее, - продолжал говорить Джулиано, спокойно и весело, но с легким оттенком грусти, - Но она никогда не сделает первый шаг к тебе, мой мальчик. Из гордости, как ты правильно сказал. Но что если первый шаг сделаешь ты? Как ты думаешь, как тогда поступит моя Беатриче?
- Ты спрашиваешь об этом меня? Я не знаю, - мрачно ответил А., - Но я не собираюсь этого делать...
- Не имеет никакого значения, собираешься ты или нет, - оборвал его Джулиано, - Главный вопрос - какой выбор сделала бы она!.. Следующий вопрос - стала бы она потом рассказывать об этом мне?!..
- Это уже совсем лишний вопрос, - сказал А.
- Женщины коварны, мой мальчик, - спокойно улыбнулся Джулиано, - Но боюсь, что моя Беатриче останется верной мне… И все же она не любит меня. Я это точно знаю. Я ведь все-таки обладаю душой этой девочки, а значит все о ней знаю.
- Скажи мне, Джулиано, ты прекращаешь свои отношения с женщиной только в том случае, если…
- Только по причине прелюбодеяния, - сказал Джулиано, - Я как ветхозаветный царь. Каждый раз у меня только одна женщина, но она, конечно, не может знать точно, одна она у меня или нет. Иногда я сознательно создаю иллюзию того, что она не одна. Но на самом деле, ты ведь знаешь меня, А., мне по душе библейские законы. Таким образом, разрушить наш священный союз я не могу, а может только сама Беатриче. Это как в той сказке про Синюю Бороду, помнишь? Если бы одна из его жен так и не нарушила запрет, то она оставалась бы его женой бесконечно…
- Остается вопрос, - улыбнулся А., - Зачем он все же затеял все это? Для того, чтобы убивать неверных жен, или для того, чтобы найти ту единственную?
- На этот вопрос каждый должен сам ответить, - с ловкостью сказал гость, затем мечтательно взглянул на желтые лучи солнца, отливающие зеленью плюща, и опять вздохнул, - Моя Беатриче не верит ни одному моему слову!.. Она думала, что с каждым днем я буду терять интерес к ней. И только теперь она начинает понимать, что ее красота не блекнет, а, наоборот, расцветает рядом со мной.
Тут он вдруг, блеснув глазами, сменил серьезный голос на довольный и хитрый, спросив:
- А ты остаешься верным Анне только из-за того, что за это время не встретил ни одной понравившейся бы тебе девушки, кроме моей Беатриче?
Искренне улыбнувшись, А. ответил:
- Да, Джулиано. И на самом деле я не хочу заниматься сексом с Анной больше.
- Not anymore? - весело переспросил Джулиано, - Значит остановить вечность тебе не удалось, мой друг? Это печально! Бедная Анна!.. Она, несомненно, отреагирует трагически!..
- Мне это кажется ужасно смешным, - продолжал так же весело, как и его друг, улыбаться А., - Но если серьезно, то я надеюсь, что ты все-таки ошибаешься и внутри Анны победит рационалистическое начало. Женская практичность. Ты ведь сам говорил, что она знает - ей не семнадцать лет и начинать жизнь сначала она не захочет. У нее ведь есть возможность остаться со мной навсегда.
К моменту произнесения этих слов голос его был уже почти серьезным, и под внимательным взглядом Джулиано он прибавил:
- К тому же, ей хорошо живется у меня. Она совершенно свободна делать все, что захочет… Как ты правильно сказал, изменить мне она может только из ревности, но я надеюсь, опять же, что рациональность не позволит ей этого.
- На твоем месте я бы не надеялся, - с обычным свои весельем сказал Джулиано, с явным удовольствием слушавший то, что говорил А.
- Думаешь, Анна поступит так, как повелят ей чувства, а не разум?
- Да, мой друг, поверь мне, что все решают чувства, и иногда - даже мимолетные, - с печальной иронией ответил Джулиано и потянулся за сигаретой, повертел ее в пальцах задумчиво и только потом зажег.
После нескольких секунд молчания, А. сказал:
- В моем положение это лучший выход. Ты знаешь, я пришел к этому решению внезапно - я укусил ее и она закричала и оттолкнула меня!..
- Неужели! - усмехнулся Джулиано, чьи темные глаза безотрывно рассматривали лицо художника.
Ответив ему улыбкой, А. сказал со спокойной серьезностью:
- Все дело в том, что я увидел следы на теле твоей…
- Беатриче, - кивнул Джулиано, от чего свет закатного солнца (освещавшего раньше только его фигуру, а лицо оставалось в полутени) окрасил его волосы в коричневато-золотистый цвет. - Цвет укуса должен быть рубиново-красным. Знаешь эти слова?
В ответ на таинственный и спокойный, довольный и благосклонный к нему взгляд Джулиано А. признался:
- Мне кажется, я никогда не слышал этих слов. Но они кажутся мне знакомыми.
- Правильно, - с улыбкой подтвердил его гость, - Феллини. Джульетта и духи.
- Да, теперь я вспомнил, - улыбнулся, опустив глаза (вспоминая тот поразительный фильм) А., - Ты повторил их слова, Джулиано.
- И ведь духи правы, мой мальчик! Разве ты не слышишь красоту этих слов? На счет Анны - здесь я тебе ничего посоветовать не могу, потому что ты уже все равно принял решение - сделать бедную девочку монахиней и поселить на кухне. Это убьет ее. Но конечно, осуждать тебя я не могу, потому что нельзя же разрешать себе иметь секс с человеком, который тебе безразличен. Как видишь, я прекрасно понимаю твою логику. Сам поступил бы так же, если бы моя Беатриче стала бы мне вдруг безразлична. Все дело в том, что ты убедился: Анна не любит тебя - ведь она оттолкнула тебя. Конечно, теперь, после этой сцены, она наверняка будет сама просить, чтобы ты укусил ее.
И грустно заключил:
- Но тебе уже никогда не захочется кусать Анну.
- Да, Джулиано. Она внезапно утратила привлекательность в моих глазах. Мне больше не нравится смотреть на ее тело. И рисовать ее - для меня было бы мучением.
- Это уж ты мог бы не добавлять, мой друг. Это все равно что фотографировать чье-то отсутствие. Это слишком печально. Но я знаю, кто вернет тебе желание жить. Другая женщина. Вернее - a really young girl, my dear. Ведь все дело в том, что ты сам еще слишком молод. Слишком мало женщин побывало в этой квартире. Я имею в виду в сравнении с вечностью на Манхэттене, которой ты обладаешь. Я имею в виду - глубину падения. Вспомни Полански. Помнишь ту историю? Какой наркотик он принимал в ту ночь, мы не знаем, но предположительно очень сильный, и, может быть, сильнее кокаина. Прекрасный режиссер, ты согласен?
- Полностью, - ответил А., знавший эту историю из сми.
- С годами - ты удивишься - молодые женщины будут нравиться тебе все больше и больше. Ты ведь наверняка слышал, как женщины проклинают мужчин именно за то, что они всегда уходят к более молодым. Не за то, что они уходят. Именно за молодость той, которая ее заменила. Хоть здесь-то на мужчинах нет никакой вины.
- Виной природа, - сказал А.
- Прекрасно сказано!.. - похвалил его Джулиано.
А. привычно улыбнулся и стал делать очередные кокаиновые дорожки.
- Кроме того, мой друг, - продолжал наставления Джулиано, - Ты не представляешь, как это захватывающе - целовать ту. которую никто не целовал раньше.. На протяжении всей истории человечества люди отдают за это большие деньги, рискуют всем, иногда расплачиваются жизнью. Но все равно это происходит. Люди не могут сдержать себя, потому что не признавались себе в своих желаниях слишком долго, и эти желания разрушили их изнутри. И они лишились разума. Но ты, мой друг, ты ведь не хочешь больше обманывать самого себя? Ты ведь признаешь свою вину и не знаешь выхода, не знаешь другого пути, кроме того, который выбрал…
- Не знаю, Джулиано, - согласился А.
- Поэтому тебе ничего больше не остается, как только любить красоту. Ведь что сможет сравниться с женской красотой, и разве всех нас не обманет красота той, которая мечтает о любви? О любви мечтают далеко не все, мой мальчик. О любви мечтают лишь немногие, а большинство из тех, которые мечтают, постепенно перестают мечтать и однажды забывают эти иллюзии. Как мои модели для ню. Все они забыли о любви, попав на Манхэттен. Тебе нужно просто искать, гуляя по Нью-Йорку, ту, которую ты сразу заметишь, как ты уже делал. И в этом - вся твоя жизнь. Но я бы не советовал тебе затевать гарем и селить их всех вместе.
- Создать из своей жизни такой кошмар я и не собрался, - сказал А., - Про остальное мне нечего возразить.
- Только когда ты найдешь настоящую девственницу, как моя Беатриче, тогда ты поймешь, что значит наслаждаться жизнью. Прошло уже десять дней, она все время со мной уже в течение нескольких суток, но если бы я снова встретил ее на улице, то был бы уверен, что никто никогда не прикасался к ней!
- Да, Джулиано, так и есть, - согласился А., - Если бы не рубиново-красные следы.
- Потому-то я и одел ее в то платье, открывающее и ноги, и шею, и плечи. Чтобы произвести максимальное впечатление, - обиженно пожал плечами Джулиано. - И еще она по-прежнему не принимает без меня кокаин. But when I’m digging my teeth into her flesh - то держу ее крепко, так, что она не может вырваться. Вот твоя ошибка, мой мальчик. Ты не должен был позволять Анне оттолкнуть тебя и вырваться из твоих рук. С этого момента она будет мечтать о том, чтобы ты сделал это снова. Но ты уже утратил желание. Как забавно все вышло, не правда ли? Я уверен, что Анна в тот момент, когда ты укусил ее, закричала очень громко, по-настоящему - не сомневаясь в том, что она чувствует… Во всем остальном, я имею в ввиду твои отношения с женщинами, ты поступаешь неправильно, мой мальчик. Нельзя позволять им to take you over, man! Иначе твоя женщина начнет питаться тобой, а не ты ею. И превратит тебя в обычного смертного. Женщины обратили против мужчин то оружие, с помощью которого они унижали женщин. Женщины всегда поступают так, поэтому когда-нибудь они одержат полную победу и станут сами как мужчины. К примеру, китайская императрица. Она начала свою карьеру как наложница императора, а когда сама стала императрицей, то установила правило - все военачальники и вельможи обязаны вставать перед ней на колени. И никто ей не противоречил. Буддисты объявили ее дочерью Будды, и она покровительствовала монашеству. Необычайная женщина. Из простолюдинок. Вообрази, как она была прекрасна в тринадцать лет! Ее подарили императору!.. Но жизнь в гареме так многому ее научила, что она потом сама завела себе гарем из чиновников. Печальная история…. Сделаешь еще?
- Да, я уже делаю… - откликнулся А.
- Потому что нет большего удовольствия для мужчины, чем обладание прекрасной женщиной, - проговорил вдруг Джулиано после некоторого молчания.
Он вздохнул мечтательно.
- Моя Беатриче до сих пор ведет себя как настоящая девственница, и каждый раз я приказываю ей сделать что-либо, но до сих пор она ни разу… даже ни разу не поцеловала меня сама… И в качестве исключения… Но только как исключение… На самом деле - именно об этом я и мечтаю… Добиться ее взаимности, ты понимаешь? Еще никому из коллекции я не давал такой свободы. Между прочим, с ней я обхожусь намного мягче, чем с другими!.. Она просто не знает, каким жестоким я могу быть!..
- Может быть, тебе и не нужно будет быть с ней жестоким?
- Она не любит меня! Конечно, тебя она тоже не любит. Но это не имеет значения. Главное - что она не любит меня, - сказал Джулиано, а затем зажег сигарету и сказал, - Мне пора, мой мальчик. Я отправляюсь продолжать мучить ее!.. Да, кстати, она стала часто говорить, что любит меня. Это началось незадолго до той вечеринки, которую мы завершили в соборе Святого Патрика.
Он произносил эти слова, уже встав с кресла, взяв пиджак и направляясь к двери.
- Почему ты так уверен в том, что она не любит тебя? - спросил его А.
- Потому что, когда я приложил ухо к ее груди, я понял это, - уже переступая порог, холодно сказал Джулиано, а затем улыбнулся очаровательно и сбежал вниз по лестнице.
А. закрыл за ним дверь. В голову ему пришла мысль о том, что по иронии судьбы в действительности никто не любит Джулиано. Он знает это, и мудрость его лишь мешает ему надеяться. Она бесполезна. В этот момент А. поверил в то, что этот коллекционер любил каждую из коллекции.
Он принял еще кокаина и пошел в душ, после достал из холодильника несколько красивых вчерашних сложных бутербродов и съел их, запив тем же белым вином, и тогда отправился в мастерскую. Он шел пешком через Манхэттен по улице, обрамленной пышно разросшимися декоративными растениями, и в спину ему светило закатное солнце. И как ни старался он не думать о том, что же было бы, если бы он позвал тогда Дашу к себе в мастерскую и она досталась бы ему, а не Джулиано, как ни старался он прогнать эти мысли, они все же одержали верх над его воображением. И единственное, что его радовало - Мартин и работа над портретом избавят его сегодня опять от образа Беатриче, которую он по-прежнему представлял в теннисных туфлях. Такой, какой она была с ним солнечным вечером в Центральном Парке.
Около часа он провел в мастерской в одиночестве, стараясь отвлечь себя не срочными делами, потом отправился к ближайшему дели и на обратном пути думал о том, что Мартин, который появится с наступлением темноты, хочет говорить с ним о смерти. Именно о ней. Но что я могу сказать ему? - спросил он сам себя, воображая его сидящим на подоконнике на фоне мрака за окном. Ведь я и сам не знаю ответа ни на один важный вопрос. И уже подходя к каменным ступенькам, ведущим к украшенной медной ручкой двери, он вдруг увидел Мартина, который, освещенный закатным светом, шел ему навстречу. Они увидели друг друга почти одновременно.
Мартин выглядел так, будто находится в необычайно прекрасном настроении. Одетый в белую с декоративными манжетами на коротких рукавах рубашку и светло-серые узкие брюки из хлопка. На его ногах были те же черные дерби, что и вчера. Он, не спеша, шел по Сэйнт Маркс, держа руки в карманах, и в его лице в тот момент, когда А. заметил его, была какая-то спокойная радость - с улыбкой он смотрел по сторонам, ангельски-прекрасный; в следующую секунду он увидел перед собой А. и взгляд его не изменился, лишь улыбка стала ярче. Подойдя ближе, он сказал:
- Ничего, что я пришел чуть раньше?
- Зачем ты спрашиваешь!.. - сказал А. и снял с себя шнурок с ключами, чтобы открыть дверь, а затем прибавил, поворачивая ключ в замке, оглянувшись на Мартина, который был все так же радостно-весел, и спокойно стоял около цветочной клумбы с тюльпанами и темно-зелеными папоротникообразными растениями, освещаемый солнцем, - И вообще я буду всегда рад тебя увидеть, Мартин!..
- После того, как закончишь портрет? Это ты имел в виду? - спросил он, заходя следом в мастерскую, спокойно и весело, но все же послышалась в его голосе печальная нота.
- Всегда, Мартин, - ответил А., оборачиваясь к нему.
Он взглянул на художника с грустной улыбкой, но в то же мгновение она опять стала радостной и он сказал:
- Мы будем ждать темноты или нет?
- Нет, это совсем не обязательно, - искренне развеселившись его вопросу, ответил А. - Я могу включить Paint it black!..
Оба они засмеялись. А. первым делом достал наркотики и стал ими заниматься, и тут вспомнил о том, о чем давно уже хотел поговорить с ним:
- Я хотел спросить тебя… У меня есть знакомые в модельном бизнесе… Ты раньше когда-нибудь…
- Конечно! - и, садясь на свой подоконник, повторил уже лениво, - Конечно… А ты что хотел облагодетельствовать меня и послать к какому-нибудь фотографу?
Он рассмеялся, но совсем беззлобно и продолжал:
- Конечно, меня давно заметили! Так я и попал в Нью-Йорк. Но я не стремлюсь работать над своей карьерой. Если честно - I don’t give a fuck about my career. Я живу сегодняшним днем.
На этих словах лицо его осветила безрассудная улыбка. Он приблизился к столу, на котором А., уже зажигавший косяк, разложил кокаин, и, приняв свою порцию, потянулся, положил руки в карманы и стал разгуливать по залитой солнцем мастерской, все внимательно осматривая. А. курил косяк и наблюдал за ним. Мартин внезапно оглянулся на него и сказал, стоя в противоположной части комнаты:
- Ты, наверное, даже думал дать мне денег, но не решился? Прав я или нет?
- Я пытался понять, есть ли у тебя деньги, - признался А.
- И ты знаешь, - с большим весельем говорил Мартин, - Я даже решил, что если ты предложишь мне деньги, то я возьму их!.. Чтобы соответствовать этому образу!.. Который ты создал!.. Ведь ты наверняка подумал, что я пошел на вечеринку к этой Бэтси, чтобы получить с нее деньги!.. Но я пошел к ней - из-за тебя! Узнать про тебя что-нибудь!.. А ты подумал, что я собираюсь завести роман с этой старой Бэтси! И, может, раньше я и поступил бы так. Но только не теперь. Я бы не вынес этого!
Он продолжал улыбаться весело.
- Раньше я позволял людям использовать себя. Но я уже давно не позволяю. Теперь секс для меня - это только удовольствие. Это то, чем я живу. Секс и наркотики. Вот моя жизнь. И знаешь, сегодня я опять провел всю ночь в одиночестве! Предыдущую ночь я был не один. Я ушел от Бетси вместе с одной девушкой, хоть она и не очень понравилась мне. Но она была веселой и сказала, что готова на все, только бы уйти вместе со мной. Из-за нее я не увидел рассвет в то утро. Я ушел с ней только потому, что мне не хотелось засыпать в одиночестве. Ты понимаешь меня?
Он задал этот вопрос с серьезностью, но оставаясь таким же отчаянно-веселым.
- Да, я понимаю тебя, Мартин. Поэтому я и живу со своей девушкой. - ответил А.
Мартин взглянул на него как-то особенно внимательно, после чего с надменным видом сказал:
- Вчера, когда я уехал от тебя, мне совсем не хотелось никого видеть. Я посмотрел Людовика и потом заснул так легко и увидел незабываемый сон. И проснулся сегодня в таком прекрасном настроении. Сразу поехал к тебе.
- Что за сон ты увидел? - поинтересовался художник.
- Я не могу сказать тебе, - с серьезным спокойствием ответил Мартин.
- Жаль, - улыбнулся А., - Не стану у тебя выпытывать.
Мартин лишь задумчиво и таинственно взглянул на него и промолчал.
- Ну что - начнем работать?
- Если ты хочешь, - ответил Мартин, чьи золотые кудри с каждой секундой тускнели из-за того, что таял солнечный свет в комнате, фиолетовые тени уже сгущались в углах и только лишь ярко зеленела в последних лучах зелень во дворике.
После того как все приготовления были завершены, А. включил ту песню Мика Джаггера, которая должна была превратить солнечный свет за окнами в черную ночь. И он запел:
- I see a red door and I want it painted black… No colors anymore I want them to turn black...
И до первого перерыва они слушали The Rolling Stones. После чего А. предложил включить Джима Моррисона, и Мартин с прелестной улыбкой согласился.
Он безотрывно смотрел на А., пока тот рисовал его. Он следил за каждым его движением, сам оставаясь неподвижным, так что казалось, быть таким застывшим и прекрасным он может бесконечно.
Во время второго перерыва (на улице уже давно стемнело и с Сэйнт Маркс слышался пьяный гомон и постоянные раздражающе-громкие сигналы застрявших в пробке такси) Мартин вдруг спросил его (после того как принял кокаин и с ногами устроился в кресле):
- Неужели ты до сих пор не получил ту девушку, о которой говорил мне? Которая встречается с твоим другом.
А. удивленно взглянул на него и ответил:
- Нет. И я надеюсь, наши линии так и не пересекутся.
- Я не понимаю, в чем тут проблема? - просто и весело поинтересовался он.
- Я не сомневаюсь, что это сильно навредило бы ей, - ответил А. и направился к холодильнику, поэтому не увидел, как мрачно и восхищенно провожал его глазами Мартин.
- В итоге выйдет так, что ты все равно это сделаешь. И будет только хуже! - сказал он ему в спину.
А. резко обернулся и увидел зловеще-прекрасное лицо своего натурщика, в чьих пронзительно-зеленых при электрическом свете глазах читалась полная уверенность в том, что он только что сказал.
- Просто мне нельзя оставаться с ней наедине. И это в любом случае невозможно, - ответил А.
Больше они не говорили об этом, но, когда Мартин снова вернулся на подоконник, и А. уже некоторое время провел за работой, полностью погрузившись в нее, забыв обо всем, Мартин вдруг вернул его обратно, медленно проговорив следующее:
- Я все смотрю на тебя и думаю…
А. взглянул на него строго.
- Нет, ты можешь быть уверен, что я не сделаю этого...
- Значит мы можем продолжать? - спросил художник.
- Конечно, - ответил Мартин, глядя на него загадочно веселыми глазами.
Но уже через несколько минут А. опять услышал его голос, в котором звучали явные искусительные ноты:
- Слушай, А., do you still have sex with your girlfriend?
Он взглянул на Мартина с усталой улыбкой и предложил сделать перерыв вне очереди.
- Как ты хочешь, - с удовольствием ответил Мартин, и, встав с подоконника, плавно опустился на стоявшее рядом кресло и стал делать кокаиновые дорожки, иногда взглядывая на А. с нескрываемым любопытством.
После того как они приняли кокаин, Мартин откинулся на спинку кресла и молча стал смотреть на А. с еле уловимой улыбкой на губах, и губы его, и глаза и волосы казались поразительно яркими, и в цвете его глаз была такая пугающая красота, что художнику пришлось отвести взгляд, но через секунду он опять посмотрел в глаза своей модели и сказал:
- Как раз сегодня мне пришла в голову идея - не заниматься сексом вообще ни с кем.
- Ты серьезно? - с выражением крайнего удивления и смеха в лице, спросил Мартин.
- Конечно, - улыбнулся он, - Хотя бы на какое-то время.
- Хорошо, что хоть не навсегда! - смеялся Мартин, приложив пальцы к губам и весело глядя, - Это ужасное решение! Разве ты не понимаешь?!.. Это убьет тебя!..
- Тебе не кажется, что чем хуже - тем и лучше? - без какой-либо иронии спросил его А.
- Здесь я соглашаюсь с тобой, - ответил он, - Но в твоем случае… Получается, что ты лишь откладываешь на потом свою смерть.
Услышав слово “смерть”, портретист вскинул свои усталые серые глаза на Мартина и увидел в его лице мрачное спокойствие и насмешку.
- Разве тебе не кажется, что не в нашей власти выбирать, когда умереть? - тихо спросил его А. - По крайней мере, даже самоубийцы слишком часто остаются живы. Или кто-то останавливает их в последний момент. Если взглянуть на человеческую жизнь с этого ракурса, то становится очевидно, каждый лишь играет свою роль в пьесе, как это было давно сказано. Его жизнь - это история, которую придумывает кто-то другой. И только он выбирает время и обстоятельства смерти для своего героя. А герой вынужден ждать свою смерть, затаившуюся на последней странице. Какие бы решения он ни принимал, они лишь увеличат расстояние между ним и последней строчкой. Жизнь на самом деле бесконечна, так как мы не знаем дату смерти. Я вижу в смерти избавление от страдания, наверное, как и ты. Но ведь страдание бесконечно, и никакой серединный путь, или попытка суицида, или наркотики, или крайний аскетизм и монашество - ничто не укоротит ту дорогу, которую тебе придется пройти. Даже если ты идешь против своей воли.
Мартин смотрел на него мрачно-задумчиво, но что-то змеино-зеленое поблескивало в его глазах, и он сказал:
- Но Бог ведь милостив, верно? И если я буду каждое утро, на рассвете, просить его о смерти, то он сжалится надо мной, как ты думаешь?
Он улыбнулся своей безупречной соблазнительно-невинной улыбкой и, почти смеясь, провел рукой по волосам, глядя туда, где за окнами виднелась оживленная ночная жизнь.
А. ничего ему не ответил, и ему пришла мысль закончить на сегодня с портретом, так как натурщик его явно не в настроении быть неподвижным как скульптура всю эту ночь.
- Ты не хочешь пойти есть и пить?
- Я хочу, - кивнул он своей золотой головой, довольно улыбаясь.
- Почему сегодня ты в таком прекрасном расположении духа? - поинтересовался А.
- Без причины, - ответил он весело.
Пока Мартин принимал душ, А. сменил свою футболку на чистую (одну из тех, которые Анна сегодня принесла в мастерскую, пока его здесь не было) и свернул несколько косяков, а когда Мартин, обнаженный по пояс (и его серые узкие брюки с черным ремешком были расстегнуты) и улыбающийся пленительно, вышел из душа, А. лежал на своем черном диване под окнами на улицу, заложив руки за голову.
- Надену что-нибудь из твоего? - спросил Мартин.
- Конечно.
- Тебе оставлю это!.. - с улыбкой он указал на свою белую рубашку, которая валялась на кресле. - Знаешь почему я не сомневаюсь в том, что тебе я нравлюсь,?!.. Потому что ты всегда отворачиваешься, когда я меняю одежду!..
А. ничего не ответил, но смотрел на него с напряженным вниманием, и подумал о том, что это удачно - они уходят из мастерской, где они все время наедине, так как не следует быть с ним вдвоем, когда Мартин находится в таком настроении.
Его натурщик выбрал бледно-бледно-голубую рубашку, и очень долго застегивал пуговицы, и заправлял ее в брюки, стоя перед большим старым зеркалом, а потом расстегнул манжеты и закатал рукава выше локтей, потом с какой-то особенной улыбкой взглянул на А., который по-прежнему лежал на диване в той же позе, и быстро преодолев расстояние в несколько шагов между ними, протянул ему руку, глядя в глаза, чтобы тот взял ее и встал с дивана.
А. медлил всего секунду, но этого было достаточно, чтобы Мартин заметил. Красота его как будто обострилась, и его изящная рука, покрытая бледным загаром, дрогнула и, прежде чем художник успел сделать ответное движение, Мартин убрал назад руку и сделал шаг назад.
А. резко поднялся с дивана, Мартин в этот момент прислонился к стоявшему позади столу, и А. показалось, что он побледнел, и в ярком электрическом свете выглядел потерянным и несчастным, но злая улыбка уже блестела на его ярко-красных губах.
- Мне нужен именно ты. Я только что это понял, - сказал он и прищурил свои зеленые глаза.
- Мне нечего тебе ответить, - сказал А., после чего улыбнулся ему примирительно и добавил, - Давай примем очень много кокаина и пойдем.
- Очень много - это сколько? - смеясь, спросил он.
И оба они направились к столу, а после взяли с собой некоторое количество, трубочки и заготовленные косяки.
Не найдя на Сэйнт Маркс ни одного пустого столика на террасе (то есть для курящих), они зашли в итальянский ресторан, заполненный почти полностью и заказали пасту и бутылку красного вина. Они ели и пили почти все время молча, сидя напротив друг друга, только иногда Мартин, смеясь, спрашивал его:
- Что если я сейчас возьму и сяду рядом с тобой на диван? Что ты будешь делать?
Или:
- Ты вспоминал, как я выгляжу без одежды? Ведь ты вспоминал.
Когда А. уже попросил счет, он спросил его:
- Ты видел меня во сне?
На все предыдущие фразы Мартина А. ничего ему не отвечал,, но на этот вопрос он немедленно ответил:
- Да, Мартин, я видел тебя во сне.
- И ты расскажешь мне свой сон? - когда он говорил это, зрачки его вдруг резко расширились и лицо стало внимательно-серьезным.
А. расплатился и они вышли, тогда он рассказал ему свой сон (они шли вдоль Парка, откуда струились сильные запахи цветов).
- Ты не расскажешь мне свой? - спросил А., после того как закончил, понимая, что на него такой сон произвел большое впечатление, но Мартин не собирается делиться мыслями.
- Нет, я не расскажу тебе свой сон.
Он разглядывал темные деревья в Парке, шагая рядом с А., затем вдруг спросил:
- Какой сегодня день недели?
- Точно не знаю. Может быть, среда?
- Мне бы очень хотелось знать.
- Давай спросим, - улыбнулся А. и спросил у проходивших мимо девушек, какой сегодня день недели.
Они (одетые в вечерние платья, но еще не слишком пьяные) с радостью открыли им, что сегодня действительно среда.
Услышав это, Мартин грустно улыбнулся, но А. этого не видел.
- Если ты хочешь поехать домой к своей girlfriend… - сказал Мартин.
- Нет, я не хочу, - ответил А. честно. - Ты хочешь покинуть меня и куда-то поехать?
- Может быть, я чувствую себя в настроении пойти на какую-нибудь вечеринку, - ответил он, - Хочешь со мной?
- С удовольствием.
- Это не далеко. Возьмем такси.
Они быстро поймали пустую машину и через пару минут уже были в Сохо. Не взглянув на дормэна, который услужливо распахнул перед ними дверь, поднялись на третий этаж, открыла пожилая очень опрятного вида белая женщина, одетая в форму прислуги.
Она спросила у них приглашения, но Мартин надменно ответил, что приглашений у них нет, и тогда она вежливо и строго попросила назвать их имена, и Мартин назвал свое, после чего она сверилась с каким-то списком (который вынула из кармана) и попросила их снять обувь. Мартин уже и так без ее просьб снимал свои туфли, а затем снял и светло-бежевые узорчатые носочки и отдал все это стройной черной девушке, тоже одетой в классическую форму прислуги. А. последовал его примеру, и после этого они прошли вслед за тихой африканской девушкой в гостиную.
Ярко блистали хрустальные люстры, освещая наполненную весело беседующими людьми (музыки не было) большую прямоугольную комнату. Обрамленные тяжелыми красными шторами многочисленные окна выходила на Бродвей и на Принс стрит. Оглядев гостиную, А. сразу заметил десяток американских пейзажей на покрытых деревянными панелями стенах, и помимо них здесь было множество предметов декоративного искусства и громоздкой мебели из позапрошлого века.
Хозяевами же оказались совсем молодые люди: у дверей встречала гостей белокурая (волосы ее были завиты в мелкие кудри, от чего не доставали даже до плеч) очень миленькая улыбающаяся девушка в коротком платье из бледно-зеленого кружева и шелка с пушистым кроликом в руках и молодой человек с ежиком светло-рыжих коротких но отчаянно-кудрявых жестких волос, одетый в классически-строгий (и оттого молодой человек выглядел ужасно смешно) бежевый костюм-тройку. Глаза у них были одного и того же цвета - ярко-голубые, отчего А. догадался, что они брат и сестра.
Но при виде Мартина девушка вдруг преобразилась - на ее юном смеющемся лице (она смеялась о чем-то с двумя по-манхэттенски одетыми девушками примерно ее возраста, которые держались за руки) появилось выражение злобной ярости и она воскликнула:
- Мартин! What the fuch! Куда ты пропал! Тебя уже две недели не видно!
Мартин, сначала не взглянув на нее, встретился глазами с молодым человеком в тройке и слегка улыбнулся ему, отчего тот просиял от радости и ничего не сказал, и только после обратился к девушке, глядя на нее, как показалось А., с отвращением:
- Потерял телефон. Скажу тебе новый номер, не волнуйся.
И он уже собирался пройти вглубь комнаты и увести за собой А. (Мартин уже положил руку ему на плечо), но ему это не удалось, так как она вдруг заметила нового человека и проговорила нежным голосом:
- Почему же ты не знакомишь нас! Это просто - не - честно! Меня зовут Элизабет!
И она протянула руку, демонстрируя американскую светскую улыбку, А. пожал ее руку и назвал свое имя, она представила своего брата, которого звали Джеймс.
- Но я зову его Джейми, и ты тоже можешь так называть его, - прибавила она с усмешкой.
Джейми лишь улыбнулся. Мартин опять настойчиво приложил руку к спине А., увлекая его прочь от Элизабет, которая не хотела с ними расставаться и крикнула вслед:
- Мартин, это не честно!
Они прошли в конец залы и сели около расписной фарфоровой вазы с ярко-красными крупными розами на мраморный подоконник у окна, откуда был виден темный, заполненный желтенькими сияющими машинами Бродвей. Все окна были приоткрыты и в комнату влетал влажный теплый воздух. К ним немедленно подошла такая же черная девушка в костюме прислуги, и так же были забраны в хвост на затылке ее блестящие черные волосы, и таким же несчастным было ее грубое африканское лицо с большими губами, как и у той, которая забрала их обувь, и она поднесла им шампанское.
- Только не ешь здесь ничего, - тихо сказал Мартин, делая глоток.
А. действительно в этот момент смотрел на красиво накрытый фуршетный стол, где было очень много сладостей.
- Почему? - удивился он.
Но Мартин не успел ничего ответить. Элизабет, оставив кролика брату, который тихо шептался с теми двумя девушками, с которыми она смеялась, направлялась прямо к ним с наглой и злой улыбкой.
Она протянула руки, чтобы обнять Мартина, но он грубо сказал ей:
- Не прикасайся ко мне!
- Почему ты такой! - жалобно проговорила она, сложив молитвенно руки, - Зачем мы все время ссоримся?! Давай больше никогда не будем ругаться! Лучше расскажи мне про своего друга! Я просто умираю от любопытства!
- Он настоящий художник, и он пишет мой портрет, - ответил Мартин, и в голосе его, несмотря на все показное безразличие, звучала гордость. - И он русский.
- Действительно, русский?! Это прекрасно… - сказала она, глядя прямо в глаза герою, а он, смеясь, разглядывал ее лицо, приходя к выводу, что она принимает очень много наркотиков, и она прибавила, - Так вы встречаетесь? Или нет?
- Это не твое дело, - быстро ответил Мартин, потом протянул руку и толкнул ее, - Отстань! Уходи!
- Fuck you, Мартин! Я не уйду! - упрямо сказала она, даже не обратив внимания на его грубое прикосновение, и сделав шаг в строну, оказалась около А. и, улыбнувшись ему кокетливо, присела рядом на подоконник, затем вдруг бросила лихорадочный и гневный взгляд в зал, и он заметил, что обращен он был к одной из черных служанок, дежурившей у стола с едой, и она тут же бросилась к ним, а Элизабет проговорила, - Я очень люблю сладкое? Ты любишь?
- Она кладет туда наркотики, - устало сказал Мартин.
- Ты предатель, Мартин! - прошипела она, - Что все это значит?! Что я делаю не так?!
- Спасибо, - сказал А., делая отрицательный знак рукой служанке с подносом сладостей, - Но у меня есть свои собственные наркотики.
- Оставь их при себе, - сказал Мартин, - Здесь мы будем брать ее кокаин. Так что дай нам кокаина, детка!
- Ты только для этого сюда и приходишь! Но только не думай, что Джейми такой наивный, чтобы не знать этого! - зло сказала она, встала и направилась к столику с кокаином.
- А почему нет музыки? - спросил Мартина А.
Но тот ничего не ответил, Элизабет уже шла обратно со старинным подносом в руках, где были разложены разные наркотики.
- Что вы предпочитаете? - спросила она, широко открытыми небесно-голубыми глазами глядя на А. с веселой улыбкой на ярко-накрашенных розовым блеском губах.
- Оставь и уходи, - оборвал ее Мартин.
- Ладно, ты победил, я ухожу, - вдруг сказала она, затем прибавила, уже удаляясь, - Только позволь мне тоже стать частью вашего счастья позже!
И только в этот момент А. заметил что две целовавшиеся примерно в середине комнаты девушки снимают с себя одежду
- Это проститутки, - сказал Мартин, проследив его взгляд. - Тебе не нравится смотреть?
- Нет, не нравится, - ответил А.
А. знал, что в Америке так многие развлекаются. И это внушало ему отвращение к Америке.
- Неужели ты еще не догадался, куда я привел тебя? - улыбнулся Мартин.
- Какой в этом смысл?! - сказал А., которому наконец все стало ясно, - Неужели ты думал: то, что вы здесь устраиваете, произведет на меня положительное впечатление?
- Я просто хотел показать тебе мир, в котором живу, - ответил Мартин бесстрастно, делая дорожки, - Давай примем кокаина и уйдем.
- Нет, я ухожу сейчас
Двери были уже закрыты, даже завешаны красной портьерой. Мартин сделал знак служанке, она поднесла ему новый бокал шампанского.
- Если ты хочешь остаться… - слегка улыбнулся А. и не закончил фразу.
- Остаться с тобой - да, я хочу, - ответил Мартин и взглянул ему прямо в глаза впервые за все время в этом доме, и взгляд его был пронзительным, и лицо было бледным.
- Нет, Мартин, я собираюсь покинуть это место, - тихо и мягко ответил А.
- Тогда я пойду с тобой. Ты подождешь, пока я допью? Ты не возражаешь?
- Ты правда думаешь, что если я задержусь здесь еще на какое-то время, то мне захочется принять участие? Ты действительно так думаешь? - с улыбкой спросил его художник.
- Значит, в этой картине, - и он обвел глазами людей, - ты не видишь ничего привлекательного? Вообще ничего?
- Я согласен с тем, что в ней есть даже некоторая красота, - сказал А. и, поднявшись на ноги, встал спиной к начинающейся оргии. - Знаешь, у Пикассо есть цикл гравюр, который называется Искушение. Там есть, например, рисунок, где изображена толпа совокупляющихся существ, напоминающих людей, но только, к примеру, у них огромные длинные члены, которые пронизывают эту толпу насквозь…
Услышав смех Мартина, А. довольно улыбнулся и продолжал:
- В искусстве вообще часто встречаются эротические сюжеты. В древнем искусстве. В различных культурах. Начиная с эпохи Возрождения опять эта тема стала востребованной среди художников. Просто до импрессионистов они обычно давали своим персонажам мифические имена. К примеру, называя обнаженных молодых мужчин фавнами, добавляя им рожки, копыта и маленькие хвосты. Или вкладывали в картину скрытый сексуальный смысл, когда, к примеру, милая старушка на самом деле - сводница, предлагающая продать мужчине молодую девушку. Художники не всегда пишут картины только ради красоты, иногда они хотят еще и обвинить человечество за что-либо. Рисуют насилие, инцест, мертвые тела…
Мартин усмехнулся, глядя в спокойные глаза стоявшего над ним А. и, вставая с подоконника, сказал:
- Let’s go…
Они направились к выходу, и А. мельком взглянул на все и сразу заметил хозяйку оргии (по-видимому, она все это время наблюдала за ними, сидя на диване в компании брата, двух веселых девушек и молодого человека, который выглядел так, будто находится на грани потери сознания) - Элизабет встретилась с ним глазами и в них он увидел неверие в то, что они действительно уходят, нежелание верить в это, она вскочила и бросилась к ним, преграждая путь:
- Куда же вы? Как же так? - говорила она, схватив А. за руку, заглядывая ему в глаза своими холодными светло-синими глазами, а губы ее дрожали обиженно, капризно и зло. - I really want to see you again! Is it possible? Will you come again? Мартин, пообещай что приведешь его снова!
- Go fuck yourself! - сказал ей Мартин.
- Элизабет, - сказал ей А., - Можно мне узнать, сколько вам лет?
- Сколько мне лет? - удивилась она, по-прежнему не выпуская его руку из своих, - Мне двадцать два.
- Я бы написал вас вместе с одной из служанок, - сказал он.
- О да, я хочу! - воскликнула она, изменившись в лице и глаза ее засияли радостью и в них даже появилась мечтательность, - Я хочу! This is fucking great! Мартин, я прощаю тебе все, за то что ты привел его ко мне! Прощаю - все!!!
Мартин ничего ей не ответил и даже не взглянул на нее.
- Я возьму у Мартина номер телефона, - сказал А. и с вежливой улыбкой оторвал ее руку, сделал шаг в сторону красной портьеры. Мартин, мрачный как ночь, тоже направился к выходу.
Элизабет бросила им вслед:
- Только это нечестно, что вы уходите, мальчики! Хотите быть только вдвоем!? Ну и пожалуйста!!! Это только вначале! Потом все равно придете оба и друг на друга смотреть не захотите!
После того как служанка подала им обувь, и они сели рядом на обтянутую красным бархатом скамью, чтобы обуться, Мартин спросил его:
- Ты серьезно говорил про ее портрет?
- Да, - ответил А., - Вместе со служанкой.
Когда они спустились вниз, оказавшись среди вечно празднующих, и вдохнули вечерний воздух Сохо, закурили косяк, направляясь на запад по Принс Стрит, Мартин сказал:
- Она сумасшедшая. Тебе нельзя с ней иметь дело.
- Почему? - улыбнулся А. - Ты за меня волнуешься?
- Я серьезно. Она подсыпет тебе смертельного яда в чай и ты очнешься другим человеком. В еду или в напитки. Или в косяк. Или еще как-нибудь.
- Спасибо за предупреждение. Я запомню это и не буду принимать от нее ничего.
- Я жалею, что привел тебя туда! - вдруг с горечью произнес Мартин.
- Все же я не невинная девушка, которая не знает ничего о наркотиках, - сказал А.
- Я оскорбил тебя тем, что привел туда? - спросил Мартин, с грустью в потемневшей зелени глаз, - Как глупую сумасшедшую девственницу? Некоторые приводят таких, и за счет них все и держится. Смысл в том, чтобы привести того, кто никогда раньше не участвовал. Она сразу поняла, что ты никогда не участвовал…
- И не собираюсь. Ни с тобой, ни без тебя. И я очень ценю, что ты предупредил меня о том, что в тех сладостях находятся наркотики. Я хотел съесть кусок шоколадного торта.
- Значит, ты не обижен на меня? - спросил Мартин, с надеждой и волнением заглянув в его глаза.
- Нет, нисколько, - улыбнулся А., - Но сейчас думаю поехать домой. Увидимся завтра.
Он уже хотел поднять руку, чтобы поймать такси, но из-за того, что Мартин выглядел таким несчастным и одиноким, он сказал:
- Хочешь поехать со мной?
- И провести эту ночь с тобой и твоей девушкой? - усмехнулся Мартин, - Нет, спасибо. Я вернусь туда.
И он кивнул в направлении дома, который они покинули.
- Как хочешь, - сказал портретист.
Мартин с улыбкой опустил глаза, потом опять поднял их на А. и там не было ни печали, ни радости, а только невинная красота, и, заметив проезжавший мимо пустой кэб, сделал ему знак рукой остановиться.
- До завтра, - сказал он.
И, сев в такси, А. поехал домой. Его печалила мысль, что Мартин сейчас вернется в ту квартиру. Но он спрашивал себя: почему меня это так волнует? ведь это его жизнь! и глупо было бы пытаться изменить Мартина! но почему это так волнует меня? не стоит об этом думать…
Уже подъезжая к дому, он вспомнил, что сегодня его непременно ждет скандальная сцена с Анной.
Когда он вошел в квартиру, она лежала на диване и читала что-то на айпаде. Радостно и удивленно взглянула на него и воскликнула:
- Это так хорошо, что ты пришел! Я была уверена, ты придешь опять только утром, хоть я тебя и просила!.. Хочешь есть?
- Нет, я ел недавно. Я не хочу, - ответил он, - И ужасно устал.
- Хочешь я наберу воду в ванну? - предложила она.
- Да, спасибо, - сказал А.
Когда он уже лежал в ванне, то крикнул ей, чтобы она включила музыку, и потребовал Ника Кейва, и чтобы первой зазвучала песня Fifteen Feet Of Pure White Snow.
Подписывайтесь на мой канал и читайте все главы бесплатно!