– Ой, а в эти выходные неудобно. У нас планы.
Голос Тамары — мягкий, вежливый. И стена.
– Какие планы? — спрашиваю.
– Личные.
Я стою на кухне с телефоном в руке. Настя рисует за столом. Лёша моет посуду. Обычный вечер. А я снова выпрашиваю разрешение увидеться с собственным отцом.
– Тамара, я хотела просто заехать на пару часов. Чаю попить. Папу давно не видела.
– В следующие выходные, хорошо? Созвонимся.
И гудки.
Лёша обернулся:
– Опять?
– Опять.
Он вздохнул. Ничего не сказал. А что тут скажешь?
Три года. Три года отец женат на Тамаре. И три года я не могу приехать к нему без её разрешения.
Он живёт в сорока минутах от нас. Сорок минут на машине. Не в другом городе, не за границей — в соседнем районе. Но чтобы увидеться, мне нужно сначала позвонить. Не папе — ей. Потому что папин телефон почему-то всегда «на зарядке», «в другой комнате», «ой, он в душе».
А её телефон всегда отвечает.
Началось это не сразу. Первый год после свадьбы — нормально. Я приезжала, когда хотела. Звонила папе напрямую. Тамара улыбалась, накрывала на стол, расспрашивала про Настю. Мы даже Новый год вместе встретили — первый и последний.
А потом что-то сломалось.
Я стала замечать. Звоню папе — не берёт. Перезванивает через час: «Прости, был занят». Предлагаю приехать — «надо уточнить у Тамары». Приезжаю — она сидит рядом, не уходит ни на минуту. Как будто караулит.
Мама умерла пять лет назад. Рак. Полтора года боролась, потом — всё. Папа был раздавлен. Я думала — не выкарабкается. Два года один, пустая квартира, фотографии мамы на каждой стене.
А потом появилась Тамара. Познакомились на даче у соседей. Она — вдова, дети взрослые, живут отдельно. Весёлая, энергичная, «вытащила твоего отца из депрессии» — так он говорил.
Я была рада. Честно. Думала — хорошо, что он не один. Думала — она будет о нём заботиться.
Не думала, что она будет решать, когда мне можно видеть своего отца.
Вечером я позвонила папе. С мобильного — на его мобильный.
Гудок. Второй. Третий.
– Алло?
Не его голос. Её.
– Тамара, позовите папу, пожалуйста.
– Он занят сейчас.
– Чем?
Пауза.
– Отдыхает. Устал.
– Я буквально на минуту.
– Завтра перезвони.
Гудки.
Я смотрела на экран. Она взяла его телефон. Ответила. Решила, что ему не нужно со мной разговаривать.
Я набрала ещё раз.
Сброс.
Ещё раз.
Сброс.
Руки тряслись. Не от злости — от бессилия. Это мой отец. Мой. Единственный родитель, который остался. И я не могу ему позвонить.
Написала смс: «Папа, перезвони, когда сможешь. Люблю».
Ответ пришёл через два часа. С его номера, но не его словами: «Папа уже спит. Позвони завтра днём».
Я не ответила. Просто легла и смотрела в потолок.
На следующий день позвонила в обед. Трубку взял папа.
– Привет, дочка!
– Привет, пап. Вчера не мог поговорить?
– А, да, устал что-то. Тамара сказала, ты звонила.
– Три раза.
– Правда? Я не слышал.
Не слышал. Телефон у неё в руках — а он не слышал.
– Пап, я хочу приехать.
– Конечно! Когда?
– В субботу.
Пауза. Слышу, как он отходит от трубки. Шёпот. Потом:
– Слушай, в субботу мы в гости едем. Давай в следующие?
– В следующие ты то же самое скажешь.
– Да нет, в следующие точно! Я сам тебе позвоню.
Не позвонил.
Я позвонила в следующие выходные — «неудобно, ремонт». Через неделю — «плохо себя чувствует». Через две — «уехали на дачу». Четырнадцать раз за последний год я пыталась приехать. Четырнадцать раз — отказ.
Я начала сохранять переписку. Скриншоты. Даты, причины. «Занят», «устал», «не сегодня», «позвони на следующей неделе». Тридцать семь сообщений за три года. Тридцать семь отказов.
Зачем сохраняла — сама не знала. Просто чувствовала: когда-нибудь понадобится.
Однажды всё-таки прорвалась. Позвонила утром, когда Тамара на рынке — папа сам сказал, что она ушла.
– Приезжай! — голос счастливый. — Прямо сейчас! Чаю попьём!
Я сорвалась. Настю — в машину, Лёшу — с работы отпросился. Сорок минут — и мы у папы.
Он встретил на пороге. Обнял. Настю подхватил на руки — она визжала от восторга. Дедушка. Которого она видит третий раз за год.
Мы сидели на кухне, пили чай. Папа рассказывал про дачу, про соседей, про рыбалку. Я смотрела на него — постарел, морщин больше, но глаза живые. Рад нам. Правда рад.
А потом хлопнула дверь.
Тамара вошла с пакетами. Увидела нас — застыла.
– Ой. А я не знала, что вы приедете.
– Я папу предупредила, — сказала я.
– Меня не предупредили.
Папа засуетился:
– Тамарочка, я хотел сказать, просто ты ушла…
– То есть ты меня не предупредил?
Голос ледяной. Папа сник. На глазах — сдулся, как шарик.
– Прости, я думал…
– Ты думал.
Она прошла мимо нас — не поздоровалась с Настей, не посмотрела в мою сторону. Ушла в комнату. Дверь — хлоп.
Папа поставил чашку.
– Дочка, вы бы ехали. Я потом позвоню.
– Пап…
– Правда. Неловко получилось. В другой раз, ладно?
Я смотрела на него. Мой отец. Шестьдесят лет. Здоровый мужик. Который боится собственной жены. Который выгоняет дочь и внучку, потому что жена недовольна.
– Ладно, пап.
Мы уехали. Настя в машине спросила:
– Мам, а почему дедушка нас прогнал?
Я не знала, что ответить.
Пятое марта. День рождения Насти. Пять лет.
Я готовила неделю. Торт, шарики, подарки. Пригласила подруг с детьми. Бабушка — мама Лёши — приехала с утра, помогала.
Папу я позвала за месяц. Позвонила сама, пробилась через Тамару.
– Пап, пятого марта — день рождения Насти. Пять лет. Ты придёшь?
– Конечно! — он обрадовался. — Обязательно! Внучке — пять лет, как я могу не прийти!
Я выдохнула. Наконец-то.
Четвёртого марта — звонок. Номер папы, но голос Тамары.
– Завтра не получится. Я плохо себя чувствую, Виктор должен остаться со мной.
Я села. Ноги подкосились.
– Что с вами?
– Давление. Нервы.
– У вас уже завтра всё будет хорошо. Папа приедет на пару часов и вернётся.
– Он никуда не поедет. Мне нельзя одной.
– Тамара, это день рождения его внучки. Пять лет. Один раз в году.
Молчание. Потом:
– Я сказала — не получится.
Гудки.
Я позвонила папе. Сброс. Ещё раз. Сброс. Написала: «Папа, Настя ждёт тебя завтра. Пожалуйста».
Ответ через час: «Прости, дочка. Тамара плохо. Не могу её оставить. Передай Настеньке, что дедушка её любит».
Передай. Любит. Но не приедет.
Пятого марта Настя задувала свечи. Пять лет, пять свечек. Загадала желание. Потом спросила:
– А дедушка?
– Заболел, солнышко. Не смог приехать.
– Опять?
Опять. Два дня рождения из трёх — без дедушки. Два из трёх.
Вечером, когда гости разошлись, я сидела на кухне. Лёша убирал посуду. Я смотрела в окно.
– Это ненормально, — сказал он.
– Я знаю.
– Ты должна ему сказать.
– Что?
– Что его жена не имеет права решать, будет он видеть внучку или нет.
Я молчала.
– Кать, это твой отец. Он взрослый мужик. Если он этого не понимает — объясни.
– А если он выберет её?
Лёша остановился.
– Что?
– Если я скажу — я или она. И он выберет её. Как тогда?
Он сел рядом. Взял за руку.
– Тогда хотя бы будешь знать правду.
Правду. Которую я боялась узнать.
На следующей неделе я позвонила папе. Прорвалась — он взял трубку сам.
– Пап, нам надо поговорить.
– О чём, дочка?
– Ты не приехал на день рождения Насти.
Молчание.
– Я же объяснил. Тамара…
– Тамара здорова. У неё давление — это не повод пропускать день рождения внучки. Это повод выпить таблетку.
– Ты не понимаешь…
– Я всё понимаю. Она решает, когда тебе со мной видеться. Три года. Четырнадцать отказов за последний год. Два дня рождения Насти — без тебя. Три Новых года — ни одного вместе. Ты понимаешь, что происходит?
Молчание. Долгое.
– Катя, она моя жена. Я должен учитывать её…
– Ты выбираешь её. Не внучку. Не меня. Её.
– Я никого не выбираю!
– Выбираешь. Каждый раз, когда соглашаешься с её «неудобно». Каждый раз, когда она берёт твой телефон и сбрасывает мои звонки. Каждый раз, когда ты извиняешься и обещаешь «в другой раз».
Папа замолчал. Я слышала его дыхание — тяжёлое, сбитое.
– Дочка, я… Я не знаю, что делать.
– Позвони мне сам. Без её разрешения. Приезжай к нам. Без её одобрения. Будь моим отцом, а не её мужем.
– Я постараюсь.
– Не старайся. Сделай.
Я положила трубку.
Он не позвонил. Ни через день, ни через неделю. Через две недели написала сама — «как дела?». Ответ: «Всё хорошо. Целую».
От Тамары, конечно. Он так не пишет.
Двадцать третье февраля. Я купила папе подарок — хороший термос для рыбалки. Он давно хотел. Я помнила, как он рассказывал — «старый протекает, но покупать жалко».
Позвонила заранее:
– Хочу заехать, подарок привезти.
Трубку взяла Тамара.
– Ой, ну зачем. У него всё есть.
– Это от меня. На День защитника Отечества.
– Он не служил.
– Это мой отец. Я хочу сделать ему подарок.
Пауза.
– Ну приезжай. Только ненадолго, мы в гости собираемся.
Приехала. Папа встретил — обрадовался, обнял. Термос открыл, глаза загорелись:
– Ох, хороший! Как раз такой хотел!
Тамара стояла в дверях. Смотрела.
– Ему не нужен термос. У него два.
– Этот лучше, — сказал папа. — Смотри, какой…
– Поставь. Мы опаздываем.
Папа посмотрел на меня. Виновато.
– Дочка, мы правда…
– Я поняла, пап.
Тамара взяла термос из его рук.
– Я уберу. Потом разберёмся.
И унесла. Мой подарок. Даже не сказала спасибо.
Я стояла в прихожей. Папа надевал ботинки. Тамара вернулась, накинула шубу.
– Закрой за собой, хорошо? Мы торопимся.
Они ушли. Я осталась одна в их квартире. На стенах — фотографии. Тамара и папа на море. Тамара и папа на даче. Тамара и папа с её внуками.
Ни одной моей фотографии. Ни одной Настиной. Ни одной маминой.
Мама. Её портрет висел в гостиной пять лет. Теперь — голая стена.
Я закрыла дверь и ушла.
В машине позвонила тётя Марина — сестра папы.
– Катюш, привет. Как дела?
– Нормально.
– Что-то голос грустный.
Я молчала. Потом сказала:
– Тёть Марин, ты видишь, что происходит?
– С чем?
– С папой. С Тамарой.
Пауза.
– Вижу.
– И что ты думаешь?
Вздох.
– Думаю, что она его под себя подмяла. Видела их на прошлой неделе. Он слова без её разрешения сказать не может. Она ему: «Витя, не ешь это» — он не ест. «Витя, пойдём» — он встаёт. Как собачка.
У меня защипало в глазах.
– Он даже на день рождения Насти не приехал. Потому что она не разрешила.
– Знаю. Он мне жаловался. Говорит — хотел, но Тамара…
– Она всегда Тамара. Три года. Я не могу к нему приехать без её одобрения. Он ко мне — тем более.
– Катюш, я понимаю. Но что ты сделаешь? Это его выбор.
– Это не выбор. Это плен.
Марина помолчала.
– Знаешь, у Вити в апреле юбилей. Шестьдесят лет.
– Знаю.
– Она большой праздник готовит. Человек тридцать. Ресторан сняла.
– Меня не пригласили.
Молчание.
– Как не пригласили?
– Так. Никто не звонил.
– Это его дочь! Как тебя можно не пригласить?
– Спроси у Тамары.
Марина выругалась — тихо, но я слышала.
– Я поговорю с ней.
– Не надо.
– Надо! Это возмутительно!
– Тёть Марин, не надо. Я сама разберусь.
Положила трубку.
Через два дня позвонил папа.
– Катюш, у меня двенадцатого апреля юбилей. Шестьдесят лет. Придёшь?
– Меня не приглашали.
Пауза.
– Как не приглашали? Я Тамару просил…
– Она не позвонила.
Молчание. Слышу — что-то говорит не мне. Шёпот.
– Ой, она говорит, забыла. Прости. Конечно, приходи. Ждём.
– А Настю?
– И Настю! Конечно!
– А Лёшу?
Снова шёпот. Долгий.
– Ну… Места мало. Может, в другой раз?
Мужа — нельзя. Дочь с внучкой — из милости.
– Ладно, пап. Придём.
– Вот и хорошо! Я рад!
Он рад. А я — нет.
Двенадцатое апреля. Юбилей. Ресторан в центре, тридцать человек гостей.
Я надела лучшее платье. Настю нарядили, банты, туфельки. Лёша остался дома — не приглашён.
Приехали к назначенному времени. Ресторан — красивый, дорогой. На входе — Тамара в вечернем платье. Увидела нас — лицо застыло.
– Ой. А вы приехали.
– Папа приглашал.
– Да, конечно. Проходите. Только знаешь… Места расписаны. Вы там, в конце.
В конце. Дальний угол стола. Между какими-то незнакомыми людьми. А рядом с папой — Тамара, её дети, её внуки. Семья.
Я посмотрела на зал. Папа у входа — встречает гостей. Улыбается, обнимает. Увидел меня — глаза загорелись. Шагнул навстречу.
– Катюша! Настенька! Мои девочки!
Обнял. Крепко. Настю подхватил на руки.
– Дедушка! — она обняла его за шею.
Тамара стояла рядом. Смотрела.
– Витя, гости ждут.
– Да-да, сейчас. — Он поставил Настю на пол. — Идите садитесь, девочки. Скоро начнём.
Мы пошли к своему месту. В конец стола. Между чужими людьми, которые смотрели на нас с любопытством — «а это кто?».
Я села. Настя рядом. Она крутила головой — столько людей, шарики, музыка.
– Мам, а почему мы не рядом с дедушкой?
– Так получилось, солнышко.
Праздник шёл своим чередом. Тосты, поздравления, подарки. Тамара — в центре внимания. Говорила речь: «Мой любимый муж, три года счастья, лучший мужчина…»
Три года. А до этого — тридцать лет с мамой. Которую он любил. Которая его похоронила бы здесь, за главным столом, рядом с дочерью и внучкой. А не в углу, среди чужих.
Я смотрела на папу. Он улыбался, кивал, принимал поздравления. Иногда поглядывал на меня — виновато, украдкой.
И тут тётя Марина взяла микрофон.
– А теперь — слово дочери именинника!
Тишина.
Тамара вскинула голову. Посмотрела на меня. Потом на Марину. Взгляд — ледяной.
– У нас расписан порядок…
– Дочь именинника имеет право сказать, — отрезала Марина.
Все смотрели на меня. Тридцать человек.
Я встала. Ноги чуть дрожали. Взяла бокал. Пошла к микрофону.
Тамара шагнула навстречу:
– Может, потом? У нас программа…
– Я скажу сейчас.
Взяла микрофон. Посмотрела на папу. Он улыбался — неловко, напряжённо.
– Папа. Тебе сегодня шестьдесят.
Он кивнул.
– Я хотела сказать, как я тебя люблю. Как я рада, что ты мой отец. Но сначала — я скажу правду.
Тишина стала густой.
– Три года назад ты женился на Тамаре. И три года я не могу приехать к тебе без её разрешения.
Шёпот по залу.
– За последний год я пыталась приехать четырнадцать раз. Четырнадцать раз мне сказали «неудобно». Не ты — она.
Тамара побледнела.
– Это неправда…
– Правда. — Я достала телефон. — У меня сохранены все сообщения. Тридцать семь штук за три года. Хотите — зачитаю?
Молчание.
– Двадцатое января. «В эти выходные не получится, у нас гости». Четвёртое февраля. «Папа занят, позвони на следующей неделе». Пятое марта — день рождения моей дочери, твоей внучки. «Не получится, я плохо себя чувствую». Твоя внучка, папа. Пять лет. Ты не приехал.
Папа опустил глаза.
– Три Новых года — ни одного вместе. Два дня рождения Насти — без дедушки. Мамину фотографию убрали со стены.
Голос мой дрогнул. Но я продолжила.
– На этот юбилей меня не пригласили. Я приехала, потому что ты позвонил. Но место мне — в конце стола. Между чужими людьми. А твоя новая семья — рядом с тобой.
Тамара шагнула ко мне:
– Хватит! Ты портишь праздник!
– Я говорю правду.
– Это ложь!
– Нет. — Я посмотрела ей в глаза. — Три года ты решаешь, когда мне можно видеть моего отца. Три года. Хватит.
Повернулась к папе.
– Я не хочу с тобой воевать. Я хочу, чтобы ты был моим папой. Чтобы ты приезжал к нам. Чтобы Настя знала дедушку. Но для этого ты должен сам решить — кто ты. Муж Тамары или мой отец.
Тишина. Оглушительная.
Папа смотрел на меня. Глаза мокрые.
– Катюша…
– Я не заставляю тебя выбирать. Но я больше не буду просить разрешения. Я твоя дочь. У меня есть право тебя видеть.
Положила микрофон. Взяла Настю за руку.
– Пойдём, солнышко.
– А торт?
– Торт дома будет.
Мы вышли. В спину — тишина. Потом — голос Тамары: «Ну вот, праздник испорчен!»
На улице стояла долго. Дышала. Руки тряслись.
Подошла тётя Марина.
– Молодец.
Я посмотрела на неё.
– Правда?
– Давно надо было. Он как тряпка с ней стал. Может, хоть теперь очнётся.
Может.
Или нет.
Прошло два месяца.
Папа позвонил через неделю после юбилея. Сам. Без Тамары.
– Катюш, прости меня.
Голос ломкий. Я молчала.
– Ты права была. Во всём. Я… Я не замечал. Или не хотел замечать.
– И что теперь?
Пауза.
– Я не знаю. Она моя жена. Я не могу…
– Можешь. Можешь приезжать к нам. Можешь звонить без её разрешения. Можешь быть моим папой.
– Я постараюсь.
– Не старайся, пап. Делай.
Он стал приезжать. Раз в две недели — сам садится за руль и едет. Тамара молчит. Не запрещает. Но и не одобряет — он сам говорил, что дома потом скандал.
Терпит.
Я теперь тоже приезжаю — когда хочу. Звоню не ей — ему. Он берёт трубку. Не всегда, но чаще, чем раньше.
Тамара при встречах молчит. Смотрит волком, но не говорит ни слова. Только поджимает губы.
Тётя Марина сказала — после юбилея половина гостей узнали правду. Кто-то на стороне Тамары: «Девочка испортила праздник, некрасиво». Кто-то на моей: «Наконец-то сказала, давно надо было».
Папа… Папа рад, когда мы вместе. Но дома, при ней — снова тихий. Снова смотрит виновато.
Я не знаю, изменится ли что-то по-настоящему. Может, он так и будет между нами — между женой и дочерью. Может, однажды выберет.
Может — уже выбрал. Просто не хочет это признать.
Настя спрашивает:
– Мам, а дедушка теперь всегда будет приезжать?
– Надеюсь, солнышко.
– А тётя Тамара?
– Не знаю.
Она кивает. В пять лет многое понимаешь. Больше, чем кажется взрослым.
Лёша говорит:
– Ты всё сделала правильно.
– Но я испортила ему юбилей.
– Он сам его испортил. Три года назад. Когда позволил ей решать за него.
Может, он прав.
А может, я и правда перегнула. На юбилее. При тридцати людях. С микрофоном в руках.
Можно было — наедине. Спокойно. Без свидетелей.
Но три года я пыталась наедине. Три года — просила, объясняла, умоляла. А он кивал, обещал — и ничего не менялось.
А после юбилея — изменилось.
Перегнула я тогда? Испортила праздник, выставила Тамару перед гостями?
Или три года молчания — достаточный срок, чтобы наконец сказать правду?
Что скажете?