Продолжение главы Песня сатиров
Выйдя из ванной комнаты, одетый в домашнюю одежду, А. нашел свою девушку в гостиной за столом, где был чай и ваза с различным покупным печеньем. Пока они пили чай, то говорили о том, что, может быть, он иногда готов есть мясо, и о других незначительных вещах, которыми ведала Анна. Она рассказала ему, как провела день, но он слушал невнимательно.
Потом он вышел на террасу, чтобы покурить косяк. Ему было слышно оттуда, как веселится весь город, весь вибрирует, пульсирует, но ему совсем не хотелось присоединиться к этой толпе. Он хотел сейчас быть нигде иначе, кроме как у себя дома. Он подумал о том, что давно не читал книг и не смотрел фильмов.
Вдруг музыка прекратилась, и через несколько секунд на террасу вышла Анна и, глядя на него настороженными темными глазами, сказала:
- Ничего, что я выключила?
- Ничего, - ответил он.
- Пойдешь со мной? - спросила она, впившись в него взглядом.
Он оглядел ее всю с ног до головы и ответил:
- Нет… я не пойду…
- Ты говоришь одно, а думаешь о другом, - с уверенностью, но очень тихим голосом сказала Анна и осторожно шагнула к нему.
Она выхватила из его рук остатки косяка, выбросила вниз с террасы, попыталась поцеловать его, но А. отстранился от нее. И сделал шаг в сторону, избавляясь от ее объятий.
- Ты был сегодня с женщиной! - крикнула она исступленно, будто только что ей открылась истина.
Ничего не отвечая., А. вышел с террасы обратно в гостиную, а она побежала за ним.
- Просто скажи мне, что это правда! - кричала она, - Вот и все!
- Я провел все свое время с Мартином сегодня, - с неудовольствием, не рассчитывая, что она ему поверит, сказал А., ложась на диван.
- Все вы просто одинаковые! - продолжала кричать Анна, - Почему просто не сказать правду?! Почему?! Я точно знаю, что ты был с женщиной! Да и любая бы на моем месте поняла! Просто скажи мне - это все что я хочу!.. Почему тебе так хочется казаться хорошим человеком?! Для тебя это так важно?!
- Мне не хочется казаться ни хорошим человеком, ни каким-то особенным злодеем, - ответил А., - Я художник! Сейчас я пишу мужской портрет. Но сегодня мне встретилась модель для женского, и я займусь этим после Мартина.
- Ты был с ней в мастерской сегодня! - с уверенностью сказала Анна, - И знаешь, самое обидное - это то, что я убиралась в мастерской перед ее приходом!..
Сказав это, Анна ушла в спальню и закрыла дверь. Через некоторое время он направился в ванную за кокаином, для этого ему пришлось пройти через спальню, и он увидел, что Анна лежит на постели, отвернувшись лицом к окну. После кокаина он взял лист бумаги и карандаш и стал зарисовывать стол, за которым они пили чай, потом еще около часа провел на террасе, и, дождавшись рассвета, отправился спать. Анна выглядела спящей, когда он ложился рядом, но ему показалось, что она все же не спит.
Когда он проснулся, яркое солнце освещало комнату и он услышал голос Анны, разговаривавшей с кем-то по телефону по поводу доставки чего-то. Он встал и прошел в ванную, а когда вышел из душа, она стояла перед ним, одетая в зеленое в белый горошек с круглым вырезом платье без рукавов.
- Я хочу поговорить, - сказала она.
- Мы не будем завтракать и пить кофе? - спросил он.
- Мы будем… - ответила она нерешительно и вышла в кухню, - У меня почти все готово.
Но во время завтрака, который был вкусным и простым, она так ничего и не сказала, и только потом, когда уже унесла грязную посуду с террасы, все же решилась и начала:
- Я знаю, что вела себя неправильно… И я хотела сказать, что ты совсем не такой, как все… как я вчера кричала…
- Спасибо, - с иронией улыбнулся А., - Но я не обратил внимания на твои слова.
- Все равно… Мне хотелось тебе сказать… И я больше не буду устраивать истерику, я обещаю!.. Ты ведь хочешь, чтобы я осталась?! Пожалуйста, скажи мне!
- Конечно, я хочу чтобы ты осталась, - спокойно ответил А., - Ты можешь не беспокоиться - можешь говорить мне все, что хочешь, я тебя все равно не выгоню.
И он стал собираться, чтобы идти в мастерскую. Когда уже надел свои синие конверсы, Анна сказала, приблизившись к нему вплотную:
- Поцелуй меня - и я буду знать, что мы помирились…
- Ты делаешь только хуже, Аня… Посмотри на это по-другому, - сказал ей А. и вышел из квартиры.
И ему не было жаль Анну. Он шел по раскаленной солнцем улице Манхэттена и не чувствовал к ней жалости. Настроение у него было отвратительное. Когда молодая девушка спросила у него дорогу к метро, он даже не взглянул на нее, но машинально ответил. До заката солнца он сделал множество дел, вызвал Силки и принял от него наркотики, пообедал в Пуэрториканском ресторанчике на авеню Си и прогулялся по пустынному и прохладному в сравнении с остальным даунтауном Алфавитному городку, забрел в большой Сад с высокими старыми ивами, купил старую фарфоровую вазу, а когда вернулся в мастерскую, скурил косяк, лежа на диване в свете солнца, и опять не удержался и заснул на закате, хоть перед этим и думал о том, что всеми силами нужно избежать этого.
Его разбудило прикосновение. Кто-то прикоснулся к его ноге, чуть выше колена. И, открыв глаза, во мраке только что спустившихся сумерек он увидел склонившегося над ним Мартина.
- Я испугал тебя? - спросил он холодным чужим голосом.
- Почему я не закрываю двери?! - сказал А., садясь на диване, - Но я даже привык к тому, что ты будишь меня в темноте… Включишь свет?
- Давай еще немного побудем в темноте, - попросил Мартин, но голос его звучал скорее повелительно., и прибавил, - Что тебе снилось?
- Я не могу вспомнить свой сон, - ответил он, опять положив голову на подушку. - Вернее, мне иногда кажется, что мне ничего не снилось, я просто лежал в темноте, как сейчас. Что снилось сегодня тебе?
- Мне? - послышался голос из мрака (Мартин ходил по комнате), - Мне снился ты. Как в прошлую ночь. Вернее день. Я вижу тебя во сне так реалистично. Но не могу рассказать тебе, что я вижу.
- Может, ты все-таки включишь свет? - попросил А.
Вспыхнуло электричество, озарив золотым светом всю комнату, прекрасное лицо молодого натурщика и его волосы, и особенно грустными показались глаза, и одет сегодня он был снова во все черное - черные джинсы и черную футболку, полностью черные кеды.
- Скрутить тебе косяк? - предложил он.
- О да! - очень обрадовался А., - Кокаин в верхнем ящике…
Найдя приличных размеров новый пакет, набитый кокаином, Мартин засмеялся и сказал, что они могут выйти на Сэйнт Маркс и угощать всех прохожих, и все равно кокаин у них не скоро кончится.
- Хочешь забрать себе часть? - предложил А., присоединившись к Мартину, который сидел в кресле за столом, на котором разложил наркотики.
- У меня есть свой, - ответил он, - Это ты из-за вчерашнего? Я туда не из-за кокаина хожу.
- Я не имел в виду, - сказал А.
- Кстати, я вернулся туда вчера, - произнес Мартин с раздраженным высокомерием, взглянув прямо в глаза художнику пронзительными глазами, - И провел у них все это время. И от них приехал к тебе.
А. занюхал свою порцию и сразу же почувствовал себя совершенно проснувшимся и полным сил.
- Как твои дела? - спросил Мартин, - Как там твоя герлфренд? Ты занимался с ней сексом прошлой ночью или нет?
- Нет, - ответил А., - Лучше бы ты не напоминал мне. На мой взгляд - это ужасно неестественно, когда женщина пристает к мужчине.
Мартин усмехнулся и сказал:
- Я думал, тебе польстило то, как заинтересовалась тобой Элизабет.
- Никогда не занимался сексом с женщиной, которая сама подошла ко мне знакомиться.
- Как много женщин было в твоей жизни?
- Нет, Мартин, давай поговорим о чем-угодно, только не об этом.
- Элизабет умоляла меня дать ей твой номер телефона, или тебе - ее. Но я не хочу этого делать.
- Я помню адрес дома, - сказал А., - Не стоит за меня волноваться. Элизабет - молодая и очень избалованная девушка, которой кажется, что она может получить все, что ей вздумается. И это не опасно.
- Но она готова получить это любой ценой, - сказал Мартин, - Даже ценой твоей смерти.
- Я не хочу думать о ней. Подумаю обо всем этом, если все же соберусь писать ее портрет. Но сейчас я занят твоим портретом, и тобой. Так что давай о ней забудем.
Когда А. говорил это., к щекам швейцарца прилила краска, цвет его губ тоже стал ярче, он протянул художнику завернутый косяк.
- Ты точно не злишься на меня за вчерашнее? - спросил он после паузы, внимательно и с нескрываемым удовольствием разглядывая лицо А.
- Нет, - улыбнулся он, - Разве можно за это злиться? Это похоже на поступок ребенка…
- Ребенка? - переспросил с веселой улыбкой Мартин, - Наверное…
Но в следующую секунду улыбка его омрачилась, и подняв на него свои наполненные зеленой печалью глаза, он сказал:
- Но я разрушил множество человеческих жизней…
- Только мы сами можем причинить себе вред.
- Значит, каждый раз, разрушая чью-то жизнь, я разрушал сам себя? - меланхолично, но с особенной холодностью в голосе, предположил Мартин.
- Так получается, - согласился художник.
- Знаешь, почему меня так ценит Элизабет?! - откинув голову на спинку розового кресла, спросил он, - Потому что без меня у них ничего не получится. Это я придумал проводить оргию раз в неделю, и все правила. Раньше мне это нравилось. Я провел всю зиму вместе с Джейми и Элизабет. И мне нравилось приводить туда именно тех, кто никогда в этом не участвовал. Не важно - женщин или мужчин. У нас простые правила - любой может уйти. Но почти никто не уходит. Девушки иногда хотят уйти, когда понимают, что я привел их на оргию. Но тогда я рассказываю им о существовании второго правила - пока ты остаешься в одежде, то никто не прикоснется к тебе. И тогда они соглашаются остаться еще на какое-то время. И с удовольствием смотрят. И смеются. Когда начинает действовать наркотик, который тайно попал в них через напитки или сладости, то снять с них одежду очень просто. Они сами это делают. Знаешь, я даже любил делать такую вещь - когда мне попадалась подходящая девушка, я приглашал ее на дэйт, и говорил с ней о жизни, а в следующий раз вел ее к Элизабет…
- Жестоко, - с усмешкой выговорил А.
- Тебе кажется? - улыбнулся Мартин. - Но это было бы ничто, если бы не серьезные наркотики, которые обитают в ее доме. Это я познакомил Элизабет и Джейми с героином. Вчера - это была не героиновая вечеринка. Героин они принимают в узком кругу. И я давно мог бы затянуть в этот мир и тебя. Мог бы свернуть тебе косяк с героином, и на этом твоя история бы закончилась.
- Я могу только поблагодарить тебя за то, что ты этого не сделал, - легко, как будто все это шутки, сказал А. (хоть и понимал всю серьезность темы, и догадался сейчас, что в то утро, когда он нашел Мартина лежащего в цветах и без сознания, Мартин был под героином).
- По тебе сразу видно, что ты никогда не принимал героин, - продолжал Мартин, - Мне одного взгляда достаточно, чтобы понять это. Я сразу узнаю это в людях. По глазам. У того, кто пробовал хоть раз, навсегда меняются глаза. Это нельзя объяснить тому, кто этого не видит.
- Не принимай больше, - спокойно произнес эти слова А., делая кокаиновые дорожки, все так же - как будто они говорят о чем-то незначительном.
- Почему? - вдруг звонко воскликнул и засмеялся Мартин. - Ведь я мечтаю о смерти. Я пытаюсь отыскать ее.
- Я предлагаю начать работать. Ты не против? Мы можем разговаривать, мне это не помешает.
Мартин с безразличным видом согласился. Когда он сел на свой подоконник, и А. уже занял свое место, то спросил, сколько дней им еще потребуется, и портретист ответил, что как минимум два дня, вернее, две ночи, включая эту. Но не увидел, как вздрогнул Мартин - не смотрел на него в этот момент.
А. стал работать, и, встречаясь глазами с натурщиком, думал о том, что каждый раз Мартин выглядит иначе. В его совсем молодом, мальчишеском лице сочеталась легкомысленная невинность и хитрая расчетливость, его ярко-красные губы выражали пресыщенность жизнью и неутолимую жажду наслаждений, презрение к людям и все случившиеся с ним по их вине несчастья, и в его глазах была мечта о смерти, невыразимое одиночество, недовольство, надменная холодность, нетерпение и тайна. Но сегодня он выглядел особенно мрачным и высокомерным. И казалось, что это юное прекрасное создание лишь выглядит таким юным, а на самом деле живет на этой земле слишком давно и страдает от своего бессмертия.
- Я думаю о тебе все время… - сказал Мартин холодным задумчивым голосом.
А. взглянул на него, но ничего не ответил. Мартин усмехнулся и продолжал:
- All my fucking time. Ты можешь в это поверить?.. Я не могу ни на секунду забыть о тебе, с тех пор как проснулся в твоем доме… Это меня по-настоящему мучает. Мне даже наркотики стали безразличны.
А. продолжал работать, не откликаясь. Мартин с улыбкой наблюдал за ним некоторое время, после опять заговорил:
- Если ты и правда не можешь вообразить ничего между нами, то значит так мир наказывает меня за то, как я прожил свою жизнь. Но, знаешь, мне приятно то, что ты отказал своей девушке прошлой ночью. И не стал пытаться добиться той, которая встречается с твоим другом. И не хочешь говорить про Элизабет. Если бы ты променял меня на кого-то другого, я бы никогда не простил тебе этого. Если ты не занимаешься сексом вообще ни с кем, то значит принадлежишь только мне. Вернее, я принадлежу тебе. Ты слышишь меня?
- Да, - ответил А., - Твоя красота останется на портрете. Я принимаю твою жертву.
- Сделаем перерыв? - блеснув зеленью глаз, но с улыбкой, и оставаясь спокойным, предложил он.
А. молчал, сидя напротив Мартина: тот делал дорожки, потом закручивал косяк, иногда поднимая глаза на художника, и в уголках его губ скользила змеиная улыбка. Занюхав свою порцию после А., он раскурил косяк и протянул его, но отказался, когда А. протянул его ему обратно.
- Ты так смотришь на меня и ничего не говоришь, - сказал А. подозрительно, - что я начинаю бояться, что ты собираешься сделать или сказать то… что должно как-то поразить меня…
Мартин взглянул на него с азартом:
- Что, если я и правда внезапно сделаю с тобой то, что поразит тебя?..
Звонко и весело, как не знавший страдания ребенок, он засмеялся, затем провел рукой по золотым волосам, откинув их назад со лба, и на секунду показался совершенно счастливым.
- Я знаю, что то, как я веду себя - это глупо, - сказал он, улыбаясь, - Но мне нравится, как ты реагируешь.
- Ты не мог бы сходить в дели и купить мне кока-колы? - сказал А., с обычным спокойствием в почти бесцветных глазах.
- Сходить за кока-колой? - переспросил он, не отрываясь от глаз художника, а затем резко встал и ответил, - Все, что ты хочешь. Больше ничего?
- Больше ничего, - ответил А., тоже вставая с кресла, и, заглянув ему в глаза, прибавил, - Ты сейчас уйдешь, а я буду думать, как мне быть с тобой.
- Тут не о чем думать. Но ты ведь не выгонишь меня, пока картина не кончена? Правильно?
Он усмехнулся и направился к двери.
Он был прав, и, приняв позу мыслителя в кресле, А. вскоре пришел к выводу, что от него ничего совершенно не зависит. Он вздрогнул, когда дверь открылась и он увидел на пороге своего натурщика, чьи волосы светились золотым огнем, и глаза мерцали как у хищной птицы, которая живет по ночам.
- Налить тебе в стакан? - спросил Мартин, демонстрируя ярко-красную банку кока-колы в руке.
- Я налью, - сказал А., направляясь к барной стойке, - Я себе сделаю с ромом и со льдом. Тебе сделать?
- Нет, я не хочу, - с пренебрежением в голосе отказался он.
Пока А. занимался своим напитком, Мартин расхаживал по мастерской, между кирпичными колоннами, между столами, мимо зеркала - и заглянул туда с удовольствием, а потом еще раз.
А. вернулся к столу и сделал им еще по две дорожки и сказал:
- Ты читал Дориана Грея?
- Нет, - ответил он, тоже сев в кресло, и принял свой наркотик.
- И не слышал?
- Возможно, - с безразличием он пожал плечами.
- Это очень необычный роман, философский, его написал Оскар Уайльд… - начал А.
- Мне не интересно, - оборвал его Мартин.
- Как хочешь, - с улыбкой сказал художник, - Будем работать?
Вместо ответа Мартин молча вернулся на подоконник. Первое время после того, как А. взял в руки кисть, натурщик смотрел на него с полуулыбкой, но постепенно она исчезла, и линия губ выпрямилась в надменную линию, в глазах появилось то страшно-мрачное выражение, которое делало его лицо еще прекраснее. Нетерпение было в его лице, становясь все отчетливей.
И вдруг он раздраженно и зло опрокинул ногой стоявший перед ним черный кофейный стол, и все что находилось на нем посыпалось на пол, и ваза с красными розами разбилась вдребезги, и красные розы рассыпались по полу.
А. только успел удивленно взглянуть на него, но ничего не успел сказать. Мартин, положив руки в карманы, решительно и быстро прошел по комнате к выходу и скрылся за дверью. И А. видел через окно, как он взбежал вверх по ступенькам и растворился в веселой плотной толпе.
Понимая, что бессмысленно бежать за ним, А. не стал этого делать и устало прислонился спиной к кирпичной колонне. Побег Мартина принес ему облегчение, но и тревожное чувство, которое с каждой секундой только усиливалось. Всю оставшуюся ночь А. занимался разными делами, но часто поглядывал на дверь - не вернется ли он… Он думал убрать следы разрушительного настроения Мартина, но красные розы так красиво лежали, что А. взял краски и белый холст и начал новую картину. Потом он навел порядок в мастерской, заказал и съел еду из мексиканского ресторана, сделал еще некоторые дела и, уже на исходе ночи, когда стихали крики на Сэйнт Маркс, лег на диван с косяком в руках, понимая, что Мартин решил провести эту ночь соответственно своему расположению духа.
Когда взошло солнце, А. отправился в душ, оставив дверь чуть приоткрытой, так как в ванной комнате не было окна, а когда, вытираясь большим белым полотенцем, вышел - увидел лежащего на его диване Мартина.
Он несколько секунд с бесхитростной улыбкой смотрел на А., оглядывая с ног до головы, и сказал:
- Неужели я увидел тебя обнаженным? Я не верю в это…
Он почти смеялся, провожая глазами героя, который, мрачно взглянув на своего ставшего к утру очень веселым натурщика, прошел в другой конец мастерской и, бросив полотенце на стул, надел синие джинсы и темно-красную футболку.
- Я принес нам завтрак!.. - сказал Мартин, продолжая лежать на диване, полностью расслабленный, свесив одну руку. - И еще я хочу услышать про Дориана Грея! Ты расскажешь мне?
А. молча отправился делать чай, потом они сели в кресла и стали есть бейглы с рыбой, которые принес Мартин, и А. долго пересказывал ему содержание романа, закончил такими словами:
- В одном письме Уайльд написал, что люди зря считают его лордом Генри. Он написал: лорд Генри - это тот, кем меня видят, Бэзил Ховард - тот, кто я есть на самом деле, а Дориан Грей - это тот, кем я хотел бы быть в некоторое время, возможно… И еще он говорил, что читатели сами выдумывают пороки для Дориана. Приписывают ему свои собственные пороки. В романе не упомянуто ничего, кроме употребления опиума. Но отсюда, конечно, вытекает остальное...
- А знаешь, что - самое привлекательное в по-настоящему сильных наркотиках?
- Что?
- То, что, принимая его, никогда не знаешь, вернешься ли ты в мир живых. Или нет… Но если бы ты сделал это и вернулся, то все равно вернулся бы другим. Но с тех пор, как я проснулся у тебя дома, когда ты нашел меня в цветах у твоего подъезда… мне не хочется принимать героин.
А. затушил косяк, ничего не сказав ему в ответ и избегнув прямого взгляда.
- Сейчас ты отправишься домой к своей герлфренд? - скривив нежно-красные губы, спросил Мартин.
- Да, и лягу спать, и буду ждать тебя завтра в то же время.
Мартин резко поднялся, прошел к окну, встал спиной к А. и стал глядеть туда - на цветущие зеленые кусты, нежащиеся в лучах утреннего, но уже жаркого солнца. Через несколько секунд он развернулся лицом к художнику и сказал:
- Давай проведем весь день вместе. Ты не пойдешь домой… Мы ведь можем делать все, что угодно, и у нас так много кокаина, что мы можем не спать хоть целую неделю…
Не получив сразу ответа, он подошел к А. и встал близко, у колонны, прислонившись к ней плечом, почти дотрагиваясь коленом до его колена, глядя на него сверху вниз волнительно.
- Нет, - сказал А., - Я думаю, мне следует поехать домой.
- Тебе следует поехать домой!.. - раздраженно повторил его слова Мартин, сделав акцент на слове “следует”. - Но я не хочу разделяться с тобой!
Взглянув на него с усталой улыбкой, А. встал, нашел свои синие конверсы, и стал обуваться. Мартин прошел к двери и встал около нее. Когда художник закрыл все окна, кроме одного, ведущего во двор, положил в карман сигареты и зажигалку, телефон, взял в руку шнурок с ключами, подошел к двери, Мартин слегка преградил ему путь и сказал:
- Давай поедем сейчас ко мне. Я прошу тебя. Я не хочу засыпать в одиночестве. И не хочу проводить время с кем-то другим. Я не хочу видеть никого, кроме тебя!.. Ты поедешь ко мне?..
- Нет, - с вечным спокойствием ответил А.
И они стояли так близко друг от друга, что впервые ему показалось, что между ними давно возникла связь мистического характера - когда один чувствует в точности то, что чувствует другой. И он ощутил то, что Мартин чувствовал - больше всего на свете он не хотел сейчас выпускать А. из мастерской и позволить ему уйти, и в его светящихся как листья на солнце глазах была бесполезная надежда и печальная красота обреченности. Он открыл дверь и вышел на улицу, и А. вслед за ним.
Они сели в одно такси и поехали сперва в Гринвич-Виллидж. Молча оба глядели в окна, разглядывая еще совсем пустой утренний Манхэттен, и Мартин сидел совсем рядом с А., прикасаясь коленом к его колену, и плечом к его плечу, но наш герой не стал отодвигаться от него, хоть и чувствовал, что ему следовало бы это сделать. Но он боялся этим движением нарушить хрупкую гармонию между ними. Когда такси подъехало к его дому и А. вышел из машины, Мартин сказал ему:
- Но я опять увижу тебя во сне сегодня. И поверь мне - ты тоже сегодня увидишь во сне меня…
А. лишь с улыбкой напомнил ему на прощание, что он может прийти раньше заката сегодня. И, взбегая по ступенькам, чувствовал на себе его взгляд.
Он чувствовал сильную усталость. Найдя Анну спящей, он тихо переоделся в пижамные штаны и тоненькую белую майку, но когда ложился рядом, то случайно задел ее и она проснулась. Произнося слова, смысл которых был в том, что она его очень ждала, Анна попыталась засунуть руки под его одежду, и ее прикосновения не были ему неприятны, но не пробудили в нем никакого желания, и он убрал ее руки, отвернулся и быстро заснул.
И когда она поняла, что он крепко спит, то свернулась клубочком под простыней - и тихо плакала. Пока тоже не погрузилась в сон.
И когда она проснулась (первой), то помнила отрывки видения, в котором она была ребенком - яркие разрезанные арбузы под солнцем, синее море и лица младших сестер, какими они были в том далеком сказочном детстве, когда она и не думала и не мечтала о жизни на Манхэттене и о карьере модели, а хотела лишь лежать под солнцем и грезить о том, что они будут есть сегодня на ужин.
И Анна отправилась за свежим хлебом и молоком, а потом готовила завтрак, вспоминая город своего детства и ту, которой она была когда-то.
Когда А. открыл глаза, чувствуя вкусный запах обжаренной на сливочном масле картошки, то отчетливо помнил свой сон, в котором Мартин явился ему, как и обещал. В этом сне он был так же пугающе-красив, как и в жизни, но одет совершенно иначе - его узкие бедра были завернуты в пеструю легкую ткань, расписанную цветами, почти достигавшую пола, а все остальное тело, освещенное ярким солнцем, было так красиво обнажено, и в каждом движении его мускулов, когда он спускался по широкой мраморной лестнице, в конце которой ждал его А., в каждом движении - была красота, от которой невозможно было отвести глаз. Но сон этот кончился прежде, чем Мартин ступил на последнюю ступеньку. И очнувшийся от сна художник понял, что совершенная красота его натурщика опасней невинной женственности Беатриче, потому что, в отличие от нее, Мартин знает свою разрушительную силу.
Он провел целых два часа вместе с Анной, и она не скандалила и не злилась, не начинала разговоров о сексе, а сказала по этому поводу только одно, сразу после завтрака:
- Я поняла… И больше не буду уговаривать тебя… Я буду просто этого ждать… Это ведь правильно решение?
Он согласился с ней, и она очень обрадовалась.
Придя в мастерскую, он стал грунтовать новые холсты. Он надеялся, что Мартин появится прежде, чем исчезнет свет солнца и решил ни в коем случае не ложиться спать. Но сегодня солнце так быстро угасало, что он не заметил, как спустились сумерки, а Мартина все не было. Он сидел в своем дворике и пил чай, вспоминая свой сон, который остался в его памяти чрезвычайно ярким, вернулся в комнату и стал рисовать графитным карандашом фигуру Марина из его сна. Он сделал множество рисунков, прежде чем услышал звук открывающейся двери и, оглянувшись, увидел его на пороге.
- Here I am… - сказал Марин.
- Это очень хорошо, - ответил А.
Они взглянули друг на друга, и Мартин, одетый в рубашку цвета пергамента, белые узкие брюки и светло-серые конверсы, медленно и грациозно прошел вглубь мастерской, к нему, и присел на подлокотник кресла, и на на его губах и в его глазах мерцала таинственная красота.
- Ты хоть секунду боялся того, что я не приду? - поинтересовался он.
- Какая у тебя может быть на это причина? - удивился художник.
Вместо ответа Марин встал и, подойдя к зеркалу, разглядывая внимательно и близко свое отражение, сказал:
- Я слышал, что Иисус говорил, что человек имеет право прощать грехи другому человеку, правда это или нет? - и оглянулся на А. с видом наивного любопытства
Еще более удивленно А. взглянул на него и ответил:
- Да, это правда.
- И любой может прощать?! - вдруг с необычайной серьезностью спросил он.
А. не знал, что же ответить, и сказал:
- Я могу только рассказать тебе, как это было. Он гостил у каких-то людей, и там собралось много народа, так что весь дом был заполнен, и даже окружен. Люди слышали, что этот странствующий волшебник исцеляет больных и все, кто мучился от болезней, пытались пробраться к нему, а какие-то люди забрались на крышу, разобрали ее и спустили вниз своего больного, лежавшего на постели. Увидев это, Иисус сказал ему: прощаются тебе грехи твои. И некоторые присутствовавшие были возмущены этими словами, следуя логике - никто не может прощать грехи, кроме Бога. И он сказал им: что легче - сказать человеку прощаются тебе грехи твои или встань, возьми постель свою и иди, но что бы вы знали, что сын человеческий имеет власть прощать грехи… И он сказал больному: встань, возьми постель свою и иди.
- Интересная история, - сказал Мартин вальяжно. - Значит все не так просто, как мне думалось…
А. сделал ему жест рукой, приглашающий к столу, где он уже выстроил им по две дорожки.
- Будем работать?
- Конечно, - ответил Марин с улыбкой, но глаза его были мрачны, как ночная зелень кустов на картине.
Под звуки пятничного веселья на улице А. сосредоточенно работал, и его натурщик вел себя идеально - он застыл на подоконнике, беспрерывно глядя на А., ловя глазами каждое его движения, изучая его черты. И когда художник не мог этого видеть - в эти секунды Мартин смотрел на него с восхищением и особенной печалью в змеиных глазах.
После первого краткого перерыва они снова возвратились на свои места, и А. был очень доволен тем, что все идет так хорошо, и портрет нравился ему все больше, и он полностью погрузился в него, забыв обо всем. Он не смог бы назвать вам своего имени, если б вдруг ему нужно было это сделать - так он был захвачен красотой этого портрета.
Он работал над ним всю ночь, а перед рассветом вдруг услышал холодный голос Мартина:
- Я не хочу, чтобы это происходило в реальности…
Когда А. услышал начало фразы, то кисточка в его руке непроизвольно дернулась, затем она упала на пол.
- Не говори…
- И мне кажется - это так никогда и не случится…
- Это несомненно к лучшему, - единственное, что он нашел сказать.
Они смотрели друг на друга: Марин - холодно и мрачно, но особенно ярко горели в электрическом свете его красные губы, а портретист глядел на него растерянно и после секундной паузы неуверенно сказал:
- Думаю, что на сегодня все…
Мартин не двигался с места и так мрачен был его взгляд. Он произнес:
- Я для тебя ничего не значу, верно?- махнул рукой с изяществом Мартин, с тоской прислонившись головой к кирпичной стене, сев на окне боком, покачивая одной ногой, и глядя на своего художника. - На моем месте мог бы быть другой натурщик. Давай выключим свет. Солнце уже встает и птицы поют…
- Еще слишком темно, - не согласился с ним А., - Иди сюда.
Мартин послушно и с удовольствием отправился к нему принимать кокаин, а после, не дождавшись пока А. завернет косяк, зажег сигарету, и, прищурившись, стал как-то особенно внимательно разглядывать его лицо, так что А. почувствовал это повышенное внимание и сказал:
- Где ты сегодня спал?
- Почему ты спрашиваешь? - удивленно поднял золотистые брови он.
- Без причины.
- После того, как ты вышел из машины, я сказал водителю везти меня в Музей Современного Искусства, но он был еще закрыт и мне пришлось подождать, но если у меня есть кокаин, то я не знаю усталости, и я дождался. Хотел посмотреть картины других художников. Знаменитых художников. Чтобы сравнить с твоими. И мне понравилось кое-что. Но твои картины мне нравятся больше. После я дошел до дома пешком и заснул с мыслью, что мне приснится сон о тебе, как это уже было, и это опять случилось со мной, представляешь? - он говорил это и улыбался, хитро поглядывая.
Ничего не говоря в ответ, А. встал и взял с большого стола, стоявшего в центре комнаты, листки с рисунками, которые он сделал накануне его прихода и протянул ему.
- Что это? - удивился он, а когда взглянул, то тихо со вздохом воскликнул, - Как красиво!
Затем поднял на него светящиеся зеленью, пронизанной солнцем, глаза и добавил радостно:
- Это я?..
- Конечно, - улыбнулся А., - Так ты выглядел в моем сне. Но ткань была цветная, очень яркая…
Мартин еще некоторое время разглядывал рисунки, а потом отложил их в сторону и попросил А. сделать ему еще пару дорожек. После них он снял зеленую рубашку, вернулся в кресло и подогнул под себя босые ноги.
- Знаешь что, - сказал он, принимая косяк из рук художника, и глаза его зажглись, - Я мог бы поселился у тебя дома. Если бы только захотел. Видишь, я все обдумал на много дней вперед. Я бы вышвырнул твою гирлфриенд, вернее, она бы сама убежала. Ты понимаешь, что я легко мог бы устроить все это?
Он смотрел на героя с грустью и отчаянием, и ни в его лице, ни в его голосе не было ни самодовольства, ни высокомерия. И художнику показалось, что в глазах его поблескивают слезы, отчего смотреть на него сделалось невыносимо.
- Мартин, ты хочешь, чтобы я признал это? - спросил он.
- Да ты совсем ничего не понимаешь! - крикнул он, - Я мог бы сделать с тобой все, что захочу! Но знаешь, почему я не сделал этого до сих пор?!.. Я ведь знаю, что могу сделать это в любой момент. Я могу сделать это сейчас.
Последовала пауза.
- Думаю только о тебе, вижу тебя во сне каждый раз, - продолжил говорить Мартин, - сплю в твоей одежде… Я мог бы получить тебя. Навсегда. Пусть ты бы и начал изменять мне со временем, а я - тебе. Но я не хочу этой жизни, я хочу, чтобы ты не мог жить без меня. Так же, как я не хочу жить без тебя. Ты знаешь эти слова? And if a double-decker bus... crashes into us...to die by your side... Is such a heavenly way to die... and if a ten-ton truck... kills the both of us... to die by your side... well, the pleasure... the privilege is mine…
- Но я не хочу умирать - пока еще, - твердо и мрачно ответил художник, который все это время внимательно слушал его, оставаясь внешне спокойным.
Но слова Мартина произвели на него сильнейшее впечатление, и стали для него неожиданностью. Только сейчас он понял, как плохо понимал мотивы его поступков, как сильно он ошибся изначально, позволив себе писать его портрет.
Мартин хочет получить от меня не меньше, чем жизнь, - пронеслась в его голове мысль. Но так прекрасно было его лицо, так красиво и искренне звучал его голос, таким понятным и простым было его несчастье, что А. позавидовал его возможности чувствовать такую всепоглощающую страсть. И все же он был полностью уверен в том, что чувства Мартина лишь мимолетны, они существуют только здесь и сейчас, а когда работа будет окончена, они покинут его и останутся на портрете.
- Ты не веришь мне? - как будто прочтя его мысли, спокойно улыбнулся Мартин, затем взглянул в сторону окон во дворик, - Сейчас можно выключить свет? Солнце всходит.
А. выключил лампу, и мастерская наполнилась предрассветной мистической мглой, в окнах виднелся зеленеющий с востока край неба, и туман клубился над источающими сильный аромат кустами, покрытыми росой. И пение птиц слышалось оттуда, и тишина, состоящая из тысячи звуков. И в этом утреннем полумраке Мартин казался совершенным существом.
- Ты разрешишь мне остаться здесь, в мастерской сегодня? - глядя на А. со спокойной пронзительностью, попросил он, - Это очень важно для меня, пожалуйста. Я не хочу засыпать опять в той квартире один, здесь мне будет казаться, что я не один, а вместе с тобой. Потому что здесь все принадлежит тебе. И мне приснится самый красивый сон о тебе…
Он улыбнулся, и глаза его блеснули сквозь утреннюю мглу каким-то новым оттенком - в них было как-будто смирение с тем, что А. поедет сейчас домой и не останется с ним, и вообще - не останется с ним.
- Конечно, ты можешь остаться, если хочешь, - без тени недовольства ответил А. - Я приду еще до заката… И мы закончим картину в этот раз…
Он не мог решится, произносить ли последние слова, но произнес. Мартин, к его удивление, даже не повел своей золотистой бровью, он как будто вообще не слышал этих слов, и смотрел в окно на зеленый край неба, но когда перевел взгляд на своего художника, то сказал:
- Я и сам знаю, что она почти завершена. Я ведь слежу за твоими движениями. Мне кажется, я даже слышу… как бьется твое сердце… - тихо произнес он.
А. отвел от него взгляд и протянул руки к кокаину, чтобы делать дорожки, но Мартин остановил его, сказав что хочет сделать сам, а когда А. принял свое, Мартин сказал, сидя на полу у стола с грациозностью гибкого животного:
- Я никогда не думал, что это возможно. Ничего не хотеть, кроме одно - быть рядом с другим человеком. Но я для тебя только один из множества людей, которых ты написал и напишешь. Я для тебя - как цветок в саду, один из многих. Есть ведь красивые люди в этом мире и кроме меня. Но ты для меня - как целый сад. Как райский сад, где нет времени.
- Это очень красиво сказано, - произнес А., не глядя на Мартина (устремив взгляд к беспорядку на столе), который не отрывал глаз от него, - Но я не хочу, чтобы ты продолжал говорить.
Он поднял на своего натурщика глаза и не увидел в его лице ничего, кроме спокойной красоты.
- Мы не будем завтракать вместе? - спросил Мартин, - Ты хочешь уйти прямо сейчас?
- Да, - радуясь тому, что Мартин сам это озвучил, ответил А. и устало поднялся на ноги, - Но я пойду пешком и буду думать о тебе. Это уж точно…
- Неужели это расстраивает тебя? Мои чуства к тебе… - с улыбкой глядел на него Мартин, все еще сидя на полу.
- Тебя может застать здесь Анна, - сказал А., собирая вещи чтобы уходить. - Я имею в виду войти неожиданно. Она может прийти убираться без моего ведома. У нее тоже есть ключ. Вот ключ для тебя, если захочешь выйти.
- Зачем ты говоришь мне это? - засмеялся Мартин, - Скажи ей, что я здесь, и чтобы она не приходила. Ты ведь к ней идешь.
- Да, я так и сделаю, - ответил художник.
- Ты стал говорить это, чтобы не отвечать на мой вопрос, - улыбнулся Мартин, и с довольным видом скрестил руки на груди, прислонившись спиной к основанию розового кресла.
- Меня расстраивает то, что… ни я не могу помочь тебе, ни ты мне, ни кто-либо кому бы то ни было, - ответил А.
- Но если я буду любить тебя, разве не простятся тебе все твои грехи?
А. взглянул на него и увидел злую улыбку.
- Увидимся вечером, - сказал А., собираясь открыть дверь и выйти на улицу.
- Подожди одну секунду, - крикнул весело Мартин и, красиво поднявшись на ноги одним движением, не опираясь руками ни обо что, он, ступая босыми ногами по деревянному полу, подошел к А. и сказал:
- Я посмотрю, как ты будешь идти по улице… И еще…
Он открыл дверь и пропустил А., чтобы он вышел, вышел следом за ним, ступая босыми ногами по каменным гладким ступенькам, и сказал тихо, оглядывая пустую залитую первым солнцем улицу, заросшую ветвистыми, покрытыми сережками деревьями, усыпанную мусором и райски-прекрасную:
- Если бы ты мог знать, какие сны мне снятся из-за тебя. И мне так нравится думать, что ты нашел меня в цветах у твоего дома. Однажды я очнулся в незнакомом месте и сразу понял, увидев тебя, что наконец-то меня забросило именно в тот мир, о котором я мечтал.
- Увидимся вечером, - грустно взглянув на него, сказал А. и сделал шаг, затем второй и - не слишком быстро, но и совсем не медленно - стал удаляться.
Признание Мартина поразило его так сильно, что он не мог думать ни о чем другом. Ведь действительно, - рассуждал он, пересекая Манхэттен, - я не смог пройти мимо него из-за той красоты, которую увидел. Каким чувствительным и необычным оказался этот молодой человек… и как сильно привязался к нему. Он понял, что и сам привязался к нему и не хотел бы расставаться. Он думал о том, что Мартину необходимо изменить образ жизни. И что он так восприимчив к искусству, что мог бы заниматься чем угодно. И с его яркой утонченной внешностью можно сделать блестящую карьеру. Он думал о том, что после окончания работы над картиной, нужно отправиться к нему домой и выяснить, как он живет. Он с надеждой думал о том, что теоретически Анна могла бы подружиться с Мартином. Необходимо быть частью его жизни. И тогда Мартин поймет, что не безразличен ему, и вообще взглянет на жизнь по-другому, и поймет, что не хочет умирать, что существует искусство - ключ к вечному забвению, к бесконечному созданию копий своей души.
Он думал о том, что нужно сходить с ним в Метрополитен и показать скульптуру Модильяни. Восторженно вспоминал то, каким он увидел его во сне, и помнил отчетливо узор его шелковой полупрозрачной юбки. Он понял, что предпочел бы писать опять Мартина, а вовсе не ту Элизабет, о которой он совсем забыл. Забыл он и о Беатриче.
Ложась в постель, он услышал сонные слова Анны:
- Ты пришел?.. Как работа?
- Завтра закончу. Вернее, сегодня, - сказал он.
Она поцеловала его в плечо и отвернулась, и он заснул с мыслью о том, как это прекрасно, что она больше не пытается ничего добиться от него.
И приснился ему темный храм, куда солнце попадало только через маленькие квадратные окна где-то высоко под потолком. И множество разноцветных кошек глядели на него зелено-желтыми глазами со своих постаментов, кокетливо и плавно проходили они иногда по нишам в стенах, украшенных барельефами, которые А. не смог разглядеть. Он прошел по коридору сквозь полумрак, но тут же увидел свет впереди и прорезь арки, откуда сильным потоком несся полуденный свет, разрезая рыжеватый каменный пол золотой полосой. И он понял, что это выход из храма, и оглянулся, чтобы увидеть глаза кошек, и его захватило горькое чувство от того, что он вынужден покинуть это прекрасное место, и, войдя в поток света, проснулся.
В квартире стояла тишина. Через секунду он различил низкое жужжание какого-то насекомого, он открыл глаза и увидел, как большой шмель сделал над ним круг и унесся в открытое окно.
Анны не было дома, и на холодильнике он нашел записку, в которой, помимо прочего, сообщалось о том, что она зайдет в мастерскую и оставит для него в холодильнике кое-что.
Он съел приготовленный для него завтрак, принял кокаина, сходил в душ, выкурил два косяка на террасе и направился в мастерскую. Он завернул в книжный магазин на Бродвее, где купил для Мартина Портрет Дориана Грея.
К мастерской он подъехал на такси.
Дверь легко открылась, когда он повернул ручку и он увидел в лучах яркого солнца в розовом кресле обнаженную золотоволосую фигуру с книгой в руках. Мартин повернул драгоценную голову в его сторону и глаза его засветились радостью и губы дрогнули в веселой улыбке. И А. немедленно понял, что в руках у него старая англоязычная Библия с золотым обрезом.
- Почему на тебе нет одежды, Мартин? - улыбнулся А.
- Чтобы произвести большее впечатление на вошедшего, - ответил он, - Приходила Анна и увидела меня, хорошо, что я уже проснулся к этому моменту, иначе она помешала бы мне досмотреть сон о тебе. И после встречи с ней я решил так и остаться обнаженным до встречи с тобой. Но не думай, что я вчера сказал неправду о том, что сплю в твоей одежде. Просто сейчас я нахожусь среди твоих вещей, мне этого достаточно, и я почти счастлив. Вернее, счастлив совершенно - потому что ты пришел.
- Может быть, ты оденешься и мы пойдем куда-нибудь? Пойдем есть, - предложил А., садясь напротив него, хоть и был совсем не голодным.
- Хочешь выйти со мной на улицу, чтобы не находиться наедине, правильно? - спокойно спросил его Мартин, глядя в глаза, - Нельзя ведь так сразу начать работать. Говорить со мной, когда на мне нет одежды, ты не хочешь.
- Все так и есть, - улыбнулся А. - Что ты там читал в Библии?
- Я читал о том, как Иисус спас Марию Магдалину. Наугад открыл и нашел.
Сказав это, он встал и, взяв со стоявшего неподалеку стула свои белые брюки, стал одеваться.
- Я надену вот эту твою бледно-лиловую рубашку, - сказал он, - Ты должен надеть вон ту, темно-красную. Это Анна принесла.
- Почему я должен переодеться? - засмеялся художник.
- Мне так хочется. Не спорь, - с легкомысленной веселостью ответил он, застегивая пуговицы перед зеркалом.
А. уступил ему и надел темно-красную рубашку.
Радуясь тому, как был доволен этим Мартин, он повел его в дорогой и красивый ресторан на девятой улице, где подавали европейские блюда, а деревянные столы были покрыты идеальными отглаженными скатертями, а в центре горели свечи, и откуда открывался чудесный вид на усыпанную желтыми сережками тенистую и намного менее многолюдную, чем соседняя Сэйнт Маркс, узкую улицу, упирающуюся в Парк.
Как только Мартин оказался на людях, к нему вернулся высокомерный вид, но глаза его светились прежним таинственным светом. Обслуживала их пожилая и строгая белокурая женщина с аккуратной прической. В ресторане половина столиков была занята, и люди (все белые, и сплошь гетеросексуальные пары, в основном немолодые) с любопытством, но ненавязчиво смотрели на них. Хоть они и видели столько раз гей-пары на Манхэттене, все же эти двое особенно привлекали их внимание (одна из присутствовавших женщин, придя домой в этот вечер, еще долго вспоминала лицо Мартина, задаваясь вопросом - почему же так трагично сложилась его судьба?). Но А. нисколько не заботило их внимание, хоть он и чувствовал его отчетливо. В его сердце, к которому он так редко прислушивался, росла какая-то тревога. И отчаяние мерещилось ему в каждой детали этого прекрасного майского вечера, залитого светом уходящего солнца.
- Вон тот антикварный магазин, - сказал Мартин, после того как А. заказал у пожилой женщины красное вино, - Те зеркала. Это ведь из твоей картины. Только нет ведра, наполненного белыми розами. Я оказался в мире твоих картин.
- Да, я живу в этом мире, - ответил А., - Но уверяю тебя, что существуют картины намного лучше моих.
- Ты просто не видишь их так, как вижу я, - с легкостью опроверг его Мартин, - Нельзя любить свои картины больше, чем чужие. Если человек влюблен в самого себя… К примеру - я… пусть даже влюблен безумно!.. Но все равно он не может любить себя так сильно, как другого!..
Он замолчал, к ним уже направлялась женщина, неся вино. Они заказали еду, после чего, сделав глоток, Мартин закурил сигарету (как всегда, нарушая запрет, но их столик стоял так, что они сидели почти на улице, строгая женщина лишь взглянула неодобрительно и не стала делать ему замечание).
- Знаешь, как я провел ту ночь, когда разбил вазу и ушел? - весело взглянул он на художника, чье лицо было печальным, но почти безразличным. - Я провел ее на Сэйнт Маркс. Я зашел в несколько баров, в те, где было больше всего народу, но ни с кем не разговаривал, и почти сразу уходил, а потом я сидел очень долго на скамейке у кофейного магазина, напротив твоей мастерской. И знал, что ты там. И ты там один. И это меня успокаивало. И я видел, как тебе принес еду мексиканец. А потом ко мне вдруг подошла женщина и села рядом. Знаешь, такая женщина… ее внешность можно было бы долго описывать… С огромными сумасшедшими глазами…
- Да, таких много в Ист-Виллидже… - сказал А.
- Она говорила что-то о том, что олень сильнее кошки, - продолжал Мартин, глядя ему в глаза с грустной радостью, - И назвала мое имя. Встала и ушла.
Они молчали некоторое время, а затем вновь заговорил Мартин:
- Неужели ничего невозможно изменить?..
Сказав это, он взглянул на А., будто хотел, чтобы тот сказал ему в ответ хоть слово…
- Ты можешь говорить все, что хочешь, - ответил А.
- Ладно, - улыбнулся Мартин, откинувшись на спинку стула, затем с подчеркнутой серьезностью сказал, - Еще я много думал над тем, что ты сказал… когда мы сидели в Парке и смотрели, как всходит солнце… Что природа - это Бог…
- Для художника, - добавил А.
- ...И мне кажется, - продолжал Мартин, не обратив на это внимания, - что я понимаю смысл этих слов. И мне они очень сильно нравятся, всегда буду вспоминать эти слова.
- Эти слова принадлежат не мне, - улыбнулся А., - Они принадлежат одному из величайших скульпторов - Родену…
- Все равно, - легко ответил ему Мартин, - Я уверен, что ты понимал это и прежде, чем услышал от Родена… Ведь я прав?
- Можно сказать, что так, - согласился художник.
- Значит эти слова принадлежат именно тебе, - с настойчивостью заявил он.
Хозяйка уже несла им салаты на больших белых тарелках. Ели они молча, но Мартин был увлечен созерцанием того, как ест А. много больше, чем своим обедом.
- Я так полюбил смотреть на тебя, - сказал он задумчиво, - Что это стало для меня главным удовольствием.
Когда им принесли рыбу, то Мартин попросил его поменяться блюдами, и получил незамедлительное согласие. А. предложил не пить кофе после еды, а купить его в том месте напротив мастерской и пойти пить его внутрь.
Когда они вышли из ресторана, солнце бросало последний свет на Ист-Виллидж и громко пели птицы в Парке, и когда они проходили мимо молочно-белого дома, где когда-то (со слов Голди) жила та, которая исчезла, став духом этой местности, то увидели свои отражения в зеркалах на другой стороне, расставленных у входа в антикварный магазинчик.
- Я был здесь, на этом перекрестке, - сказал Мартин, - Но никогда не замечал этой красоты.
Они прошли мимо Парка, повернули на Сэйн Маркс, и шли очень медленно, молча. Купили два латте в картонных стаканах и, вернувшись в мастерскую, А. первым делом сел закручивать косяк. Мартин блуждал по комнате со стаканом в правой руке, а кончиками пальцев левой его руки дотрагивался до стен, колонн и предметов.
- Достать кокаин? - спросил А., - Я не хочу пока.
- Я тоже не хочу пока, - с легким капризным оттенком в его мелодичном мальчишеском голосе ответил Мартин, и вдруг поинтересовался, - Ты никогда не писал портрета самого себя?
- Автопортрет? Нет, никогда, - ответил художник. - Но многие художники-портретисты пишут автопортреты. Один немец из семнадцатого века в течение всей жизни, начиная с тринадцати лет, периодически делал свой портрет. И прославился прежде всего именно этими автопортретами. Но, наверное, самый знаменитый автопортрет - это Ван Гог с отрезанным ухом. Художник ставит перед собой зеркало и пишет свое отражение. Может быть, я тоже когда-нибудь сделаю это.
- Почему он отрезал себе ухо? - спросил Мартин с чрезвычайной серьезностью, стоя посреди мастерской.
- Он хотел избавиться от наваждения, - ответил А.
- И как, удачно? - мрачно взглянул на него Мартин, чьи волосы все еще освещало обреченное скоро исчезнуть солнце.
- Я сомневаюсь в том, что это помогло ему. Вскоре он оказался в сумасшедшем доме, потом он застрелился, когда уже вышел. Застрелился в поле.
- Я видел его картины в МоMA, - задумчиво проговорил натурщик, опустив глаза.
- Все же достанем кокаин, - сказал А., почувствовав вдруг хорошее настроение без какой-либо явной причины.
Когда Мартин втянул носом свой любимый наркотик, то краска, как всегда, прилила к его лицу, и глаза особенно ярко заблестели зеленым, и со вздохом он сказал:
- Когда ты станешь писать автопортрет, то должен надеть эту красную рубашку. Обязательно. Именно красную.
- Возможно, - еле заметно улыбнулся ему А., - Но сейчас займемся твоим портретом.
- Ты еще не скурил косяк, который сделал, - сказал Марин с усмешкой, сидя напротив в так полюбившемся ему розовом с декоративными деталями из темного дерева кресле.
- Тогда дождемся темноты, - решил А.
- Прошла ровно неделя, как мы встретились, - сказал задумчиво Мартин, взглянул на него пронзительно-зелеными глазами, - Как часто ты будешь вспоминать обо мне?
- Так же часто, как ту девушку с бокалом шампанского, - сказал вдруг, не ожидая сам от себя, наш герой, а после короткой, но мучительной паузы прибавил, - Но мы ведь будем встречаться, Мартин. Я хотел пригласить тебя сходить со мной в Метрополитен.
- Хочешь, чтобы мы встречались как друзья?
- Да, я бы хотел.
- No. I want to be your lover… - грустно проговорил Мартин, не глядя на него - направляя свой взгляд к меркнущей в угасающих лучах зелени двора. - Я бы хотел всегда следовать за тобой, как тень… как привидение…
В золотом полумраке медленно наступающих сумерек они молча скурили косяк, и А. сделал еще один, кофе был давно допит, он заварил чая, залез в холодильник, достал оттуда фаршированные творогом блины, сметану и разложил на две тарелки.
- Кстати, Анна не такая уж неприятная, - сказал Мартин, попробовав ее еду, - Мне даже стало ее жалко. Не очень, конечно, но все-таки… Она вкусно готовит, и теперь я понял, почему ты живешь вместе с ней. Кстати, я сегодня уже ел это. Представляешь, я ем сегодня уже третий раз!.. Это просто невероятно!..
- Значит, ты возвращаешься к жизни, - заключил А.
- Да, я чувствую себя живым, - сказал он совершенно серьезным голосом, - Знаешь, я здесь все разглядывал. Твои вещи, твои книги, открывал книги на русском языке и рассматривал буквы, одну книгу на английском я раскрыл наугад и прочитал фразу: To solve the riddle you have to step out of the frame.
Художник удивленно поднял на него глаза и ответил:
- Да, это очень важные слова в романе… Анна так и не дочитала. Хочешь - я напишу ее внизу картины?..
- Очень хочу! - согласился он, и улыбнулся, - Только я не понимаю ее смысла…
- Хоть я и прочитал роман, - сказал А., - Но тоже не могу похвастаться тем, что понимаю эту фразу. Но она мне очень нравится. Я даже выписал ее для себя, когда читал. Только не совсем эту… Другой ее вариант: Чтобы увидеть всю картину, нужно выйти за пределы рамы...
- Мне кажется, я почти решил свою загадку, - сказал Мартин задумчиво.
И художнику вспомнились слова из Поэмы без героя: разве ты мне не скажешь снова победившее смерть слово и разгадку жизни моей? Вспомнилась арка на Галерной, под которой они стояли с Лизой и говорили об искусстве однажды.
В мастерской уже совсем стемнело и он, поставив пустую тарелку в раковину, включил яркий электрический свет. На Сэйнт Маркс бушевало необычайно шумное (даже для субботней ночи) веселье. И казалось, что здесь, в мастерской, они прячутся от мира.
- Знаешь, на счет твоего автопортрета… Помимо красной рубашки еще кое-что - ты должен написать себя в венке из цветов…
Портретист улыбнулся и даже засмеялся, и ответил:
- Возможно, я подумаю… Ты знаешь, один художник как-то раз написал себя в кольчуге…
- Это должен быть такой портрет, чтобы все сразу понимали, что все должны любить тебя, - сказал Мартин.
- На мой взгляд, все должны были бы любить - тебя… - грустно, но с улыбкой отозвался А.
- Но ты ведь не любишь… - сказал Мартин спокойно, - Это не имеет значения. Как ты думаешь, отчего это зависит? Что ты думаешь? Ведь мы сами не можем заставить себя любить!.. И значит, тот, кто никого не любит - ни в чем не виноват…
- Раньше люди считали, что такие решения принимает богиня любви, - сказал художник.
- Это жестокая богиня, - ответил Мартин, - Знаешь, давай сегодня ты будешь работать под музыку?
И он рассказал ему о том, что та девушка, с которой он ушел с вечеринки, потому что она сказала, что готова на все ради этого, та девушка открыла ему прекраснейшую музыку - Portishead. Мартин попросил, чтобы первой звучала песня Only you.
- We suffer... every day... what... is it for? - раздался женский томительно-прекрасный и трагически-грустный голос.- These crimes of illusion... are fooling us all… and now I am weary… and I feel... like I do… it's only you!.. who can tell... me apart… it's only you!.. who can turn... my wooden heart… the size... of out fight... it's... just a dream… we've crushed everything... I can see!.. in this morning!.. selfishly!!!.. how we've failed… and I feel... like I do… it's only you!.. who can tell... me apart… it's only you!.. who can turn... my wooden heart… now that we've chosen... to take... all we can… this shade of autumn... a stale... bitter end… years... of frustration... lay down... side by side… it's only you!.. who can tell... me apart… it's only you!.. who can turn... my wooden heart… it's only you!.. who can tell... me apart… it's only you!.. who can turn... my wooden heart…
Так как сегодня А. разрешил ему сидеть на подоконнике в любом положении, Мартин сидел, поджав под себя одну ногу, и свесив другую, и прислонившись спиной к кирпичному косяку, держа незажженную сигарету в пальцах, и бледное лицо его было задумчивым, и особенно грустным зеленый цвет его глаз. Сидел он неподвижно. Художник прорисовывал детали: прежде всего - мельчайшие лепестки кустов на заднем плане. Шло время, и музыка все играла, и темнота за окнами становилась все гуще, а электрический свет все ярче, и с улицы долетали звуки разрушения. Иногда А. делал перерыв, но говорили они только о картине. Мартин видел, что А. полностью поглощен ею.
Ближе к утру, но люди на улице еще не думали расходиться и темнота по-прежнему царственно покрывала город, Мартин, сидевший на подоконнике неподвижно, обхватив руками подтянутые к груди колени, на которые он положил подбородок, с печалью наблюдая за работой художника, вдруг произнес:
- Я действительно хочу умереть!.. Я хочу умереть!.. Я хочу, чтобы меня убили!.. В этом дело. Потому-то я живу так… Я хочу, чтобы моя жизнь наконец завершилась!..
В этот момент А. решил добавить несколько мельчайших деталей лицу на портрете, чтобы изменить выражение его глаз. Он знал, что чего-то не хватает, но не мог понять, что же именно нужно изменить, чтобы портрет стал совершенным. И взглянув в глаза своему натурщику сейчас, он увидел там надежду на то, что конец истории будет счастливым, не смотря на весь ужас трагедии его жизни.
- Все, что я делал, я делал для того, чтобы как можно скорее умереть, - продолжал он (как будто соглашаясь с ним, звучала музыка и женский голос произнес: “I can't hold this day… anymore…”), - Люди не понимают того, что их так привлекает… Что именно… Почему все, что приносит нам физическое удовольствие - так опасно… Все ведет к смерти… Но нас так пугает даже одна только мысль о возможности смерти!.. Знаешь, намного больше смерти я боюсь потерять красоту своего тела…
А. взглянул на портрет и понял, что теперь он закончен. Он поднял глаза на своего натурщика и сказал:
- На сегодня все…
Мартин смотрел на него желто-зелеными светящимися глазами, и еле-заметная ироническая улыбка появилась на его бледно-красных губах. Он провел рукой по лицу, с усталостью и надменным изяществом, и пальцы застыли на щеке, а затем он резко поднялся и, окинув золотые кудри со лба, подошел к столу и медленно вытащил из пачки длинную мальборо лайтс, опустился в свое розовое кресло, положил ногу на ногу и зажег ее. Он не выглядел несчастным, ни одиноким или отчаявшимся. Совсем наоборот - какая-то решимость сквозила в его движениях, в его серьезном и спокойном с жестокостью зеленом взгляде, направленном на художника.
- Не думай, что я не слушал, - сказал А. - То, что ты сказал.
- Я знаю, что ты слышал меня, - ответил Мартин. - Хочешь докурить? Я сделаю дорожки.
А. взял у него сигарету, подумав о том, что теперь его уже совсем не пугает возможность случайного соприкосновения с ним, что его больше не пугает то, что они находятся наедине, и, несмотря на признания Мартина, он не боится того, что тот попытается осуществить свои мечты. Он подумал о том, что за это время Мартин открыл ему свою душу, чтобы она навечно осталась на портрете, но теперь, когда он завершен, Мартин снова стал прежним - таким, каким его обычно видят люди, то есть соблазнительно-безразличным, вызывающе красивым, самовлюбленным до крайности, капризным и высокомерным, безжалостным к чужим несчастьям.
Мартин усмехнулся, делая дрожки, как будто зная мысли А. Тот затушил недокуренную сигарету, сходил к холодильнику и наполнил два стеклянных стакана льдом и алкоголем, а, вернувшись к столу, принял вслед на ним свой блестящий кокаин. Мартин встал с кресла и, подойдя к компьютеру, выключил музыку, затем снял с себя зеленую рубашку и, ничего не надев вместо нее, вернулся на свое место.
- Сделаю еще? - предложил он, - Тебе тоже?
- Немного…
Они приняли еще, после чего Мартин произнес мрачно и серьезно:
- Я боюсь старости. Ты не боишься?
- Нет, - ответил он.
- Я так и думал, - улыбнулся натурщик, но улыбка быстро исчезла с его лица, и с прежней мрачностью он продолжал, - Я видел фотографию Хельмута Бергера… фотографию старика… Фотографию Хельмута таким, каким он стал… какой он есть сейчас… Ничего общего с прежним лицом… Только то, как он держит во рту сигарету… Только это напоминает о красоте, которую он потерял… Лучше бы он умер тогда, когда попытался совершить самоубийство… после смерти Висконти… Он должен был умереть, как герой того фильма… Именно этой судьбы я боюсь - стать старым, стать уродливым… Поэтому я хочу умереть молодым. Дориан Грей захотел жить вечно, правильно? Нет, лучше умереть молодым. Это лучше!.. Ты согласен?
- Я не могу ответить тебе, - сказал А. печально и холодно. - Вернее… Я хотел бы стать бессмертным, а затем - умереть.
- Но слишком страшно убивать себя самому! Еще страшнее - делать это второй раз, по крайней мере, так я себе это воображаю… Но разве это не ужасно - видеть лицо, которое когда-то было прекрасным?!..
За один короткий миг в воображении художника возникла мысль о том, как невыносимо было бы увидеть лицо Юлии через какое-то количество лет, уже другое лицо, потерявшее те яркие цвета и бесконечную красоту, и как ужасно думать о том, что и Анна со временем станет другой, и ее черты утратят эту пленительную простоту, хитрость и легкомыслие погаснут в глазах, от усталости глаза ее потеряют насыщенный черный цвет, волосы высохнут и потускнеют, но еще печальнее было бы вообразить лицо Беатриче через множество лет. Но, к счастью, это немыслимо. И тогда он подумал о том, как это восхитительно - на том мрачном портрете, который висит сейчас в Моме, девушка с бокалом шампанского в руке будет вечно молодой, вечно прекрасной…
От того что сильные чувства переполняли его (к тому же еще действие кокаина), А. поднялся с места и, сделав шаг в сторону, прислонился к колонне, после чего взглянул на Мартина и увидел, что тот внимательно и серьезно смотрит на него и ждет ответа.
- Даже думать об этом страшно, - ответил портретист.
- Потому я и живу так… - сказал Мартин, - Лучше разрушить свою красоту. Разрушить как можно быстрее. Я ищу того, кто возненавидит меня до такой степени, что попытается отнять у меня мою красоту, сделать это можно только - отнимая жизнь… Если взглянуть со стороны на то, как я живу, на мои поступки, то любому станет ясно - я делаю все возможное для того, чтобы не увидеть нового рассвета… Каждую ночь… Кроме этих нескольких ночей здесь с тобой… Ты как будто забрал меня на время у смерти…
Он усмехнулся и глаза его неожиданно блеснули, он перевел смеющийся взгляд с А. на отвернутую от него картину и с иронией в певучем мальчишеском полном высокомерия голосе спросил:
- Ведь секс и смерть неразрывно связаны, не так ли?
- Несомненно, - тихо и мрачно ответил он, стоя у колонны, скрестив руки на груди, глядя в пол.
- Знаешь, я не позволял никому причинять мне боль во время секса. Но я знал, что мне это понравится. И однажды Элизабет, чей портрет ты будешь писать после моего, укусила меня за плечо. Она знала, что я запрещаю подобное. И она укусила меня внезапно, и я почувствовал… не боль… это было сильное чувство, которое я не могу описать… Как будто она оторвала от меня кусок красоты… И я оглянулся и увидел ее лицо, и оно было мне настолько неприятно… Она злорадствовала… И это так сильно разозлило меня, что я ударил ее по лицу. Она была в ужасе, увидев собственную кровь!.. Но главное - с тех пор я запретил ей вообще прикасаться ко мне. С тех пор она может только смотреть на меня… Она всех пытается купить! Но ты обязательно возьми с нее кучу денег за портрет. Обязательно… Не думай, что я хотел бы того, чтобы она опять укусила меня. Я знаю очень хорошо, что не хотел и не хочу этого. Если бы я взял у нее деньги и позволил ей это, то не почувствовал бы ничего, кроме унизительной физической боли, а если бы при этом был под героином, то не почувствовал бы вообще ничего. Потому что она ненавидит меня недостаточно. Нельзя играть со страхом смерти, как она хочет. Она ненавидит меня не всерьез. Только лишь завидует. Если бы она ненавидела меня по-настоящему, то должна была бы попытаться меня убить… Так что я никогда не искал того, кто любил бы меня… Я искал противоположного чувства. Ну это ведь почти одно…
Он улыбнулся, и после короткой паузы поднял сверкающие зеленью глаза на А. и прибавил :
- Я бы хотел, чтоб эта ночь никогда не кончилась… Чтобы портрет никогда не был завершен…
- Он завершен, - отозвался художник, рассматривая прекрасное лицо, стараясь все понять по его чертам. - И ночь кончилась. Можно выключить свет.
- Я знаю. Поэтому и говорю это.
Он встал, выключил весь свет и мастерская наполнилась предрассветной мистической мглой, после чего вернулся на место, и выглядел очень спокойным, но глаза его горели мрачным зеленым огнем, и волосы, казалось, мерцали настоящим золотом.
- По поводу того, что ты сказал, Мартин… - начал А. и шагнул обратно к своему креслу, и сел, - Я вспомнил сцену из одного фильма… На мой взгляд, одна из лучших сцен в истории кинематографа... Это фильм Ингмара Бергмана Из жизни марионеток. Примерно в середине фильма ключевая сцена - монолог второстепенного героя, гомосексуалиста. Он не молод. Еще не окончательно стар, но уже совсем не молод. Монолог перед зеркалом. Он рассматривает свое лицо, все крупным планом, и выглядит это так, как будто он обращается к себе. Он обращается к женщине, которая у него в гостях. Скрытая интрига в том, что он позвал ее, чтобы расспросить про ее отношения с мужем, главным героем, которого он собирается совратить. Он позвал ее, чтобы обмануть, но вместо этого раскрывает перед ней свою душу. Говорит о себе. Показывает свое настоящее лицо. Он говорит о том, что его ужасает это отражение в зеркале. И о том, что именно желание близости с другим человеком… Желание близости - вот причина всех его поступков, в том числе и ужасных. И он говорит, что когда-нибудь кто-нибудь из тех людей, с кем он связан, убьет его. Он уверен в этом. И заканчивается сцена тем, что он вдруг отрывается от зеркала, приближается к героине и спрашивает, прикоснувшись рукой к ее щеке: “Ты чувствуешь, что это моя рука?!” И она испуганно смотрит на него и отрицательно мотает головой. И все ясно.
В утреннем полумраке А. с секундным запозданием увидел вдруг, как Мартин плавно поднялся со своего места и, глядя на него мучительно-прекрасными глазами, полными невыносимой тоски одиночества, протянул ему руку. И художник, поддавшись чувству, протянул ему свою, и ощутив мягкое прикосновение его пальцев, услышал:
- Ты чувствуешь, что это моя рука?..
И ответил немедленно:
- Да, я чувствую.
И в следующую секунду Мартин неожиданно вырвал пальцы, он резко повернулся, закрыл руками лицо, резко отдернул руки, повернулся обратно, неуверенно шагнул в сторону и прислонился спиной к колонне.
А. неподвижно сидел в кресле и испытал священный страх перед этим существом, чьи золотые волосы мерцали в рассветной тьме. Его профиль был так красив, что А. вдруг позавидовал ему. Позже он множество раз припоминал этот момент.
Его тело, его лицо казалось белоснежным, как самый чистый мрамор, и ярко горели губы и глаза. Он смотрел в окно.
Глаза были испуганными и печальными, в них была обреченность.
А. поднялся на ноги, почувствовал сильную слабость во всем теле и медленно подошел к открытому окну во двор. Там щебетали птицы. Утро было пасмурным и душным, и особенно сильно пахли покрытые розовыми цветами кусты.
Он оглянулся на Мартина и увидел, что тот по-прежнему стоит у колонны, и так же немыслимо-печально его лицо. Он повернул голову и сказал:
- Скажи мне, ты чувствуешь сейчас отвращение ко мне? Только скажи правду.
Несмотря на всю тоску и ужас ситуации, улыбка появилась на лице художника, и он ответил:
- Мартин, как ты можешь думать так?! Ты сам не знаешь… не видишь себя со стороны…
- Так дай мне увидеть портрет!.. - воскликнул Мартин и лицо его в этот момент приобрело настолько юное выражение, что А. моментально забыл свои тревоги и, улыбнувшись шире, направился к картине, а Мартин следом.
А. был очень рад тому, что имеет возможность показать ему портрет, и показать именно сейчас. Он повернул мольберт и сделал шаг в сторону, и включил торшер, с удовольствием наблюдая за тем, как вспыхнули краски на полотне и блеснули самозабвенным счастьем глаза натурщика, и он улыбнулся.
- У меня волосы не такие кудрявые, как на портрете, - проговорил он почти смеясь, не отрывая глаз от лица на картине.
- Я знаю, - сказал А.
- Но они были такими, - добавил Мартин, по-прежнему улыбаясь, но голос его звучал печально, затем он перевел взгляд на художника и сказал, - Только пообещай продать его за по-настоящему большие деньги. Не продавай его первому, кто захочет.
- Я помню, - кивнул художник.
Мартин взглянул в сторону окон, выключил торшер и сказал:
- От меня не будет проблем, поверь мне. Я просто исчезну. От меня тебе не будет вреда…
- Все же, я думаю, ты должен остаться, - сказал А. - Я хочу, чтобы ты остался. Не исчезай никуда. В моей жизни достаточно места для тебя….
- Нет, иначе все будет так, как я говорил тебе, - резко оборвал его Мартин, - Мне недостаточно просто какого-то места. Мне нужно все, совершенно все пространство. Но дело не в том, что мы бы стали изменять другу другу, со временем… Не в том… Я бы мог сделать это только из ревности. Главное - к чему привела бы нас эта жизнь?... Я знаю… Со временем ты бы понял, что мечтаешь о том, чтобы эта жизнь оказалась всего лишь ночным кошмаром. О, и если бы я увидел, что ты смотришь… только смотришь на кого-нибудь другого… я бы не простил тебе этого. Поэтому, если бы мне предложили вечную жизнь вместе с тобой, я бы отказался! И поверь мне, you’ll never find the one!.. Никогда не найдешь того, кто останется недостижимым совершенством для тебя. Потому что тот, на кого ты взглянешь, кем бы он ни был, захочет быть рядом с тобой. Любая женщина, которую ты захочешь нарисовать, полюбит тебя. Даже Элизабет.
Выслушав его слова, А. печально спросил:
- Мартин, не кажется ли тебе, что со временем твои чувства ко мне... изменятся… и ты найдешь другой объект для любви?
Но он лишь спокойно улыбнулся и ничего не ответил.
- Я хочу показать тебе кое-что, - сказал А., - Это недалеко отсюда. Дойдем пешком за пятнадцать минут…
Мартин послушно стал одеваться. Но ни одного раза не взглянул на себя в зеркало, и А., заметив это, почувствовал опять то, что мы называем отчаянием. Чувство это было мучительным, и особенно мучительным от того, что выразить его было никак невозможно. И он заметил, что движения Мартина утратили полностью надменное изящество, так как сейчас он не думал о красоте своего тела, и оттого стал еще прекраснее, ведь в движениях его появилась простота. Нет ничего прекрасней простоты.
Перед тем как покинуть мастерскую, Мартин подошел к своему портрету. Он глядел на него несколько секунд, затем сказал:
- Осталось только подписать ту фразу из романа…
- Да, я сделаю это сейчас, - сказал А.
- I’ve really stepped out of the frame and I see the whole picture now. Но ты должен написать именно тот вариант, который я нашел - To solve the riddle…
И красным цветом, мелкими буквами, художник написал в самом низу картины эти таинственные слова.
Они приняли еще кокаина (о котором совсем забыли, но А. внезапно вспомнил), и когда наш герой уже закрыл все окна, кроме одного, и подошел к двери на улицу, взявшись за медную ручку, Мартин, следовавший за ним, обернулся и оглядел мастерскую - так, будто хотел запомнить каждую деталь, запомнить все, будто никогда больше не увидит.
Улица была совершенно пустынна, усеяна мусором и желтыми сережками, гудели многочисленные кондиционеры и серо-сиреневое небо отражалось в бледных стеклах узких прямоугольных окон. Мартин ленивым движением пнул валявшуюся на его пути пустую пластиковую бутылку, она с громким звуком отлетела на проезжую часть и застыла на середине. Ни одна машина не проехала мимо них, пока они не дошли до третьей авеню, в тишине, совсем рядом, почти касаясь другу друга. Мартин держал руки в карманах, А. курил сигарету.
Когда они дошли до Астор Плэйс, А. стал говорить о портрете. Он рассказал, что со временем цвета на картине изменятся: окружающий мрак станет мрачнее, станет доминировать, потемнеет зелень кустов и розовые цветы.
Они перешли Бродвей и, когда шли мимо невысоких пышных деревьев, покрытых сочно-розовыми и сочно-сиреневыми цветами, А. почувствовал, что они уже совсем близко от Сильветт. Это было странное чувство - будто они приближались к центру земли, скрытому от посторонних глаз, доступному только избранным.
Величественная скульптура возвышалась посреди светло-зеленого пространства коротко подстриженной травы. Увидев ее, Мартин сразу понял, что А. вел его к ней. Он зажег сигарету и долго гулял вокруг нее, пока А. сидел на траве, глядя то в лицо Сильветт, то на светло-фиолетовое небо. Было очень тихо.
Когда Мартин подошел к нему, А. встал.
- Я уверен, когда цивилизация будет разрушена и люди снова станут дикими, как в древние времена, и Манхэттен опять станет джунглями, они найдут эту скульптуру и будут поклоняться ей. Будут приносить ей жертвы. И все подножие будет в крови.
- Боюсь, что да, - согласился художник.
- Знаешь, я ведь провел много времени один в твоей мастерской. И посмотрел все твои рисунки, которые лежали в коробках… и в других местах… И нашел несколько рисунков, которые меня очень поразили… они показались мне пугающими… Город, похожий на Нью-Йорк, но только это не Нью-Йорк… Это ужасный город… Он напомнил мне о том мире, в котором я жил раньше...
- Да, - сказал А., - Таким я увидел его во сне. Я никому эти рисунки не показывал.
- Вся эта темнота внутри нас… - произнес Мартин просто, медленно и четко, - Не может погасить... единственной искры… Я хотел, чтобы ты оставил у себя мой портрет, но я знаю, что ты забудешь обо мне слишком скоро. Знаешь, вы, художники - ужасно жестоки. Вы поступаете так же, как писатели, убивающие своих героев. Как можно убить человека, которого ты полюбил, и как можно забыть об этом и жить дальше?.. Я никогда не смог бы быть художником…
- Художникам свойственна жестокость.
- Значит, сейчас ты пойдешь домой, - проговорил утвердительно он и быстро бросил взгляд на Сильветт, и немедленно посмотрел опять в глаза нашему герою, не найдя там своего отражения, а только матово-серый цвет. - А я поеду к себе.
- Давай пройдем вместе по Гринвичу, потом ты поймаешь такси, - предложил А.
- Нет, я поймаю на Бродвее, - Мартин отказался совершенно обычным будничным голосом, и они оба медленно двинулись в том направлении, откуда пришли.
- Какой сегодня день недели? - спросил А.
- Сегодня воскресенье, - ответил Мартин.
- Во вторник, - сказал художник, - Давай пойдем во вторник в Метрополитен, в первую половину дня.
На божественно-безмятежном лице Мартина появилась улыбка спокойного счастья и он ответил:
- Мы увидимся раньше. Мы увидимся во сне.
- Ок, - сказал А., затем прибавил, - Ты так и не расскажешь мне свои сны? Нет?
- Нет, - подтвердил он и остановился, глядя на А. так, будто никогда не видел никого красивее, - У каждого ведь своя загадка, которую ему нужно решить.
Они молча смотрели друг на друга в течение трех секунд (здесь они должны были расстаться), после чего А. сказал:
- Скажи мне свой номер телефона…
- Я до сих пор не раздобыл себе новый, - засмеялся Мартин, - Я ведь потерял его в ту ночь… Я сам найду тебя. Ты ведь сказал, что я могу приходить… всегда…
- Значит, увидимся… - сказал А.
- Подожди!.. - быстро сказал Мартин и в его зеленых глазах мелькнула темнота, - Скажи мне еще что-нибудь на прощание…
- Чего ты хочешь от меня, Мартин?!.. - воскликнул А.
Он чувствовал, что не в силах ничего сделать, ничего изменить. Ни слова в этой истории. Он хотел только одного - перестать чувствовать отчаяние в душном воздухе, из-за которого запахи цветов казались мучительно-сладкими. И душераздирающей была тишина города, состоящая из гудения кондиционеров, в это пустынное время раннего воскресного утра.
- Нет, совсем ничего, - тихо ответил Мартин, - Я пойду. Знаешь, я ведь хотел петь…
И тогда золотоволосый призрачно-бледный, стройный, как молодое дерево, и печальный, как это туманное майское утро Мартин, о чьей красоте мы могли бы повторять бесконечно, чью красоту мы могли бы описывать бесконечно, взглянул последний раз на своего художника глазами, в которых мерцала зеленая неразгаданная загадка, и, развернувшись плавно, медленно двинулся в направлении Бродвея вдоль невысоких пышных деревьев, таких ярких в этом сумрачном свете сиреневых облаков, что казалось - красок ярче не бывает на земле.
А. медлил две секунды, глядя, как он удаляется, и тоже повернулся, направляясь на восток, в сторону дома, планируя пройти через пустынный в это время Вашингтон Сквер Парк. Но сделав три шага, он оглянулся - и Мартин тоже оглянулся в этот момент, держа руки в карманах, и улыбнулся ему на прощание, не останавливаясь.
А. медленно и долго шел домой. Привычный путь показался ему почти бесконечным. И город был совершенно пустым, он не встретил ни одного человека. И так сильно пахли многочисленные цветы в клумбах, так сильно пахли аккуратные зеленые изгороди и плющ, и деревья, и даже небо, казалось, источало душный аромат. И ему мерещилось, что он не думает ни о чем, а только чувствует то мучительное чувство, и с каждым его шагом оно становилось все сильнее.
Когда он уже подходил к дому, то вдруг подумал о том, что Мартин сейчас идет за ним следом. Но он преодолел сильное желание оглянуться.
Поднявшись в свою квартиру, наполненную сонной тишиной, он разбудил Анну и спросил, что есть из еды. Она сказала:
- Я сейчас встану… Ты только что пришел?... Я сейчас проснусь…
Она еще некоторое время понежилась в постели, пока А. был в душе, а затем отправилась на кухню. Он принял в ванной кокаина, с удовольствием помылся в горячей воде, используя какой-то необычайно-вкусно пахнущий гель для душа, который купила Анна, вытерся чистейшим бледно-желтым полотенцем, оделся в голубые пижамные штаны и тонкую белую майку и отправился в кухню, где Анна делала различные бутерброды. Он сразу же взял один (с утиным паштетом), не дожидаясь чая, и тогда Анна, не глядя на него, сказала:
- Как работа? Рисовал всю ночь?
- Да, - ответил он. - Я закончил портрет Мартина.
- Наверное, хорошо получилась, - сказала она с безразличием, а затем спросила с иронией, - Как дела у Элизабет?
- У какой Элизабет? - удивился А.
- Ну сколько можно, я не понимаю, - сказала Анна с притворной усталостью, - Почему ты обязательно хочешь скрывать от меня свои отношения с другими женщинами? Я очень прошу тебя. Так мне будет проще. Мне про эту Элизабет рассказал Мартин. Это он тебя с ней познакомил, и у нее очень много денег, и ты сам говорил, что будешь писать ее портрет.
Выслушав внимательно ее слова, он ответил:
- У меня нет настроения рассказывать. О чем еще вы говорили с Мартином?
- Да ни о чем особенно, - пожала плечами она, нарезая помидор тонкими пластинками, - Надеюсь, он не поселился там у тебя? Ему есть, где жить?
- Ему просто не хотелось ехать домой, - ответил А.
- Он был без одежды, - сказала Анна, - Терпеть не могу геев за это - всегда стремятся показать свое тело другим, чтобы все смотрели!.. Но ты ведь писал не ню?
- Нет, - ответил А.
- Я так и думала, - сказала Анна, нарезая сыр.
Не понимая в точности отчего, но А. ощутил в себе неприязнь к ней.
- Принесешь мне на террасу?.. - попросил он и ушел туда, предварительно захватив с собой кокаин и траву, и все принадлежности.
Анна не стала есть вместе с ним, а просто принесла ему шесть бутербродов (два с паштетом, два с сыром, помидорами, майонезом и листом салата, и два с бужениной и тонким слоем порезанных кружками огурцов в середине) и чай. Когда она поставила все это на стоявший рядом с ним стол, покрытый бледно-розовой скатертью, в центре которого красовалась небольшая стеклянная ваза, туго набитая белыми тюльпанами, то он, сидя в кресле и глядя на небо, не обратил на нее никакого внимания, а как только она исчезла в дверях, стал есть, радуясь тому, что она не завтракает с ним.
Он чувствовал сильную усталость, но не усталость тела (оно чувствовало себя прекрасно), а другую, ту, от которой невозможно избавиться с помощью сна, ту, которая делает ночи бессонными.
Он занюхал совсем немного кокаина, свернул и выкурил большой косяк и отправился спать. Анна была в ванной.
Он лежал в постели, застланной голубым бельем, слушая звук кондиционера и доносившийся из ванной звук льющейся воды. Потом вышла Анна и, одетая в синее шелковое платье без рукавов, вытирая жгуче-черные волосы белым полотенцем, сказала:
- Еще я вчера встретила на улице Джулиано с его девушкой… И знаешь, он предложил мне поработать его помощницей, вместе с Вивьен. Отбирать для него моделей…
- Действительно?! По-моему это отличная идея, - сказал А.
- Да, я сразу согласилась!..
Она еще какое-то время рассказывала ему о деталях работы, которые уже изложила ей в письме Вивьен, и А. заметил, что она была чрезвычайно довольна собой, но не хотела это слишком показывать. Но ему было все равно.
Она оставила его, закрыв дверь в спальню, чтобы ему не мешали спать никакие звуки, и он вздохнул с облегчением.
Очень долго он не мог заснуть. Он не мучился из-за этого, а просто лежал, чувствуя полный покой тела, а мысли его хаотически носились по кругу. Он вспоминал слова Мартина - как он говорил ему о своей любви. И о том, что тьма, которая внутри нас, не может погасить одну единственную искру. Эта фраза казалась знакомой, но в то же время он был уверен в том, что она принадлежит только ему. Затем почему-то ему вспомнились слова апостола Павла о мутном стекле и фильм Бергмана, который он смотрел единственный раз много лет назад.
Он лег обратно в свою благоухающую прохладную постель, думая, что еще долго будет лежать без сна, но заснул почти мгновенно.
Он очнулся через какое-то время, отчетливо помня то, как во сне видел Мартина (но не мог бы сказать в точности, как тот был одет и вообще как выглядел, и где они находились), который сказал, что за все прощает его. Несмотря на то, что он без какой-либо причины проснулся, ему очень сильно хотелось опять заснуть и он заснул, успев лишь оглядеть комнату и понять, что небо все еще того же цвета. И ему приснился ночной Нью-Йорк, даунтаун, заполненный людьми, и он шел сквозь толпу по правой стороне Сэйнт Маркс, направляясь к Парку. Он увидел Голди на углу у желтого ресторана и обрадовался тому, что тот приветственно кивнул головой.
- Все еще здесь? - мрачно спросил Голди, блистая черными глазами. - Мне жаль тебя, мальчик. Похоже, ты останешься здесь навсегда.
Он с грустью кивнул и опустил печальные глаза.
А. тоже почувствовал грусть, но она была лишь мимолетным чувством, и он, позабыв о Голди, радостно оглядел веселый людный перекресток и увидел вдруг движущуюся вверх по авеню Эй праздничную процессию, уже удаляющуюся, и последним, медленно, как будто желая отстать и остаться, шел Мартин, одетый в синее длинное одеяние, и пышный венок из цветов был на его голове, он грустно смотрел на А. Герой лишь успел поймать этот взгляд и заметить, что Мартин ступает босыми ногами по толстому ковру из оборванных лепестков. Покрыта ими была вся земля.
Подписывайтесь на мой канал и читайте все главы бесплатно!