- Бракованная! Она бесплодна» Шептались на рынке, когда Анну продавали за 30 рублей вдовцу. С четырьмя детьми. А едва она освоилась в новом доме, началась борьба за принятие. Через три года, когда она встретила бывшего мужа с младенцем на руках, это заставило всех замереть от шока.
Здравствуйте, дорогие друзья! Представляем вам новый рассказ, действие которого разворачивается в конце XIX века. Это жизненная история, основанная на реальных событиях. Не забудьте поставить лайк и поделиться своими впечатлениями или историей своей семьи в комментариях. Приятного прочтения.
Осень в уездном городе выдалась промозглой. Тяжелые свинцовые тучи нависали над рыночной площадью, где толпился разномастный люд. Анна Петровна стояла, опустив глаза, кутаясь в старенький шерстяной платок. Руки, спрятанные в складках платья, мелко дрожали, то ли от холода, то ли от стыда. Рядом суетился отец, Петр Федорович, нервно оглаживая редкую бородку.
- Дочка работящая, готовить умеет, в доме порядок наведет. Тридцать рублей колыму и сватайтесь! — выкрикивал он в толпу торговцев и ремесленников, собравшихся на базарный день.
Шепот пробежал по толпе, словно ветер по осеннему жневью. Анна чувствовала, как румянец заливает щеки, не тот нежный, девичий, а болезненный, лихорадочный. Под ложечкой сосало от унижения. Господи, за что? Словно корову на торгах продают, мысль обожгла, но Анна лишь крепче стиснула губы. Еще два года назад она была замужней женщиной, уважаемой купеческой невесткой. Анна Петровна Купцова, так ее величали. Да только недолго счастье длилось. Заподозрила свекровь неладная, когда живот невестки не округлялся. А после двух лет бесплодного брака настояла на расторжении через церковь. Семен, муж, поначалу противился, да воля матери в их доме законом была.
- А чего бракованная-то? Чем хвораете? — выкрикнул кто-то из толпы зевак.
Анна дернулась, словно от удара. Выученная за эти месяцы, боль снова разлилась внутри. Бракованная! Клеймо хуже девки легкого поведения. С такой даже гулящие солдаты не шутят, дурная слава. Дарья Макаровна, свекровь ее бывшая, постаралась, разнесла слухи по всей округе, превратившись из родственницы в главную сплетницу и судью ее судьбы.
- Да здоровая, только дитя Господь не дает пока.
Петр Федорович развел руками, и в этом жесте было столько беспомощности, что Анна ощутила вину, за отцовское унижение. Отец не был злым человеком. Просто жизнь прижала к стенке. После неудачной сделки с железом задолжал купцу Ивану Петровичу 80 рублей, сумму для их семьи неподъемную. А теперь еще и дочь вернулась в родительский дом, без приданного, с подмоченной репутацией. Анна помнила тот страшный день, когда Семен привез ее к отцовскому порогу. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, не глядя в глаза. плечи поникшие, словно побитая собака.
- Прости, Аннушка! Мать велела.
Жалкие, беспомощные слова. Так и ушел, не оборачиваясь, она долго смотрела вслед, не понимая, как рушится то, что казалось незыблемым.
- Тридцать рублей! Снова выкрикнул отец, и голос его надломился. Не прогадайте, люди добрые!
Анна украдкой оглядела толпу. Мужички переглядывались, хмыкали в бороды. Кто-то сплюнул под ноги, кто-то перекрестился. Молодые парни посмеивались, разглядывая ее стройную фигуру. От их взглядов хотелось съежиться, исчезнуть.
- А ну-ка, погодите! — голос из задних рядов прозвучал, как гром среди ясного неба, низкий, спокойный, властный.
Толпа расступилась, пропуская высокого широкоплечего мужчину. Анна подняла глаза и на мгновение замерла. Перед ней стоял человек лет тридцати с небольшим, с темными волосами, тронутыми ранней сединой на висках. Карие глаза смотрели прямо и спокойно, без издевки и любопытства. Одет просто, но добротно, видно, мастеровой какой.
- Морозов узнал кто-то в толпе. Плотник церковный.
Анна слышала о нем. Вдовец с детьми. Жена умерла при родах пару лет назад. Тихий, работящий, слыл справедливым человеком. Николай Иванович, а это был именно он, подошел ближе. Мозолистые руки выдавали в нем мастера, привыкшего к тяжелому труду. Глаза его скользнули по фигуре Анны, не с вожделением, а оценивающе, словно приценивался к работнице. Анна невольно расправила плечи и подняла подбородок. Если уж торгуют ею как товаром, пусть видят, что товар добротный.
- Не нужно так, — вдруг сказал Николай, обращаясь к Петру Федоровичу. Не по-людски это. В толпе заухмылялись. Кто-то крикнул.
- А что же так-то? Товар лицом показывают.
Николай даже не повернулся на голос. Он смотрел на Анну, и взгляд его странно потеплел.
- Тридцать рублей, говорите? Спросил он у Петра Федоровича. Тот закивал, приободрившись.
- Да-да, сущие пустяки за такую хозяйку. Она и шьет, и готовит, и характер смирный. А что детей нет? Так, может, еще.
- Замолчите, тихо, но твердо оборвал его Николай.
Петр Федорович осекся на полуслове. Николай достал из-за пазухи потертый кожаный кошель, отсчитал 30 рублей и протянул отцу Анны.
- Вот, — сказал он просто, — без торга.
Петр Федорович схватил деньги дрожащими руками, пересчитал и просиял.
- Да, батюшка, да. Все верно. Значит, сговорились?
Николай кивнул, а потом повернулся к толпе и произнес громко, чтобы слышали все.
- Больше никто ее судить не будет. Венчаемся через неделю. Анна стояла как громом пораженная. Случившееся казалось ей сном, дурным и спасительным одновременно. Она понимала, что это сватовство по расчету. Вдовцу с детьми нужна хозяйка в дом, мачеха для сирот. Не любовь, не страсть, нужда. Но разве не под той же нужде она стоит сейчас на площади?
- Собирайтесь», — обратился к ней Николай. Я жду у ворот с телегой.
И пошел прочь, не оборачиваясь, словно и не сомневался, что она последует за ним. Анна перевела взгляд на отца. Тот суетливо кивал, пряча деньги за пазуху.
- Иди, иди, дочка! Хороший человек. Надежный. В доме его не пропадешь.
- Прощайте, батюшка, - тихо сказала Анна, целуя отца в щеку.
- Навещай, как сможешь, пробормотал он, отводя глаза.
Оба понимали, что вряд ли свидеться скоро. Анна медленно пошла через площадь, чувствуя на себе десятки любопытных глаз. Спина ее была прямой, шаг твердым. Внутри все дрожало и обмирало, но она не позволила бы этим людям увидеть свою слабость. У ворот рынка стояла добротная телега, запряженная крепкой гнедой лошадью. Николай уже сидел на облучке, поджидая ее. Когда она подошла, он молча протянул руку, помогая забраться. Ладонь его была шершавой и теплой. Анна ощутила исходящую от него силу, не угрожающую, а надежную, как ствол векового дуба. Телега тронулась. Анна сидела рядом с человеком, ставшим за несколько минут ее будущим мужем, и смотрела, как удаляется рыночная площадь, а с ней вся ее прежняя жизнь.
- Господи, дай мне сил стать хорошей женой и матерью его детям, мысленно взмолилась она, крепче стискивая пальцы.
И в этот момент из-за туч выглянул робкий солнечный луч, позолотив верхушки деревьев. Может, знак? Анна решила верить, что это хорошая примета. В конце концов, даже невзрачный лесной ручей, пробившись через камни и коряги, находит свой путь к широкой реке. Телега мерно покачивалась, на разбитой осенними дождями дороге. Гнедая лошадь уверенно тянула ее вперед, изредка всхрапывая и встряхивая гривой. Над потемневшим лесом медленно сгущались вечерние сумерки. Воздух, пропитанный запахами прелой листвы и грибной сырости, становился все холоднее. Анна сидела, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Платок сполз на плечи, и ветер трепал выбившиеся из-под косынки русые пряди. она украдкой бросала взгляды на своего будущего мужа. Молчаливый, сосредоточенный, он крепко держал вожи в мозолистых руках, глядя куда-то вперед.
Прошли уже три километра, а между ними не прозвучало ни единого слова. Тишина давила, заполняла пространство между двумя чужими друг другу людьми, связанными теперь общей судьбой. Что я делаю? Куда еду? К чужому человеку, в чужой дом, к чужим детям. Мысли кружились в голове Анны, словно испуганные птицы.
- Зачем вам бракованная? Вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела его обдумать. Николай повернул к ней лицо. В сумерках его черты казались высеченными из камня, твердые, неподвижные. Только глаза смотрели внимательно, оценивающе.
- Не бракованная вы, — произнес он после долгой паузы. Просто. Не подошли друг другу с мужем. Анна невольно усмехнулась, горько, с затаенной болью.
- А как же? Все говорят.
- Много чего говорят, перебил Николай. На каждый роток не накинешь платок. Он слегка дернул вожжи, направляя лошадь на развилке влево, в сторону темнеющего соснового бора.
- У меня четверо детей, — продолжил он, глядя перед собой. Старшему, Миша, двенадцать. Младшему, Саша, шестой пошел. Посередке Паша, девять, и Катенька, семь. Жена моя, Марья Николаевна, два года как приставилась. При родах. Анна заметила, как дрогнули его губы, когда он произносил имя покойной жены. Дети без матери, как сад без воды, засыхают, — сказал он тихо. Я с утра до ночи в работе. Заказы церковные, купеческие. Своими руками на хлеб зарабатываю. А дети... Им ласка женская нужна, догляд. Я-то стараюсь, да только мужик есть мужик. Он помолчал, потом добавил тише. Миша старший, характером в меня. Серьезный, упрямый. Да только ребенок еще. Нельзя ему вместо детства дом тянуть.
Анна слушала, опустив глаза. Внутри что-то сжималось от его простых, лишенных украшений слов. Не уговаривает, не обещает золотые горы, говорит, как есть. И от этой честности становилось и страшно, и спокойно одновременно.
- Дети хорошие? — спросила она тихо. На его лице промелькнуло что-то похожее на улыбку, разное.
- Как и все. Миша умный, книжки читает. Паша ягоза, но добрый. Катя тихая, песни любит. А Саша? Саша на мать похож.
В этом «похож» было столько невысказанной боли, что Анна невольно коснулась его рукава, жест, неожиданный для нее самой. Николай вздрогнул, но руку не отдернул. Дальше ехали молча. Лес становился гуще, дорога петляла между вековыми соснами. Изредка под копытами лошади хрустели первые ледяные корочки на лужах. Над головой каркали вороны, собираясь на ночлег. «
- Скоро приедем, — наконец сказал Николай, когда деревья начали редеть. Затем пригорком наша деревня.
Наша. Слово отозвалось в груди Анны странным чувством, смесью страха и надежды. За пригорком открылась небольшая деревенька, два десятка изб, расположенных вдоль единственной улицы. В окнах уже затеплились огоньки лучин и керосиновых ламп. Откуда-то доносился собачий лай и мычание коров, возвращающихся с пастбища. Николай направил лошадь к крайней избе, стоявший чуть в стороне от других. Даже в сумерках было видно, что дом добротный, высокий, из крепких сосновых бревен с резными наличниками на окнах. Перед домом раскинулся просторный двор, огороженный крепким забором с основательными воротами.
- Сам строил, — с едва заметной гордостью произнес Николай, поймав взгляд Анны. Три года по бревнышку собирал. Он спрыгнул с телеги и помог ей спуститься. Руки его были сильными и надежными, но прикосновения, аккуратным, словно боялся сломать.
- Проходите, — сказал он, распахивая ворота. Дети, поди! — заждались уже.
Во дворе Анна разглядела хозяйственные постройки, амбар, сарай для скотины, курятник. В стороне стояла отдельная небольшая избушка с широким низким окном.
- Мастерская моя, — пояснил Николай, заметив ее взгляд. Там работа». Двери, рамы, мебель заказную делаю. Он провел лошадь к сараю, а Анне кивнул на дом. Идите, не стойте на холоде. Я сейчас.
Анна поднялась на крыльцо и толкнула тяжелую дверь. В сенях пахло сушеными травами, мышами и березовыми полениями. Справа еще одна дверь вела в горницу. Анна помедлила, собираясь с духом, и шагнула внутрь. В большой комнате было тепло от натопленной печи. Керосиновая лампа освещала стол, лавки вдоль стен, образ в углу.
Сразу бросился в глаза беспорядок. Немытая посуда на столе, разбросанная одежда, пыль на подоконниках. Видно было, что в доме давно не хватало женской руки. И сразу же, четыре пары детских глаз, уставившихся на нее с разных концов комнаты. Старший, Миша, стоял у стены, скрестив руки на груди. Серьезный не по годам, с упрямой складкой между бровями и недоверчивым взглядом. На выцветшей рубахе заплата, но чистая, аккуратная.
- Здравствуйте, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Я Анна Петровна. Миша кивнул, не произнеся ни слова. Вдруг из-за стола выскочил мальчик поменьше, вихрастый, со смешными веснушками, на курносом носу.
- А кашу варить умеешь? — выпалил он, подбегая ближе. Вшонную? С тыквой?
- Умею, — улыбнулась Анна. И пшенную, и гречневую, и овсяную.
- Ух ты! Мальчишка подпрыгнул на месте. - А я Паша.
Из-за спины Миши робко выглянула девочка, худенькая, с тонкими русыми косичками. Огромные глаза, точь-в-точь, как у Николая, карие, внимательные, смотрели настороженно, но с интересом.
- А ты, Катя? — догадалась Анна. Девочка кивнула, не отходя от брата.
- А где же Саша? — спросила Анна, оглядываясь. В этот момент дверь открылась, и вошел Николай. Из-за его ног выглянул самый младший, лет пяти-шести, с копной темных вихров и серьезным личиком.
- А вот и Саша, — сказал Николай, легонько подталкивая мальчика вперед. Не бойся, сынок. Это Анна Петровна. Она теперь с нами жить будет. Саша спрятался обратно за отцовские ноги. Ну что же, Николай оглядел комнату, располагайтесь. Миша, покажи горницу. А я пока самовар поставлю.
Старший мальчик молча направился к небольшой двери в углу. Анна последовала за ним. Маленькая горенка была чище основной комнаты. Кровать, застеленная лоскутным одеялом, сундук в углу, полка с какими-то коробочками и склянками. На стене простой деревянный крест.
- Мамина комната была, — сухо сказал Миша. Теперь ваша. И вышел, плотно прикрыв дверь.
Анна медленно опустилась на кровать. Только сейчас, оставшись в одиночестве, она позволила себе осознать случившееся. За один день вся ее жизнь перевернулась. Новый дом, чужие дети, незнакомый мужчина, ставший ее мужем. Страх, неуверенность, отчаяние, нахлынули с новой силой. И все же. Впервые за долгие месяцы никто не бросал на нее презрительные взгляды. Никто не шептался за спиной. Никто не требовал от нее оправдываться за то, что она есть. Из-за двери донесся детский голос, а Петя все спрашивал про кашу. Как будто только и думает, что о еде. Кажется, это был голос Миши. И смех Кати в ответ тихий, звонкий, как серебряный колокольчик.
Анна прикрыла глаза. Слезы катились по щекам, не горькие, а какие-то очищающие. Словно весенний дождь, смывающий зимнюю грязь. Господи, помоги мне, мысленно взмолилась она. Помоги стать им хорошей матерью. Помоги не обмануть их доверия. За окном шелестели последние осенние листья. Откуда-то издалека доносилась протяжная песня, должно быть, возвращались с поля бабы. Жизнь продолжалась, и ей предстояло найти в ней свое место. Новое место в этом доме с этими детьми. Анна вытерла слезы и глубоко вздохнула. Пора было выходить к новой семье.
Первые испытания.
Утро начиналось с петушиного крика и коровьего мычания. Анна просыпалась затемно, по привычке, выработанной годами в отцовском доме. Вставала осторожно, стараясь не шуметь, накидывала шаль на плечи, и выходила в большую комнату, где уже потрескивали поленья в печи, разожженные хозяином дома. Николай всегда поднимался первым. Молча растапливал печь, задавал корм скотине, приносил воду из колодца. Когда Анна выходила в горницу, он кивал ей, будто давно ждал, и уходил в мастерскую или по делам в село. Так начинался день, ее новый день в чужом, но постепенно обживаемом доме.
Первые две недели – стали для Анны настоящим испытанием. Хозяйство оказалось большим и запущенным. В углах – паутина, на печи – слой сажи, в сундуках – нестиранное белье. Детская одежда вся в дырах, штопать – не перештопать. Огород зарос бурьяном, в погребе полбочки квашеной капусты да картошка, часть которой уже начала гнить. Давно руки не доходили разобрать, пояснил Николай виновато, когда она показала ему проросшие клубни. Все сам не успевал. Анна лишь кивнула и принялась за работу. С раннего утра до позднего вечера она месила тесто, варила щи, стирала, мыла, чистила, скоблила. Руки опухли от щелока, спина ныла от наклонов над корытом. Но жаловаться не приходило в голову. Разве же это беда после месяцев унижения?
А еще были дети. Миша, Вихрастый и серьезный, смотрел из под лобья, словно выискивал в ней недостатки. Каждое утро проверял, вычищены ли его сапоги, правильно ли пришита пуговица на рубашке. Паша, шумный, как грозовая туча, требовал то пряник, то игрушку, то новые портки. Катя держалась в стороне, молчаливая тень, похожая на испуганную пташку. А Саша? Саша просто прятался, едва завидев Анну. На третий день случилась первая неудача. Анна пересолила щи. За столом все замерли, попробовав первую ложку. Паша скривился и тут же выпалил. Фу, соленая. Есть невозможно. Миша ухмыльнулся, а наша мама лучше варила. Анна опустила глаза. Внутри что-то надломилось, но она лишь тихо ответила.
- Знаю. И я не хочу быть лучше. Хочу быть нужной.
Миша нахмурился и не ожидав такого ответа. А Николай молча встал, зачерпнул ковшом воды из ведра, долил в котелок со щами и перемешал.
- Теперь в самый раз. Всякое бывает. И продолжил есть, как ни в чем не бывало.
После этого случая Анна особенно старалась с готовкой. Но новые неудачи не заставили себя ждать. На пятый день она сожгла блины, заговорилась с соседкой, забежавшей за солью. На седьмой – Порвала рубашку Николая, слишком сильно терла воротник, о стиральную доску. А на девятый день случилось самое страшное. Она готовила пшенную кашу с тыквой, Пашину любимую. Горшок уже томился в печи, когда в избу забежал младший, Саша. Впервые он сам подошел к ней, протягивая сапожок с развязанным шнурком.
- Завяжи.
Анна присела перед ним на корточки, чувствуя, как сердце заходится от волнения. Маленький шаг. Крохотная удача. Она так увлеклась, затягивая аккуратный бантик, что не заметила, как ухват сдвинулся, и горшок с кашей со звоном грохнулся на пол. Желтая дымящаяся масса растеклась по глиняному полу. Запах горелой тыквы заполнил избу. Саша отпрыгнул, испуганно прижавшись к стене. В дверях показался Николай, привлеченный шумом. Анна замерла, ожидая упреков, может даже крика. У прежнего мужа, Семёна, такие промахи вызывали целую бурю. Но Николай лишь оглядел разгром, почесал в затылке и неожиданно улыбнулся.
- Что же, каша есть, значит, не пропадём. И, взяв тряпку, сам опустился на колени, помогая Анне убирать. В тот вечер они ели хлеб с молоком. Дети не жаловались, а Паша даже подмигнул Анне.
- Ничего, завтра кашу сваришь. Без горшков. От этой незамысловатой шутки вдруг стало легче. Словно лед тронулся в застывшей реке.
На следующий день Анна вышла в сад, чтобы развесить выстиранное белье. День выдался ясный, но уже по-осеннему прохладный. Пожелтевшие листья яблонь устилали землю золотым ковром. В дальнем углу сада, под старой липой, она заметила простой деревянный крест. Подойдя ближе, Анна увидела надпись, вырезанную неумелой рукой, Марья Николаевна Морозова, 1855-1883, умерла в родах. Ветер трепал ленточку, привязанную к кресту, выцветшую, но чистую. Анна опустилась на колени и коснулась влажной земли. Здесь лежала женщина, чье место она теперь занимала. Мать четверых детей, любимая жена.
- Простите меня, – прошептала Анна, сама не зная, к кому обращается, к ушедшей женщине или к Богу. Я буду заботиться о них, как о своих. Сзади раздались шаги. Анна обернулась, Николай стоял, держа в руках букетик поздних осенних цветов.
- Каждую неделю приношу, — сказал он тихо. Обещал, что не забуду. В его словах не было упрека, только усталая верность данному слову. Анна поднялась, отряхивая колени.
- Хорошая была женщина.
- Лучшая, — просто ответил он. Добрая, веселая. Песни пела, когда работала. Дети ее любили без памяти. Анна кивнула, ощущая странную тяжесть в груди. Не ревность, что-то иное, более глубокое. Понимание, что ей предстоит жить рядом не только с живыми, но и с памятью об ушедшей. Пойдемте, — вдруг сказал Николай. Хочу вам что-то показать.
Он привел ее в свою мастерскую, небольшую избушку во дворе. Внутри пахло свежеструганным деревом и лаком. На верстаке лежали инструменты, рубанки, стамески, пилы, все аккуратно разложенные. У стены стоял недоделанный шкаф с вырезанными на дверцах виноградными гроздьями.
- Для церкви делаю, — пояснил Николай. Отец Василий заказал резницу обновить. Он подвел Анну к дальнему углу, где на полках стояли готовые изделия — подсвечники, шкатулки, резные рамы для икон. В центре возвышался макет иконостаса, маленький, но выполненный с удивительной тщательностью.
- Это моя работа на будущий год, — в голосе Николая послышалась гордость. Целый иконостас для новой церкви в уездном городе. Большой заказ. Если справлюсь хорошо, другие пойдут.
Анна осторожно коснулась резных деталей. Под ее пальцами ожило дерево, ангелы с тонкими крыльями, виноградные лозы, райские птицы.
- Красота какая, выдохнула она. У вас дар. Николай смутился.
- Еще мой дед учил. Говорил, в дереве душа спит, ее разбудить надо.
Они стояли рядом, не касаясь друг друга, но Анна вдруг почувствовала, что между ними протянулась тонкая нить понимания. Этот человек, ее муж перед людьми и Богом, оставался для нее загадкой. Но теперь она видела в нем не только молчаливого вдовца с детьми, а мастера, вкладывающего душу в работу.
Вечером того же дня Анна собирала на стол к ужину. Вдруг на пороге появилась Катя, держа в руках маленький букетик поздних осенних цветов.
- Это тебе, — сказала девочка, протягивая букет. На полянке за речкой нашла. Анна замерла, не зная, что сказать. Это был первый раз, когда кто-то из детей обратился к ней не по необходимости, а от души.
- Спасибо, милая, только и смогла выговорить она, принимая скромный подарок.
Катя кивнула и убежала, но Анна успела заметить робкую улыбку на ее лице. К концу второй недели жизнь в доме начала обретать новый ритм. Анна вставала рано, готовила завтрак. Николай уходил в мастерскую. Миша – в церковно-приходскую школу, где учился третий год. Младшие играли во дворе или помогали по хозяйству, кто как мог. Вечерами все собирались за столом, и Николай расспрашивал каждого, как прошел день. Были и слезы, когда Паша упал с забора и разбил коленку. И ссоры, когда Миша обвинил Катю, что та взяла без спросу его грифельную доску. И недопонимание, когда Анна не знала, как поступить с Сашей, отказывавшимся есть молочную кашу. Но в пятнадцатый день случилось то, чего Анна уже не ожидала. Она приготовила ужин, простой, но сытный, картофельное пюре с луком, соленые грибы, ржаной хлеб собственной выпечки. Все сели за стол. Николай перекрестился, за ним – дети. И они ели молча, но без натянутости, без косых взглядов. Миша даже попросил добавки, что с ним случалось нечасто. А после ужина Саша сам подошел к Анне и протянул маленькую деревянную фигурку, грубо вырезанную птичку.
- Это тебе. Папа помог сделать.
Анна взяла фигурку трясущимися руками. Подняла глаза на Николая, стоявшего в дверях мастерской. Тот еле заметно кивнул, не ей, Саше, словно одобряя его поступок. И в этот момент Анна поняла, путь предстоит долгий, с падениями и новыми испытаниями. Но первый шаг сделан. Она больше не чужая в этом доме. Не замена. Просто нужная. Вечером, когда дети уже спали, а Николай тихо пристраивал щеколду на двери сеней, Анна расчесывала волосы в своей маленькой горенке. Деревянная птичка стояла на подоконнике, освещенная тусклым светом керосиновой лампы. Из-за стены доносилось сонное дыхание младших детей, которые уже начали тянуться к ней. Саша даже назвал ее мамой сегодня, когда она укрывала его одеялом. А вот Миша все еще держался обособленно, хотя в его глазах уже не было прежней настороженности. Господи! — думала она, — дай мне терпение! Дай мне мудрости! Дай мне любви к этим детям, словно я сама их родила!
За окном падали последние листья. Наступала зима, первая зима в ее новой жизни. Ноябрь выдался промозглым. Небо затянули тяжелые свинцовые тучи, сквозь которые редко пробивались скупые лучи солнца. Ветер гнул к земле, Голые ветви деревьев, дождь сменялся мокрым снегом, а тот таял, превращая дороги в сплошное месиво. В такую погоду даже скотина жалась поближе к хлеву, а люди старались лишний раз не выходить за порог.
В доме Морозовых жизнь шла своим чередом. Минул месяц с тех пор, как они с Николаем обвенчались в сельской церкви, тихо, без гостей и гуляний. Анна обживалась в новой роли, хозяйка дома, жена и мачеха четверых детей. Дни тянулись похожие друг на друга, стрепня, стирка, уборка, присмотр за младшими. Но в этой обыденности было что-то надежное, как стены дома, защищающие от непогоды. В то утро Катя проснулась с красными щеками и блестящими глазами. За завтраком почти не притронулась к каше, а когда Анна положила ладонь на ее лоб, тот пылал жаром.
- Горишь вся, — встревожилась Анна. Ну-ка, в постель!
Девочка не спорила, для семилетнего ребенка это был дурной знак. Обычно бойкая и любопытная, Катя послушно легла и закрыла глаза. К обеду ей стало хуже. Жар усилился, начался сухой, надрывный кашель, от которого сотрясалась все худенькое тельце. Анна промыла полотенце в холодной воде и положила на пылающий лоб.
- Чем помочь? – спросил Миша, заглядывая в горницу. В глазах мальчика плескался страх.
- Принеси свежей воды из колодца, — не оборачиваясь, ответила Анна. И скажи отцу, как вернется. Николай работал в соседнем селе, чинил двери в местной мельнице. Домой он вернулся, когда уже смеркалось. Стряхнул с тулупа снежную крупу, громко притопнул, сбивая грязь с сапог.
- Как день прошел? — спросил, заходя в избу. И осекся, увидев лицо Анны. Что стряслось?
- Катя, — тихо ответила она. Занемогла сильно. Жар высокий, кашель рвет грудь. Николай побледнел. Анна видела, как сжались его кулаки, как проступила желвачная жила на щеке.
- Давно? — только и спросил он.
- С утра. Сначала думала, простуда легкая. А к полудню разболелась не на шутку. Николай шагнул к горнице, где лежала дочь, но Анна удержала его за рукав. переоденься сначала. Сапоги сними, тулуп. С холоду не входи к ней. Он машинально кивнул, подчиняясь. Руки его дрожали, когда он расстегивал пуговицы тулупа.
- Марья тоже так начинала, голос его звучал глухо, словно из-под земли. Сначала жар, потом кашель. А потом родильная горячка. Анна покачала головой.
- То другое. У Кати простуда сильная. Осень мокрая, вот и продуло где-то. Но в груди у нее самой похолодело. Она знала, как уносят детские жизни эти осенние хвори. В соседнем селе только за эту осень троих младенцев схоронили.
Они вошли в горницу вместе. Катя лежала, раскинув руки. Дышала тяжело, со свистом. Льняная рубашка промокла от пота, волосы разметались по подушке. Николай опустился на колени рядом с лавкой, на которой лежала дочь и коснулся ее щеки.
- Катенька, доченька. Девочка приоткрыла мутные глаза, не узнавая.
- Мамочка, — прошептала в бреду. Холодно.
Николай замер, словно громом пораженный. Анна видела, как окаменело его лицо.
- Иди к мальчикам, — тихо сказала она. Им тоже страшно. Объясни, что с сестрой. А я за ней присмотрю. Николай поднялся. в глазах его стояли слезы.
- Если что. Анна крепко жала его руку.
- Не будет никакого если. Выходи.
Когда он вышел, она огляделась. В горнице было душно, спертый воздух. Анна распахнула маленькое оконце, впуская морозную свежесть. Потом достала из-под лавки холщовый мешочек, в котором хранила сушеные травы, мать научила ее в детстве, какая от какой хвори помогает. Вскипятила воду, Заварила смесь малины, липового цвета и мяты. Добавила меда, собранного еще летом. Осторожно приподняла голову девочке.
- Попей, Катенька. Теплая, сладкая. Девочка сделала несколько глотков и закашлялась. Анна терпеливо ждала, поддерживая ее за плечи, а потом снова поднесла чашку к пересохшим губам. Так, глоточек за глоточком. Молодец! Потом растерла грудь, и спину девочки борсучим жиром, укутала шерстяным платком. Заготовила горчичники, на всякий случай, если кашель усилится.
Снаружи доносились приглушенные голоса, Николай говорил с сыновьями. Анна слышала, как плакал Саша, как успокаивал его Миша, не по-детски серьезным голосом. Девочка металась в жару всю ночь. Анна меняла холодные компрессы, поила отварами, обтирала влажной тряпицей. Когда Катя начинала кашлять, приподнимала ее, похлопывала по спине, помогая отхаркнуть мокроту.
В полночь пришла бабка Агафья, местная знахарка, повитуха и главная советчица во всех болезнях. Пришла сама, незваная, видно, кто-то из соседей сказал. Маленькая, сухая, с глазами буравчиками, она оглядела Катю, пощупала лоб, живот, прислушалась к дыханию.
- Правильно делаешь, — сказала Анне. Травы знаешь?
- Мать учила. Старуха кивнула.
- Хорошо учила. Ну-ка, что еще можешь? Анна показала приготовленные горчичники.
- Если кашель в грудь, опустится глубже. Бабка одобрительно хмыкнула.
- Вот это мать так мать! Своя бы не лучше ухаживала. Анна вздрогнула от этих слов. Бабка заметила, усмехнулась беззубым ртом. Не бойся сравнения. Мертвым не обидно, а живым на пользу. Она достала из-за пазухи мешочек с какими-то корешками. Заваришь на рассвете. Три глотка, не больше. Жар собьет.
- Спасибо, бабушка Агафья, — поклонилась Анна.
- Не мне спасибо, говори, а Богородице. Она — заступница всех матерей, и родных, и приемных.
Когда знахарка ушла, Анна снова села у постели девочки. За окном выл ветер, где-то хлопала плохо прикрытая ставня. Николай заглянул в горницу.
- Как она.
- Жар не спадает, — тихо ответила Анна. Но и не растет. Борется. Он постоял в дверях, глядя, как Анна осторожно прикладывает компресс ко лбу дочери, как поправляет одеяло, как шепчет что-то успокаивающее. На его лице отразилась целая буря чувств. Страх, благодарность, удивление.
- Ложись, — сказала Анна. Я побуду с ней.
- А ты сама?
- Я потом. Сейчас не до сна.
Он хотел что-то возразить, но сдержался. Кивнул и вышел. Анна просидела у постели всю ночь. Меняла компрессы, поила отварами. Когда девочка начинала метаться и звать мать, гладила по волосам, пела тихие колыбельные, те самые, что когда-то пела ей ее мать, а теперь не суждено было петь собственным детям.
- Господи! — молилась она беззвучно. Если нужна жертва, возьми мой покой, мое здоровье, только оставь девочку. Она и так без матери. Не забирай ее у отца и братьев». В самый глухой предутренний час Катя открыла глаза. Взгляд был мутным, но в нем проступило узнавание.
- Мамочка, не уходи, прошептала она, цепляясь за руку Анны. Сердце Анны жалось. Она понимала, девочка бредит, видит свою настоящую мать. Но все равно наклонилась ближе и твердо сказала
- Я здесь, доченька. Я никуда не уйду. И впервые за долгие месяцы это не было ложью. Она действительно никуда не собиралась уходить. Ни от этой девочки, ни от ее братьев, ни от их отца.
На рассвете Анна заварила корешки, принесенные бабкой Агафей. Три глотка, как велено. Катя послушно выпила, поморщившись от горечи, и снова забылась тревожным сном. А когда в окно заглянуло бледное ноябрьское солнце, жар начал спадать. Дыхание девочки выровнялось, кашель стал реже, влажнее. Щеки утратили нездоровый румянец. Анна сидела, привалившись к стене, измученная бессонной ночью. Но в груди у нее разливалось тихое счастье, девочка справилась, выкарабкалась.
В горницу вошел Николай. По его осунувшемуся лицу Анна поняла, что он тоже не спал.
- Жива? Спросил он.
- Жива, — улыбнулась Анна. И будет жить. Жар спадает. Он опустился на лавку рядом с дочерью, пощупал ее лоб.
- Правда, легче, — выдохнул с облегчением. В этот момент Катя открыла глаза. Взгляд был ясным, осмысленным.
- Папа? — позвала она слабым голосом.
- Я здесь, доченька, — Николай взял ее за руку. Катя повернула голову, увидела Анну.
- Спасибо, мама. Простые слова, сказанные детским голосом, но они прозвучали для Анны слаще любой музыки. Она наклонилась, поцеловала девочку в лоб. «
- Поправляйся, родная. Николай проводил Анну до кухни. Она едва держалась на ногах от усталости.
- Ложитесь, — сказал он. Я посижу с ней. Анна покачала головой.
- У меня хозяйство. Корова не дайина, мальчики не кормлены.
- Я сам справлюсь.
- Вдвоем быстрее, возразила она. А потом отдохну. Они вместе занялись хозяйством. Миша и Паша помогали как могли, таскали воду, подкидывали дрова в печь. Даже маленький Саша носился по двору с важным видом, выполняя мелкие поручения. К полудню все было сделано. Анна заглянула к Кате, девочка спала спокойным сном. Кризис миновал.
- Ложитесь, снова сказал Николай. Я разбужу, если понадобитесь. На этот раз она не стала спорить. Прошла в свою горенку, опустилась на кровать, даже не раздеваясь. Сон навалился мгновенно, как тяжелый куль с мукой.
Проснулась Анна от детских голосов за дверью. Миша что-то рассказывал братьям, те смеялись, приглушенно, словно боясь потревожить. Из приоткрытого окна тянуло свежестью. Снаружи послышался стук топора, Николай колол дрова, обычные звуки, повседневные. Но теперь они звучали для Анны иначе, как музыка ее новой жизни. Она поднялась, пригладила волосы, вышла в общую комнату. Миша, увидев ее, подскочил.
- Мама, я кашу варю. Сам. Для Кати. Можно?
Мама. Простое слово, такое естественное в устах ребенка. Но от него перехватило дыхание. Ведь Миша, упрямый, гордый Миша, Никогда не называл ее так раньше.
- Можно, улыбнулась Анна. Только я помогу. Вдвоем быстрее, верно?
Вечером, когда дети уже спали, а Катя, выпив отвар, тоже забылась спокойным сном, Анна и Николай сидели у печи. Потрескивали поленья, бросая красноватые отблески на стены. За окном кружились первые настоящие снежинки.
- Вы спасли ее, тихо сказал Николай. Как мать родная. Анна посмотрела на него, усталого, с новой морщинкой, прорезавшейся между бровей, с седыми нитями в бороде. Ее муж. Отец ее новых детей.
- Она и есть моя дочь, — просто ответила Анна. Теперь.
Николай долго смотрел на нее, словно видел впервые. Потом протянул руку и неловко, будто боясь отказа, коснулся ее пальцев.
- Спасибо. Анна не отдернула руки. Наоборот, чуть жало его пальцы в ответ. И они сидели так, глядя на огонь, а за окном падал снег, укрывая землю белым покрывалом, словно сама природа давала им чистый лист для новой жизни.
Февральский день выдался на удивление ясным. Солнце, отражаясь от белого снега, слепило глаза, заставляя щуриться. Морозный воздух щипал щеки, но Анна почти не замечала холода, слишком взволнована была поездкой в город. За три месяца жизни в доме Морозовых она лишь дважды покидала деревню, оба раза в церковь на службу. А сегодня они с Николаем отправились на зимнюю ярмарку за необходимыми товарами. Сани легко скользили по укатанной дороге. Николай правил уверенно, изредка покрикивая на Гнедого. Анна сидела, закутавшись в теплый полушубок, подбитый заячьим мехом, подарок мужа на Рождество. Щеки ее раскраснелись от Мороза и волнения.
- Волнуетесь? — спросил Николай, заметив, как она теребит край платка. Анна вздохнула.
- Давно в городе не была. Люди разные. Всякое говорят. Он, понимающий, кивнул. После болезни Кати что-то изменилось между ними, не страсть вспыхнула, нет, но словно тонкая ниточка доверия протянулась от сердца к сердцу.
- Никто вас не обидит, — сказал Николай твердо. Теперь вы Морозова. Моя жена.
От этих простых слов в груди стало теплее. Город встретил их гулом голосов, скрипом полозьев, ржанием лошадей. На площади раскинулась ярмарка, пёстрая, шумная, пропахшая дымом, рыбой, мёдом, дублёными кожами. Торговцы зазывали покупателей, мальчишки сновали между рядами, бабы в ярких платках приценивались к товару. Николай оставил сани на постоялом дворе, и они пошли по торговым рядам, проталкиваясь сквозь толпу. Покупки были обыденные, соль, сахар, керосин для лампы, ткань на рубахи мальчикам, иголки для шитья. Николай торговался спокойно, без суеты, но твердо, не позволяя себя обмануть. Анна шла чуть позади, разглядывая товары, давно не виданные в деревенской глуши.
В галантерейной лавке Николай задержался, выбирая подарок для Кати. Девочка выздоровела, но все еще была слаба после болезни. Он остановился у прилавка с лентами, перебирая разноцветные шелковые полоски.
- Какую возьмем? — спросил он у Анны. Она улыбнулась, тронутая его заботой.
- Синюю. У нее глаза засветятся, когда увидит.
Когда они вышли из лавки, прямо перед ними остановилась дородная женщина в богатой шубе. Рядом с ней семенила молодая девица с круглым животом, выпирающим из-под расстегнутого полушубка. Анна застыла, узнав обеих. Дарья Макаровна, ее бывшая свекровь. А рядом новая невестка, Пелагея, взятая в дом после расторжения брака Анны с Семеном. В первый миг Анне захотелось бежать без оглядки. Но отступать было поздно, Дарья Макаровна уже заметила ее. Глаза старухи сузились, на губах появилась злорадная усмешка.
- Гляди-ка, Пелагеюшка, громко произнесла она, обращаясь не столько к невестке, сколько к собравшимся вокруг зевакам. Вот она, бесплодная. Даже щенка родить не смогла.
Анна вспыхнула, словно от пощечины. Три месяца спокойной жизни в доме Морозовых почти стерли из памяти то унижение, которое она испытывала, когда ее выставили из дома бывшего мужа как негодную вещь. А теперь оно вернулось, острое, жгучее, сковывающее дыхание.
Пелагея, молодая невестка, высокомерно оглядела Анну с головы до ног. На ее круглом лице отразилось презрительное любопытство.
- И правда она? — спросила она у свекрови, поглаживая свой живот. А я уже на сносях. Вокруг них начала собираться толпа. В маленьком городке всякая ссора, развлечение. Кто-то хмыкнул, кто-то откровенно засмеялся, показывая на Анну пальцем.
- Гляньте на нее, — продолжала Дарья Макаровна, упиваясь своей властью. Наш сынок-то четыре года маялся с такой. А теперь, вишь, приткнулась к вдовцу с детьми. Не своих, так чужих нянчит.
Анна стояла, опустив глаза, не находя сил для ответа. Внутри все леденело от стыда и бессилия. Вот она, расплата за недолгое счастье, снова стоять перед людьми оплеванной, униженной, непригодной. И тут раздался спокойный, но звучный голос Николая
- Что же вы, сударыня, о чужой жене судите. О своей невестке радейте.
Дарья Макаровна осёклась на полуслове. Видно, не ожидала отпора. Но быстро опомнилась.
- А ты кто таков будешь?
- Николай Иванович Морозов, — твёрдо ответил он. Муж Анны Петровны.
- Так это ты подобрал бракованную? Засмеялась старуха. Что же, тебе и мучиться. Дети без матери, а это и своих родить не сможет.
Николай положил руку на плечо Анны, жест защиты, принадлежности, поддержки. От этого простого прикосновения Анна почувствовала, как к ней возвращаются силы.
- Она единственная, — сказал Николай, обращаясь не столько к Дарье Макаровне, сколько ко всем собравшимся, кто научил моего сынишку читать. Единственная, кто поет дочери перед сном. Единственная, кто сделала наш дом домом.
Его голос звучал без надрыва, без крика. спокойно и веско, словно он говорил самоочевидные истины. И от этой простоты слова его приобретали особую силу.
- В моем доме, — продолжал он, — не мерют женщину лишь способностью рожать. В моем доме ценят доброе сердце, заботливые руки и верную душу.
Толпа затихла. Даже Пелагея перестала самодовольно поглаживать живот. А Дарья Макаровна аж побагровела от злости.
- Да что ты понимаешь? Баба без детей, что дерево без плодов. На что годится?
- На любовь, просто ответил Николай. На то, чтобы сделать жизнь других светлее. Моих детей она любит как родных. А родит ли своих, на то воля Божья.
Он взял Анну за руку. Пойдемте, Анна Петровна. Нам пора домой. Дети ждут. И повел ее сквозь раступившуюся толпу. Анна шла, чувствуя, как по щекам катятся слезы, не от стыда уже, а от чего-то иного, светлого и болезненного одновременно. Никто, ни отец, ни бывший муж никогда не вставал так на ее защиту. Никто не говорил о ней с таким уважением. Они молча дошли до постоялого двора. Николай помог ей сесть в сани, укрыл ноги теплой медвежьей шкурой. Когда они отъехали от города, Анна заметила знакомую фигуру на дороге. Семен, ее бывший муж, шел куда-то с опущенной головой. Она отвернулась, не желая быть узнанной. Странно, но сердце ее не дрогнуло, прошлое уже не имело над ней власти. Только когда город остался позади, и перед ними расстилалась белая равнина с темной полосой леса на горизонте, Анна нарушила молчание.
- Спасибо вам. Николай чуть повернул голову, но не отрывал взгляд от дороги.
- За что же?
- За защиту. За слова. Он помолчал, потом сказал тихо.
- Я лишь правду сказал.
От этой простоты у Анны снова защипала в глазах. Столько лет она жила, стараясь быть удобной, хорошей, нужной. Подстраивалась, терпела, молчала. И вдруг оказалось, что ее можно ценить просто за то, что она есть. Остаток пути они проделали в молчании. Но это была не тягостная тишина, а спокойная, наполненная общим пониманием. Лишь изредка поскрипывали полозья, да всхрапывала лошадь, пуская белые облачка пара из ноздрей. Дома их встретили шумно и радостно. Дети кинулись наперебой рассказывать, что произошло за день. Миша помогал Николаю распрягать лошадь. Паша тащил в дом свертки с покупками. Катя, все еще бледная после болезни, но с ясными глазами, любовалась синей лентой. Саша просто сидел на лавке, болтая ногами, и наблюдал за суетой, с блаженной улыбкой. Когда дети угомонились и легли спать, Анна осталась одна в горнице. Перебирала купленные на ярмарке ткани, раскладывала по сундукам свертки с солью и сахаром. А в голове все крутились слова Дарьи Макаровны, острые, ядовитые.
- Может, они правы, — тихо сказала она, услышав шаги Николая. Может, я и правда ни на что не гожусь. Он остановился в дверях, тусклом свете лучины, его лицо казалось выточенным из камня.
- Родить — не единственное женское предназначение, — сказал он после долгого молчания. Любить, заботиться, беречь семью — вот что главное. Анна подняла на него глаза.
- А если и этого не будет? Если. Он шагнул в комнату, сел рядом с ней на лавку.
- Будет что?
- Если и детей своих не будет, и любви настоящей. Только долг, забота. Николай взял ее руку в свои, мозолистые, шершавые от работы. Поднес к губам, жест, которого он никогда прежде не делал.
- Любовь не сразу приходит, Анна Петровна. Не как майская гроза, а как весенняя вода, постепенно, незаметно, но верно. Он помолчал, словно собирался с мыслями. Я не красноречив. Не умею говорить о чувствах. Но знайте, в нашем доме вы не просто помощница или нянька для детей. Вы хозяйка. Жена. И... Он запнулся, но все же договорил. И женщина, которую я начинаю Уважать не только за заботу о детях.
Это не было признанием в любви. Слишком свежа еще была рана от потери первой жены. Но для Анны эти простые слова значили больше самых пылких признаний. Уважение. Признание. Защита. В свои 23 года она вдруг поняла, что Нашла не просто крышу над головой, не просто возможность быть при деле. Нашла человека, который видит в ней не сосуд для продолжения рода, не рабочие руки, а цельную личность, достойную защиты и уважения. Спасибо, только и смогла вымолвить она. За окном падал тихий февральский снег. Где-то в печной трубе гудел ветер. В соседней комнате сопели дети. Обычный вечер. Обычная жизнь. Но для Анны в этот момент весь мир изменился, словно она долго брела в тумане и вдруг вышла на солнечный свет.
Весна 1887 года ворвалась в жизнь Морозовых шумно и стремительно. Ручьи зазвенели по оврагам, талая вода подтопила дорогу к деревне, на проталинах показались первые робкие цветы. Небо над крышами словно выцвело от зимы, но с каждым днем наполнялось синевой и дышало теплом. Анна стояла у распахнутого окна, вдыхая свежий воздух. В их маленьком полисаднике проклюнулись первые травинки. В доме пахло свежевыпеченным хлебом и прелым сеном, которое Николай принес утром из сарая, чтобы выстелить гнезда для несушек. За полтора года этот запах, смешанный с ароматом свежеструганного дерева и дыма от печи, стал для нее запахом дома. Настоящего дома. Анна вздохнула, с нежностью оглядывая горницу. Половицы, выскобленные до бела, ситцевые занавески на окнах, иконы в углу, начищенные до блеска самовар. Каждая вещь знакома, каждая любима. За эти месяцы дом Морозовых стал по-настоящему ее домом.
И дети. Они тоже стали ее детьми. Саша, которому уже исполнилось семь, теперь везде ходил за ней как тень. Катя, помощница по хозяйству, несмотря на юный возраст. Паша, все такой же непоседа, но и в нем проступали черты будущего мужчины, сдержанность, ответственность. А Миша? С Мишей было сложнее всего. Старший, он дольше всех помнил свою родную мать. Дольше сопротивлялся привязанности к Анне. Между ними не было открытой вражды, но и близости настоящей не получалось. До недавнего времени.
- Мама! Мама, гляди! Раздался село улицы голос Миши. Он бежал к дому, размахивая какой-то бумагой. Меня приняли. Отец Василий сам сказал.
Анна вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. С прошлой осени Миша помогал Пономарю в церкви, убирал, звонил в колокола, подавал кадила. А теперь заветное свидетельство о принятии в церковно-приходскую школу, о которой мальчик мечтал давно.
- Поздравляю, Анна обняла запыхавшегося мальчика. Отец знает?
- Еще нет. Он в лесу, на делянке. К вечеру вернется. Миша сиял от гордости. В свои почти 14 он вытянулся, стал похож на отца, те же серьезные глаза, та же складка между бровями. Но сейчас его лицо светилось под детской чистой радостью. Отец Василий велел завтра прийти записываться, продолжал Миша. Сказал, чтобы с родителями. Обоими.
Анна замерла, не веря своим ушам.
- Со мной?
- Конечно, Миша пожал плечами, словно удивляясь вопросу. Ты же моя мама.
Эти простые слова эхом отозвались в ее душе. Ты же моя мама. Не мачеха. Не тетка. Мама. Хорошо, только и смогла выговорить она, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
- Завтра пойдем. Все вместе.
Церковь в их селе была небольшой, но ухоженной. Белокаменные стены, купол, покрытый свежей голубой краской, и колокольня, устремленная в небо. Внутри пахло ладаном, воском и старыми книгами. Отец Василий, седобородый священник, с добрыми глазами встретил их в притворе. За ним маячил дьячок с толстой книгой в руках.
- Здравствуйте, здравствуйте, — приветствовал священник. Никола с супругой? Дело доброе. Михаил ваш, мальчик смышленый, давно приглядываюсь к нему. кол это ему самое место. Николай степенно поклонился, благодарствуем батюшка. Большая честь для нас.
Они прошли в небольшую комнатку при церкви, где отец Василий принимал прихожан. Дичок раскрыл книгу, огромный фолиант с пожелтевшими страницами, куда вносились записи о рождениях, крещениях, венчаниях и погребениях. Ну-с, священник пригладил бороду, давайте запишем. Имя Михаил Николаевич Морозов. Год рождения, 1873. Вероисповедание православного. Отец, Николай Иванович Морозов, крестьянин, плотник. А мать? Он поднял глаза на Анну Николаевну, имя матери мальчика.
Наступила тишина. Анна замерла, боясь дышать. В этот момент она остро ощутила всю хрупкость своего положения. Формально она была мачехой, не родной матерью. Документы на Мишу? оформляли еще при жизни Мамы. Могло ли ее имя появиться в церковной книге? Миша выступил вперед.
- Анна Петровна Морозова, сказал он четко, не колеблясь. Отец Василий нахмурился.
- Родная мать. Миша смотрел священнику прямо в глаза. В его взгляде не было вызова, только спокойная уверенность, - как родная.
- Она наша мама. Священник перевел взгляд на Николая.
- Николай Иванович? Тот кивнул. Мальчик правду говорит батюшка.
- Анна Петровна, мать их всех теперь. Перед Богом и людьми. Отец Василий задумчиво погладил бороду. Он знал историю семьи Морозовых, маленькое село, все друг у друга на виду. Знал о смерти Марии, о венчании Николая с Анной.
- Что же, сказал он после паузы, пусть так и запишем. Анна Петровна Морозова, урожденная. Как ваша девичья фамилия?
- Воронова, тихо ответила Анна. Дьячок старательно вывел буквы чернилами, потом посыпал запись песком, чтобы просушить.
Анна смотрела, как на пожелтевшей странице появляется ее имя, черным по белому, официально связывая ее с этой семьей, с этим мальчиком. Дальше все происходило словно в тумане. Отец Василий благословил Мишу на учение, вручил ему тонкую книжицу-псалтирь и свечу, первые учебные пособия. Объяснил, когда начинаются занятия, какую одежду надевать, что приносить с собой. Анна стояла рядом с Николаем, изредка кивая, не в силах произнести ни слова. Внутри нее словно бился маленький теплый огонек, неяркий, но устойчивый, согревающий. Слова Миши, произнесенные с такой естественной простотой, она наша мама. И теперь запись в церковной книге, скрепленная печатью. На обратном пути Миша бежал впереди, размахивая псалтирью, что-то громко рассказывая младшим братьям, которые встретили их у околицы. Анна и Николай шли позади, не торопясь.
- Миша сам решил, вдруг сказал Николай. Я не говорил ему ничего.
Анна подняла на него глаза. Его лицо, обветренное, загорелое от работы на воздухе, казалось высеченным из камня. Но глаза. Глаза смотрелись с теплотой, которую она прежде не замечала.
- Спасибо, только и смогла выговорить она. Николай пожал плечами, он правду сказал.
- Вы им, мать! Всем четверым. Анна чувствовала, как к горлу подкатывают слезы. Но не от горя или обиды, а от переполняющего ее счастье, тихого, спокойного, как весенний ручей. Она украдкой смахнула слезинку.
- Не плачьте, — сказал Николай, заметив это движение. Теперь все по-правильному. Как должно быть. Дома их ждал праздничный обед. Катя, которой уже исполнилось девять, с помощью соседки испекла пирог с капустой, любимое лакомство Миши. Паша вычистил до блеска сапоги брата, чтобы в школу ходил как барин. Даже маленький Саша постарался, нарисовал углем на бересте что-то, отдаленно напоминающее церковь и человечков возле нее. Вечером, когда дети угомонились и легли спать, Николай позвал Анну в свою мастерскую. Он редко приглашал ее туда. Мастерская была его личным пространством, местом, где он работал и отдыхал.
- Хочу вам кое-что показать, — сказал он, зажигая лучину. В полумраке мастерской пахло свежеструганным деревом, лаком и смолой. Николай подошел к верстаку, на котором лежал небольшой предмет, накрытый холстиной. - Давно хотел отдать, — сказал он, снимая ткань. Все ждал подходящего момента.
На верстаке стояла шкатулка. Небольшая, размером с две ладони, но удивительно изящная. Из светлого дерева с резным узором по бокам, виноградная лоза, птицы, цветы. На крышке затейливые буквы А, П, М. 1886.
- Анна Петровна Морозова, — пояснил Николай, заметив ее взгляд. Ваши новые инициалы. Анна осторожно коснулась шкатулки. Дерево было гладким, теплым, словно живым. Каждый узор, каждая линия выполнены с невероятной тщательностью и любовью.
- Вы? Сами сделали? Выдохнула она. Николай кивнул.
- Зимними вечерами, когда вы с детьми спали. Для рукоделия. Или для писем, драгоценностей. Для чего захотите. Он помолчал, словно подбирая слова. Хочу, чтобы у вас было что-то свое в этом доме.
Анна подняла глаза. В полумраке лицо Николая казалось моложе, мягче. Морщинки в уголках глаз разгладились, и она вдруг увидела в нем того юношу, которым он должно быть был когда-то, до горя, до потери, до одиночества.
- У меня есть, — тихо сказала она. У меня есть семья. Николай молча кивнул. Потом, словно решившись на что-то, взял ее руку в свою. Это было не страстное прикосновение влюбленного, но жест глубокой привязанности, доверия, принятия.
- Да, — сказал он просто. Есть. Они стояли рядом, не размыкая рук, не говоря больше ни слова. За окном мастерской сгущались весенние сумерки. Где-то далеко лаяли собаки, перекликались запоздалые крестьяне, возвращающиеся с полей. Обычные звуки. Повседневные, но для Анны в них звучала самая прекрасная музыка на свете, музыка дома, семьи, принадлежности. Шкатулка стояла между ними на верстаке, маленький символ большого признания. Ее инициалы, вырезанные рукой мужа. Ее имя, произнесенное устами пасынка. Ее место в этой семье теперь не временное, не из милости, а настоящее, законное, заслуженное.
В тот вечер Укладываясь спать, Анна долго смотрела на звезды в маленькое оконце горницы. Внутри нее словно распрямилась туго сжатая пружина. Все эти месяцы она боялась поверить, боялась признаться самой себе, что нашла свое место. Слишком часто судьба отнимала у нее, чему она успевала обрадоваться. Но сегодня, слушая ровное дыхание спящих детей за стеной, чувствуя тяжесть шкатулки в руках, вспоминая твердый голос Миши. Она наша мама. Анна наконец позволила себе поверить. Ее скитания закончились. Ее испытания выдержаны. Ее семья, вот она, под этой крышей. Не кровная, но настоящая. Не сразу обретенная, но оттого еще более ценная. Семья стала целой. И она, Анна Петровна Морозова, ее сердцем.
Лето 1887 года выдалось безжалостным. Небо словно окаменело в своей безоблачной синеве, раскаленное солнце висело над землей, выжигая все живое. День за днем проходили без единой капли дождя. Трава пожелтела и высохла, земля потрескалась, колодцы обмелели. Старики, сидя на заваленках, качали головами, не к добру это. Кара Господня! Анна выходила на крыльцо в предрассветный час, когда еще можно было дышать без обжигающего жара в груди. вглядывалась в горизонт, надеясь увидеть хоть намек на тучу. Но небо оставалось пустым и равнодушным.
- Не томитесь зря, — сказал ей как-то Николай, заметив эти утренние бдения. Бог даст, дождь пойдет. Но в его голосе не было уверенности. Засуха ударила по всем. Урожай на полях погибал. Скотина мучилась от жажды и бескормицы. В хлеб уже подмешивали лебеду, экономя муку. Даже у церкви заказов стало меньше, не до резных наличников, когда каждая копейка на счету. Николай теперь брался за любую работу, чинил крыши, конопатил избы, делал мебель для городских. Возвращался затемно, измученный жарой и тяжелой работой. Садился за стол молча, ел то, что Анна ставила перед ним, не жалуясь на скудость. А скудость становилась все очевиднее.
Запасы муки таяли, огород высыхал, несмотря на все старания. Анна по ночам штопала детскую одежду, перешивая из старого, подгоняя по росту. Стирала в мыльной воде по нескольку раз одно и то же, пока не удавалось отстирать пятна. Экономила каждую щепотку соли, каждую лучинку. И все же, глядя на детей, тоже осунувшихся, потемневших от солнца, но не утративших живости, она не позволяла себе унывать. Не в ее одной семье нужда, вся деревня бедствует.
- Мам, есть хочу, — тянул Саша, теребя ее за подол. Анна гладила его по вихрастой голове.
- Потерпи, родной. К ужину будет каша. А сама доставала из потайного мешочка горсть сушеной малины, собранной в прошлом урожайном году. Заваривала вместо чая, и детям сладко, и голод притупляется. В конце июля Анна решилась на отчаянный шаг. За домом был клочок земли, заброшенный, заросшие полынью. Земля там была сырая, тяжелая, для обычного огорода не годилась. Но может для чего другого? Она встала до рассвета, взяла лопату и пошла копать землю. К обеду у нее была готова глубокая яма, в которую она натаскала воды из колодца. Получился маленький пруд, мутный, неказистый, но с водой. Вокруг него Анна высадила остатки рассады капусты и свеклы. Земля, напитанная влагой, должна была дать им жизнь. Вечером, увидев ее творение, Николай только покачал головой.
- Думаете, выживет? Анна прямо посмотрела ему в глаза.
- Должно. Я каждый день буду поливать. Хоть что-то да вырастет. И он не стал спорить. Только на следующий день, вернувшись с работы, принес тонкие жерди и соорудил подобие навеса над импровизированным огородом, защиту от палящего солнца. Так они и жили. день за днем, экономя каждую крошку, каждую каплю воды.
Миша после школы помогал соседу пасти овец, за это им перепадало немного молока для Саши. Паша бегал на речку удить рыбу, не всегда удачно, но иногда приносил по два-три малюсеньких карасика. Катя помогала Анне по хозяйству, а еще собирала лекарственные травы, которые та потом сушила и обменивала на другие продукты. Однажды ночью Анна проснулась от странного звука. Сначала подумала, показалось. Но звук повторился, далекий гул, словно что-то огромное и тяжелое, двигалось по небу. Она выскочила на крыльцо. Небо на западе чернело тяжелыми тучами. Ветер усилился, пригибая к земле высохшие стебли травы. Гром! Гроза шла с запада, неся долгожданную влагу. Анна подняла лицо к небу, чувствуя, как первые тяжелые капли падают, и сушенную землю. Холодные, живительные, такие желанные.
- Дождь! Крикнула она, не заботясь, что разбудит детей. Дождь идет. К утру дождь перерос в ливень, яростный, словно природа решила в одночасье возместить все, что не додала за месяцы засухи. Вода хлестала с неба сплошным потоком, заливая дворы, превращая пыльные дороги в грязевые реки. Николай вернулся промокшей до нитки. Он работал в соседнем селе, ремонтировал крышу амбара, когда началась гроза. Крышу нужно было закончить, иначе зерно пропало бы. И он работал, невзирая на ливень и ветер, пока работа не была закончена.
- Переоденьтесь, — встревожилась Анна, видя, как он дрожит. Сейчас баню растоплю.
Но было поздно. К вечеру у Николая поднялся жар. Он лежал на лавке, накрытой тулупом, а его крупное тело сотрясало дрожь.
- Застыл, виноват сказал он. Ничего, до утра перемогусь.
Но к утру стало хуже. Жар усилился, дыхание стало хриплым, прерывистым. Николай впал в забытье, временами что-то бормоча в бреду. Анна отправила детей к соседке, незачем им видеть отца таким. Сама осталась ухаживать за больным. Как тогда с Катей, она поила его отварами трав, растирала грудь борсучим жиром, прикладывала холодные компрессы ко лбу. В доме пахло мятой, ромашкой и чабрецом. Три дня Николай метался в жару. Анна не отходила от него, меняя компрессы, поддерживая огонь в печи, готовя снадобья. Спала урывками, сидя у изголовья, чтобы не пропустить момент, когда понадобится ее помощь. В ночь на четвертый день наступил кризис. Жар усилился, и бред стал более яственным. Николай что-то говорил, иногда почти кричал. Анна вслушивалась, пытаясь разобрать слова.
- Марья! Разобрала она. Марья, прости, что забыл тебя! Сердце ее жалось. Даже в бреду он помнил первую жену, ту, которую любил по-настоящему. Анна отвернулась, чувствуя, как защипала глаза. Анна! Вдруг ясно произнес Николай. Не уходи! Нужна мне! Она вздрогнула, повернулась. Его глаза были закрыты, но губы шевелились, произнося ее имя снова и снова. Анна! Не оставляй! Нужна мне! Анна взяла его руку в свои, горячую, сухую от жара.
- Я здесь! Не уйду! К рассвету жар начал спадать. Дыхание Николая выровнялось, на лбу выступила испарина, верный знак, что кризис миновал. Анна смочила тряпицу в прохладной воде, осторожно вытерла пот с его лица. Николай открыл глаза, мутные от болезни, но уже осмысленные.
- Пить, — прошептал он. Она поднесла к его губам чашку с отваром, поддерживая его голову. Он пил жадно, словно и в нем выжгла всю влагу, как в земле за эти месяцы засухи. Спасибо, — сказал он, откидываясь на подушку. Спасли меня.
На следующий день ему стало заметно лучше. Он уже мог сидеть, опираясь на подушки, и даже есть самостоятельно. Дети вернулись домой, обрадованные выздоровлением отца. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. А вечером, когда дети уже спали, а Анна убирала со стола после ужина, Николай вдруг сказал.
- Я все помню. Она обернулась, не понимая.
- Что помните?
- Что говорил в бреду. Про Марью, про вас.
Анна замерла, боясь пошевелиться, не смея дышать. Николай смотрел на нее прямо, без обычной своей сдержанности.
- Я просил у нее прощения. У Марьи. За то, что забыл. Не ее, нет. Ее не забудешь. А тоску по ней. Боль. Он помолчал, собираясь с мыслями. Я взял вас из жалости. И от безысходности. А полюбил. За то, что вы есть.
Анна почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она опустилась на лавку, сжимая в руках тряпицу, которая вытирала стол.
- Не надо жалеть меня, Николай Иванович.
- Я не жалею, — он покачал головой. Я правду говорю. Первый раз за почти два года. Полюбил. По-другому, чем Марью. Не сразу, не с первого взгляда. Но крепче. Как дерево, что долго растет, но глубоко корни пускает. Анна подняла глаза. Николай смотрел на нее с выражением, которого она никогда прежде не видела на его лице, с нежностью, открытой и незащищенной.
- А я думала, любовь, это когда тебя выбирают сразу, — тихо сказала она. Оказалось, лучше, когда выбирают каждый день заново. Он протянул к ней руку, и она, не колеблясь, вложила свою ладонь в его.
- Идемте, — сказал он, поднимаясь. Хочу вам кое-что показать. Он повел ее на крыльцо. Вечер был теплым, после дождя все ожило, задышало, зазеленело. Воздух напоен был ароматами трав и влажной земли. Над крышами соседних домов догорал закат, алый, с золотыми прожилками.
- Красиво, — выдохнула Анна.
- Вы красивее, — просто сказал Николай. И впервые за все время их брака обнял ее, не по необходимости, не для поддержки, а от желания быть ближе. Его руки обхватили ее талию, притягивая к себе. Анна почувствовала, как бьется его сердце, сильно, уверенно, живо.
- Я, может, и не рожу вам наследника. Начала она, но он прервал ее, приложив палец к губам.
- У меня уже четверо наследников, — сказал он мягко. А вот жены не было больше года. И поцеловал ее, неумело, робко, словно впервые в жизни. Ее губы раскрылись навстречу его губам, и в этом поцелуе не было страсти молодости, но была глубина зрелой, выстраданной любви. Они стояли так, обнявшись на пороге своего дома под угасающим закатом. Два человека, связанных поначалу лишь необходимостью и договором, а теперь чувством, выросшим из каждодневного выбора быть вместе, заботиться друг о друге, принимать друг друга.
- Пойдемте в дом, — тихо сказала Анна. Уже темнеет. Николай взял ее за руку, переплетая пальцы со своими.
- Пойдемте. Жена. И впервые это слово прозвучало не как формальность, не как обозначение роли, а как признание в любви. В ту ночь они впервые разделили супружеское ложе не как чужие друг другу люди, связанные лишь долгом, а как мужчина и женщина, полюбившие друг друга вопреки всему, медленно, постепенно, но оттого крепче.
Наутро Анна проснулась от солнечного луча, пробившегося сквозь занавеску. Рядом спал Николай, его лицо во сне казалось моложе, спокойнее. Она осторожно коснулась его щеки, не веря своему счастью. Он поймал ее руку, не открывая глаз, поднес к губам.
- Доброе утро, жена!
- Доброе утро! — муж, — ответила она, и сердце ее переполнилось тихой радостью.
За окном щебетали птицы. Где-то на улице звонко смеялись дети, должно быть, Паша с соседскими мальчишками. Жизнь продолжалась, обычная, повседневная, полная забот и тревог. Но теперь в ней было что-то новое, любовь, которая не пришла внезапно, как гром среди ясного неба, а выросла постепенно, как дерево, пустившее глубокие корни. Анна и Николай стали настоящими мужем и женой, не перед людьми и законом, это случилось давно, а перед самими собой и друг другом. И в этом был особый смысл, особое счастье, найти любовь не в первом порыве юности, а в сознательном, ежедневном выборе сердца.
Осень 1888 года пришла в их дом незаметно, тихо ступая по опавшим листьям. Анна проснулась однажды с новым ощущением в теле, словно что-то изменилось, сдвинулась в самой сути ее существа. Поначалу она списала это на усталость, урожай выдался неплохим после прошлогодней засухи, и работы было невпроворот. Но когда третье утро подряд начиналось с тошноты, а запах печеного хлеба, прежде любимый, вызывал отвращение, она поняла. Не решаясь поверить, боясь даже мысленно произнести это слово, Анна отправилась к бабке Агафье.
Старая повитуха пощупала ее живот сухими, морщинистыми руками, внимательно всмотрелась в лицо и кивнула.
- Понесла. Срок невелик, недель шесть, не больше. К масленице родишь. Ноги Анны подкосились, и она опустилась на лавку. Внутри что-то трепетало, не младенец еще, слишком рано, но сама мысль о нем, которая, оказывается, тоже может занимать пространство в теле. Ты что же это, девка, плачешь? Нахмурилась бабка. Аль не рада?
- Рада, — прошептала Анна сквозь слезы. Только боюсь поверить. После стольких лет. Бабка Агафья усмехнулась беззубым ртом.
- Божья воля! Когда срок приходит и человек нужный, тогда и плод завязывается. Ступай, скажи мужу. Пусть порадуется.
Анна вернулась домой, прижимая к груди узелок с травами, которые дала ей повитуха от тошноты. Николай уже ждал ее на крыльце, видно, заметил ее отсутствие и беспокоился.
- Все хорошо? — спросил он, глядя на ее заплаканное лицо. Анна подняла на него глаза. Столько раз она представляла себе этот момент, столько раз прокручивала в голове слова, которые скажет. И вот теперь, стоит, не в силах вымолвить ни слова, только слезы катятся по щекам.
- Анна, — встревожился Николай, — что случилось?
- Я. Начала она и запнулась, не в силах произнести это вслух, словно слова могли спугнуть чудо. Вместо этого взяла его ладонь и прижала к своему животу. Николай замер. В его глазах промелькнуло непонимание, затем изумление, а потом такая безграничная, безудержная радость, что у Анны перехватило дыхание.
- Правда? – выдохнул он. Ты уверена?
Она кивнула, не доверяя своему голосу.
- Господи! – только и сказал он, а потом сделал то, чего Анна никак не ожидала, подхватил ее на руки и закружил по двору, смеясь и плача одновременно. Новость разнеслась по деревне, со скоростью лесного пожара. Уже к вечеру все соседки забегали то за солью, то за спичками, а на самом деле поглазеть на чудо. Бесплодная Анна, которую выгнал первый муж, теперь носит дитя от второго.
Шушукались, вздыхали, качали головами, надо же, оговорили, бракованная. Видать, судьба такая. Дети встретили новость по-разному. Миша, уже взрослый, 16-летний парень, неловко обнял Анну, Рад за тебя, мама. Паша запрыгал от восторга. У меня будет брат. Точно брат. Катя тихо улыбнулась и спросила, можно ли ей вышить распашонки для младенца. А Саша, уже восьмилетний, но все еще по-детски наивный, озадаченно хмурился. А откуда он взялся в животе?
Беременность давалась Анне нелегко. Тошнота не отступала до самой зимы, спина ныла, ноги отекали. Но каждое движение младенца внутри – Каждый толчок крохотной ножки или локотка наполнял ее таким восторгом, что все неудобства казались незначительными. Николай трогательно заботился о ней. Брал на себя тяжелую работу, освобождал от непосильных забот. Вечерами сидел рядом с ней, положив огромную ладонь на ее округлившийся живот, и благоговейно вслушивался в движение новой жизни. Однажды, уже в декабре, когда снег укрыл землю пушистым белым одеялом, Анна встретила на ярмарке Дарью Макаровну, бывшую свекровь, когда-то выгнавшую ее из дома. Старуха бочком подошла к ней, окинула оценивающим взглядом с головы до ног, задержавшись на округлившемся животе.
- Стало быть, понесла, — сказала она без приветствия. Вот ведь как бывает. Видно, мужчина другой нужен был. В другое время эти слова ранили бы Анну до глубины души. Но сейчас она лишь улыбнулась с легкой грустью.
- Все по воле Божьей, Дарья Макаровна. Как ему угодно. И пошла дальше, чувствуя спиной сверлящий взгляд старухи. Странно, но на сердце у нее не было ни злости, ни обиды, только тихая радость и благодарность судьбе за то, что все сложилось именно так.
Зима 1889 года выдалась снежной и морозной. В середине января, когда метель завывала за окнами, а дым из труб стелился по земле, не в силах подняться в заледеневшее небо, Анна почувствовала первые схватки. Николай тут же отправил Мишу за повитухой в соседнее село. Бабка Агафья обещала принять роды. Детей младших отправили к соседке, чтобы не пугались. Сам метался по дому, то подкидывая дрова в печь, то подогревая воду, то просто замирая у двери в горницу, где стонала от боли Анна. Роды были тяжелыми. Двенадцать часов Анна боролась, преодолевая невыносимую боль, чувствуя, как жизнь и смерть сражаются в ее теле. Бабка Агафья суетилась вокруг, прикладывала к животу теплые компрессы, заставляла пить травяные отвары, шептала молитвы. Николай сидел за дверью, прислушиваясь к каждому звуку и беззвучно молился. А потом, когда силы были уже на исходе, и Анна почти потеряла сознание от боли, раздался крик, звонкий, яростный, полный жизни. Ее сын, Ее кровиночка вошел в этот мир, раздвигая границы возможного.
- Мальчик, — сказала бабка Агафья, заворачивая крошечное тельце в чистую холстину. Крепкий, горластый. Будет жить. Она положила младенца на грудь Анне, и та, сквозь пелену слез, увидела его, маленькое красное личико, сморщенное от первого крика, крохотные пальчики, сжатые в кулачки, темный пушок на головке.
- Николай, звала она слабым голосом. Иди сюда! Он вошел неуверенными шагами, боясь того, что может увидеть. Но вместо страшного зрелища его встретила улыбка жены и крошечный сверток на ее груди. Сын! сказала Анна. У нас сын!
Николай опустился на колени у кровати. По его лицу, обветренному, покрытому морщинами, катились слезы, первые слезы, которые Анна видела у него. он осторожно, одним пальцем, коснулся щеки младенца.
- Теперь ты точно моя навсегда, – прошептал он. Ты и он. Мальчика назвали Иваном, в честь отца Николая. Крестили в сельской церкви, где когда-то венчались его родители. Крестным отцом стал Миша, не по крови, но по сердцу старший брат новорожденного. Иван рос крепким, смышленым ребенком. К двум годам уже бегал по двору, ловко увертываясь от наседки с цыплятами, тянулся к отцовским инструментам, требовал, чтобы ему тоже дали молоток и гвозди. Волосы у него были темные, как у Николая, а глаза серые, как у Анны.
Летом 1891 года, когда Ивану было уже два с половиной года, в их дом пришел нежданный гость. Анна стояла во дворе, развешивая белье, когда увидела знакомую фигуру, приближающуюся по дороге. Сердце ее пропустило удар, а потом застучало часто-часто. Семен, ее первый муж, почти не изменился за эти годы, разве что немного располнел и облысел. Но глаза остались те же, беспокойные, словно ищущие что-то и не находящие.
- Здравствуй, Анна, — сказал он, остановившись у калитки. Не прогонишь? Она вытерла руки о передник.
- Здравствуй, Семен. Что привело? Он переминался с ноги на ногу, точно как в тот день, когда привез ее обратно к отцу.
- Мимо ехал, решил проведать. Как ты? Как жизнь твоя? В этот момент из дома выскочил Иван, краснощекий, с перепачканным вареньем лицом.
- Мама! Мама, Катя варенье варит, а мне не дает. Следом вышли остальные дети, Саша с удочкой, готовый бежать на речку, Паша с книгой, Катя в переднике, вытирающая руки.
Семен смотрел на них расширенными глазами, особенно на маленького Ивана, в котором черты Анны проступали все отчетливее.
- Твой? — спросил он, кивая на мальчика.
- Мой, — просто ответила Анна. А вот и муж идет.
Со стороны мастерской приближался Николай, высокий, широкоплечий, в рабочем фартуке, перепачканном стружкой и лаком. Он вопросительно взглянул на незнакомца, потом перевел взгляд на Анну.
- Николай, — сказала она спокойно, — это Семен Купцов, мой бывший муж.
Николай кивнул, не выказывая ни удивления, ни враждебности.
- Здравствуйте. По делу или так? Мимоездом? Семен нервно облизнул губы.
- Мимоездом. Вот, решил узнать, как Анна. Его взгляд снова вернулся к Ивану, который теперь прятался за материнской юбкой. Выходит, ты и не бракованная была, — сказал он тихо. А я так и остался бездетным. Вторая жена тоже не родила. Анна покачала головой.
- Нет, Семен, просто я была не твоя, а его. Простые слова, но в них заключалась вся мудрость, которую она обрела за эти годы. Ни судьба, ни проклятие, ни физический изъян, а глубинное несоответствие душ не позволило им с Семеном стать родителями.
- Что же, Семен неловко поклонился, рад, что у тебя все хорошо. Прости, коли что не так. И ушел, сутулившийся, постаревший, с пустыми руками и пустым сердцем. Анна смотрела ему вслед, и на душе у нее было легко и спокойно, как бывает, когда закрывается последняя незавершенная страница прошлого.
Весна 1892 года расцвела буйным цветом. Семь лет минуло с того дня, как Николай выкупил Анну на базарной площади. Семь лет, срок немалый. За это время их дом, казалось, стал больше, светлее, наполнился голосами и смехом. Миша, которому исполнилось девятнадцать, стал настоящим подмастерьем отца. Его руки, когда-то неловкие, теперь уверенно владели инструментом. Он уже подумывал о женитьбе, присмотрел в соседнем селе девушку, скромную и работящую. Паша, шестнадцатилетний, увлекся книгами. Отец Василий, заметив его тягу к знаниям, давал ему читать церковные книги, учил греческому и латыни. Поговаривали даже об отправке в духовное училище. Катя расцвела, как яблоневый цвет. В свои 14 она уже привлекала взгляды парней, но держалась скромно, помогала матери по хозяйству, вышивала приданное для старшего брата. Саша, 13-летний, весь ушел в отцовское ремесло. Но если Миша тяготел крупным формам, мебели, дверям, наличникам, то Саша предпочитал тонкую работу, резьбу, инкрустацию, миниатюрные шкатулки.
А три года назад в их семье появился еще один ребенок, дочка Марья, названная в честь первой жены Николая. Это было его предложение, и Анна согласилась без колебаний. Девочка родилась в мае, когда сады цвели, и пчелы гудели в яблоневых ветвях. Роды прошли легко, словно тело, однажды познавшее чудо рождения, теперь помнило путь. Марья была сейчас три года, кудрявая, смешливая девочка, с глазами цвета спелой вишни, непокорным характером. Она обожала старших братьев, особенно Сашу, который вырезал для нее деревянные игрушки, лошадок, куколок, птичек. Николай теперь был известным мастером не только в округе, но и в уездном городе. Его работы, резные иконостасы, киоты, мебель, ценились за красоту и добротность. Недавно он получил заказ на иконостас для новой церкви в губернском городе, работа большая, отчетная, на несколько лет.
В этот майский день, когда все вокруг цвело и благоухало, Анна сидела в саду под старой яблоней. На коленях у нее примастилась Марья, увлеченно рассматривающая Божью коровку, ползущую по пальцу. Неподалеку, в тени липы, виднелся памятник, уже не простой деревянный крест, а каменное надгробие, с любовью вырезанное руками Николая, Марья Николаевна, первая мать наших детей. Рядом росла молодая яблоня, посаженная Николаем в память о жене. Каждый год она цвела особенно пышно, словно благословляя новую жизнь, расцветшую на пепелище старой. Скрипнула калитка, Николай вернулся из мастерской. Он уже начал сидеть, в бороде серебрилось просить, но спина оставалась прямой, а руки сильными. Он подошел, сел рядом с Анной на скамейку. Марья тут же перебралась к нему на колени, требуя внимания. Он рассеянно поглаживал ее кудрявую головку, глядя на памятник под липой.
- Знаешь, что я понял за эти годы? Вдруг сказал он. Господь не дает детей не потому, что женщина неправильная, а потому, что ждет правильного времени и правильного мужчину.
Анна положила голову ему на плечо. Семь лет назад она не могла представить, что этот молчаливый вдовец станет центром ее мира, что она будет любить его детей, как своих собственных, что родит ему еще двоих. А я поняла, тихо сказала она, что семья — это не только кровь. Это выбор любить каждый день заново. Николай обнял ее одной рукой, прижимая к себе. Их взгляды встретились, в его глазах отражалось все то, что они пережили вместе. Боль утраты, одиночество, надежду, страх, отчаяние, радость, любовь. Целая жизнь, уместившаяся в семь лет.
- Папа, смотри. Марья протянула к нему ладошку с Божьей коровкой. Улетает. Крошечное насекомое расправила крылышки и взмыла в небо, маленькая точка, уносящая свое счастье куда-то в синюю даль.
- Пусть летит, — улыбнулся Николай. У каждого своя дорога. А Анна смотрела вслед Божьей коровки и думала о том, как причудливы пути Господня. Как из горя может вырасти счастье. Как из унижения, достоинство. Как из одиночества, полнота жизни. Круг замкнулся. Она, когда-то стоявшая на базарной площади с опущенной головой, теперь сидела в собственном саду, окруженная любовью и уважением. Не потому, что ей повезло. А потому, что она сумела принять свою судьбу и превратить ее в дар, для себя и для тех, кого полюбила.
Где-то в доме звонко рассмеялась Катя. Хлопнула входная дверь, вернулись с рыбалки Паша и Саша. Из мастерской доносился стук молотка, Миша заканчивал работу. А маленькая Марья, соскользнув с отцовских колен, уже бежала по траве, преследуя новую божью коровку. Обычный день. Обычное счастье. Целая жизнь впереди.
История Анны и Николая – это не просто рассказ о любви, возникшей из нужды. Это повествование о глубинной человеческой способности – заново собирать себя из осколков унижения и отчаяния. Когда мы писали этот рассказ, нас тронула непоколебимая стойкость женщины, которая через ежедневный выбор любить чужих детей, как своих, обрела истинное призвание материнства. В каждом из нас живет эта история, история пересотворения себя, преодоления клейма негодного и бракованного. Мы все ищем семью, не обязательно по крови, но по душе.
Дорогие друзья, Что затронуло вас в этом рассказе?
Был ли в вашей жизни момент, когда вам пришлось начать все заново, с чистого листа?
Или может в вашей семье есть история, похожая на судьбу Анны?
Поделитесь в комментариях.