У меня есть дочь, Ада. Ей четыре.
Она с азартом берёт буквы так же, как другие дети хватают игрушки. Вчера решила написать «жасмин». Получилось «жсмин». Гордость в глазах, показывает.
Я, как положено образцовому папе, мягко и с похвалой начинаю медленно проговаривать: «Жа-а-с-мин», намекая на потерянную букву. И тут понеслось. Гнев, возмущение, ругань. Ушла в другую комнату. Возвращается через пару минут, вручает мне бумажку. На ней написано: «Папа плх».
Для тех, кто ещё не освоил детскую орфографию: «папа плохой». И знаете что. Это охуенно!
Потому что именно так формируется живое «я». Она чувствует себя в безопасности настолько, что может выразить злость, обиду, протест. Не прячет аффект под маску хорошей девочки, не боится потерять любовь. Это фундамент: психика учится выдерживать эмоции и выражать их словами. У человека, которому в детстве позволяли злиться, потом меньше шансов сломаться от собственной агрессии или раствориться в чужих ожиданиях.
И ещё потому, что родитель должен быть «в меру плохим». Абсолютно «хороший» и удобный родитель опасен: он формирует у ребёнка иллюзию, что мир всегда подстроится. А потом реальность шлёт письмо покруче: «человек плх», «начальник плх», «жизнь плх». И с этим ребёнку уже гораздо труднее.
Фигура «плохого» родителя позволяет ребёнку столкнуться с границами. Научиться, что отношения выдерживают напряжение. Что любовь не исчезает от слова «плохой». Что близость – это не только гладкость, но и трение. Там, где папа или мама всё время удобны, вырастает взрослый, который боится любого конфликта и соглашается на чужие правила только ради иллюзии гармонии.
Так что я с гордостью храню это письмо. «Папа плх» – лучший диплом по психологии, который я получал за последние годы.
