Лера только уложила сына. Дом притих, как будто кто-то накрыл его ладонью: не шуметь.
В такие вечера она почти верила, что жизнь наконец выровнялась. Не стала легче — стала понятнее. Утром садик, потом работа, вечером суп, мультики, стирка. И Паша.
Паша появился не как из кино. Просто оказался рядом в тот момент, когда у Леры подгорел щиток, а у неё самой уже не было сил ни на мастеров, ни на разговоры. Он починил, потом помог спустить коляску по льду, потом как-то само собой стал забирать Славика, когда Лера не успевала.
Славик быстро научился одной вещи: этот взрослый приходит.
А тот… тот три года как не приходил никогда.
Три года назад Лере выдали бумагу о смерти мужа. Не тело — закрытый гроб. Не прощание — формальность. Из тех, после которых не плачут красиво. После которых просто садишься и понимаешь, что теперь всё на тебе.
Она плакала всего два раза. Не по нему. По себе. По ребёнку. По жизни, где взрослые мужчины могут исчезать так, будто так и надо.
Потом она выжила. Не героически — по-обычному. В долгах, в усталости, в бессонных ночах. И даже успела привыкнуть к мысли, что эта дверь больше никогда не откроется для него.
Открылась.
В девять вечера раздался стук. Не звонок. Стук уверенный, как будто человек имеет право.
Лера подошла к двери без света. Спросила:
— Кто?
И услышала голос, который не спутать ни с чем:
— Лера. Открывай. Замёрз.
У неё в груди сначала стало пусто, а потом резко горячо, как от кипятка.
Она открыла на цепочку — и увидела его.
Живого.
Не постаревшего даже как-то по-настоящему. Мокрый, щетина, чужая куртка, уверенная ухмылка.
— Ты чего так смотришь? — сказал он. — Я жив.
Лера не бросилась на шею. Не вскрикнула. Она вдруг очень ясно почувствовала: это не возвращение. Это вторжение.
— Тебя похоронили, — сказала она и сама услышала, как странно это звучит.
— Ошибка. Бывает. — Он сказал это так, будто речь о неправильной сдаче в магазине. — Где сын?
Вот тут Лера окончательно поняла: он пришёл не к ребёнку. Он пришёл за ребёнком.
— Он спит.
— Разбудишь. Собирай.
Лера смотрела на него и не могла поверить, что этот человек когда-то жил с ней под одной крышей.
— Зачем?
Он чуть наклонился ближе к цепочке и понизил голос:
— Лера, не усложняй. Мне надо. Быстро.
Её пальцы похолодели. Она набрала Пашу.
— Ты где? — прошептала она. — Андрей у двери. Живой.
В трубке было короткое молчание.
— Запри дверь. Не открывай. Я еду, — сказал Паша.
Андрей снаружи снова постучал.
— Лера, не играй со мной. Я не в гости пришёл.
Паша приехал через десять минут. Поднялся в подъезд. Андрей увидел его и тут же попытался включить привычное хамоватое превосходство:
— А это кто у нас? Новый?
Паша не стал спорить. Он посмотрел на Андрея так, как смотрят на проблему, которую надо решить, а не обсудить.
— Документы покажи. Кто ты вообще?
— Муж, — усмехнулся Андрей.
— Три года назад на мужа пришла справка о смерти.
На слове “смерти” Андрей дёрнулся. Не заметно для постороннего. Но Лера заметила.
И Паша, кажется, тоже.
— Сейчас вызываем участкового, — спокойно сказал Паша. — И ты рассказываешь, где был, почему не объявлялся и почему пытаешься забрать ребёнка ночью.
— Не надо участкового, — резко сказал Андрей. — Я по-хорошему.
— По-хорошему — это когда ты живой и приходишь сразу. А не через три года, с командным тоном и вопросом, где сын.
Андрей постоял, будто прикидывал, можно ли продавить. Потом сделал шаг назад.
— Ладно. Я ещё зайду. Всё равно заберу.
И ушёл.
Лера закрыла дверь и только тогда поняла, что её трясёт.
На следующий день Паша привёз новости, после которых у Леры внутри всё стало каменным.
Андрей “умер” не из-за ошибки. Он исчез по чужим документам. Вписался в чужую смерть. И жил под другим именем.
Дальше всплыло грязное: долги, карты, люди, которым он должен. И та самая коробочка в шкафу, где лежали бабушкины серьги. Лера ещё тогда думала, что потеряла. Ругала себя, искала, плакала от усталости и беспамятства.
Не потеряла.
Он их утащил. Проиграл. Сдал.
И теперь ему нужен был рычаг, чтобы перекрыть свои долги. Не любовь. Не семья. Рычаг.
Рычагом должен был стать Славик.
Через неделю Андрей пришёл снова. Уже не один: с женщиной в дорогом пальто и двумя мужчинами, которые стояли молча и смотрели по сторонам, будто это не подъезд, а парковка у казино.
Женщина сказала в домофон ровным холодным голосом:
— Мне нужен Андрей. И мои серьги. Пусть выходит.
Лера не открыла. Она впервые за много лет почувствовала, что имеет право не быть удобной.
Она вызвала полицию. И сказала в домофон:
— Уходите. Здесь ребёнок. Всё, что вам нужно, решайте через закон.
Они ушли.
Андрей исчез быстро. И в этот раз исчез не потому, что “так получилось”, а потому что его прижало.
Через месяц Лере позвонили.
Его задержали на трассе: поддельные документы, долги настоящие. И попытки качать права про ребёнка теперь уже никого не интересовали.
Андрею не удалось увезти Славика. Потому что Славик оказался не чемоданом.
И потому что рядом наконец-то был взрослый, который не исчезает.
Весной Лера и Паша расписались тихо, без спектаклей.
Славик держал Пашу за руку крепко, как держатся дети, которые больше не хотят проверять, уйдут их взрослые или останутся.
Серьги не нашли.
Но Лера впервые сказала себе вслух:
— Зато нашлась я.