Телефон в кармане моей рабочей куртки завибрировал так не вовремя, что я едва не выронила тяжелый ящик с замороженной рыбой. На складе нашего рыбзавода всегда стоял собачий холод, а от влажности пальцы немели уже через час смены.
Я стянула грязную перчатку и глянула на экран. Списание. Сто пятьдесят тысяч рублей. С моего накопительного счета, который я пополняла по капле, отказывая себе даже в лишней пачке чая.
В глазах потемнело. Горло перехватило ледяным спазмом, а в ушах зашумело громче, чем гудят промышленные холодильники. Эти деньги были моей надеждой. Моим единственным шансом вырваться из ада, в который превратилась наша общая квартира.
* * *
Я почти не помню, как сдала смену и как тряслась в переполненном трамвае. Перед глазами стояла только цифра «0» на счету. Пять лет. Пять лет жизни в режиме жесткой экономии, когда новые сапоги считались непозволительной роскошью, а поход в кино — предательством мечты.
Я копила на первый взнос. Хотела купить хотя бы комнату, но свою. Чтобы не слушать вечные попреки матери и не убирать за тридцатилетним братом окурки из раковины.
Дверь в квартиру была распахнута. Из большой комнаты доносился заливистый хохот и запах чего-то жареного. Дорогого. Мясного.
— А я тебе говорю, Лёха, техника — это база! — голос моего брата Вадика звенел от восторга. — С таким железом я теперь любой стрим вывезу. Подписчики попрут, только успевай донаты считать!
Я вошла в комнату, не снимая сапог. На старом, ободранном столе сиял неоновыми огнями новенький игровой компьютер. Мощный, вызывающе дорогой, он выглядел в нашей обшарпанной хрущевке как космический корабль на свалке.
Мама сидела на диване, умиленно глядя на Вадика. Увидев меня, она на секунду смутилась, но тут же расправила плечи, принимая боевую стойку.
— Явилась, — буркнула она. — Чего в обуви? Опять грязь притащила со своего завода.
— Где деньги, мама? — я старалась говорить тихо, но голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Я только что видела списание. Вы залезли в мою шкатулку?
— Ой, ну началось! — Вадик нехотя повернулся ко мне, не снимая огромных наушников. — Верка, ну не будь ты такой мещанкой. Тебе эти деньги всё равно карман жгли. А мне для дела надо! Это инвестиция в будущее.
— Инвестиция? — я шагнула к столу. — В твои игры? Ты три года не работаешь, Вадик. Ты даже за свет не платишь. Ты украл у меня будущее!
— Не смей так говорить с братом! — мама вскочила с дивана. — Он мужчина, ему развитие нужно. А ты... ты всё равно старая дева, тебе на что копить? На саван? Мы — семья, Вера. Помогать надо близким.
Я смотрела на них и видела двух сытых, лоснящихся паразитов. Они съели мою молодость, мою радость, а теперь добрались и до последней заначки. Внутри меня что-то окончательно оборвалось. Та тонкая нить, что связывала меня с понятием «родной дом», лопнула с противным сухим треском.
* * *
Всю ночь я не спала. Сидела на кухне под тусклым светом единственной лампочки и считала. В моем блокноте были записаны все траты за последние три года. Каждый рубль, который я отдала за их долги. Каждая квитанция ЖКХ, оплаченная моей картой.
Я была для них бесплатным банкоматом и кухаркой в одном флаконе. Хватит.
Утром, пока они еще спали после ночного «обмывания» покупки, я собрала вещи. Их оказалось немного. Два чемодана со старой одеждой и пачка документов.
— Ты куда это в такую рань? — мама вышла на кухню, заспанная и недовольная.
— Съезжаю, мама. Я сняла комнату у завода.
— Чего? — она даже икать перестала. — А кто за квартиру платить будет? У нас там долг за три месяца! И Вадику на интернет надо...
— Вот Вадик пусть и платит. Он же у нас теперь великий стример. Пусть зарабатывает, — я поправила сумку на плече.
— Да ты... ты предательница! — взвизгнула мать, переходя на ультразвук. — Родную мать на произвол судьбы бросаешь! Да мы без твоей зарплаты по миру пойдем!
— Значит, пойдете. Делить жилье с родней я не собираюсь. И кормить вас — тоже.
Я вышла из квартиры под проклятия, которые неслись мне в спину. Но странное дело — мне не было больно. Мне было легко. Словно я сбросила с плеч огромный мешок с камнями, который тащила всю жизнь.
* * *
Первый месяц на новом месте был тяжелым. Комната в общежитии была крохотной, с общим туалетом и вечным запахом хлорки. Но там было тихо. Никто не лез в мои вещи, никто не требовал «занять до получки» и никто не виноватил меня за то, что я просто существую.
Я работала еще усерднее. Брала дополнительные смены, подменяла грузчиков. Моя зарплата в сорок тысяч рублей, которая раньше испарялась за неделю на нужды «семьи», теперь казалась мне целым состоянием.
Но я знала, что просто уйти — мало. Нужно вернуть то, что у меня забрали.
Я пошла к юристу. Маленький кабинет в подвале, заваленный бумагами, не внушал доверия, но Семён Игнатьевич, сухопарый старик в очках, оказался настоящим цепным псом правосудия.
— Значит, карта была у матери? — уточнил он, изучая мои выписки.
— Да. Я давала её на случай экстренных трат на лекарства. Пин-код она знала.
— Это плохо. С точки зрения банка — вы сами доверили доступ. Но! — он поднял палец вверх. — У нас есть факт незаконного обогащения вашего брата. И у нас есть неоплаченные счета по квартире, где вы являетесь совладельцем только наполовину.
— Я хочу продать свою долю, — твердо сказала я.
— Это будет непросто. Но мы сделаем это так, что им жизнь медом не покажется.
Мы начали процесс. Сначала я подала иск в суд о взыскании с Вадика половины всех коммунальных платежей за три года. Сумма получилась приличная — около ста тысяч.
Потом я официально уведомила их о продаже своей доли.
* * *
Через неделю после того, как письмо пришло в нашу старую квартиру, на пороге моего общежития появилась мама. Она выглядела постаревшей, пальто было застегнуто не на те пуговицы.
— Верочка, доченька, ты что же творишь? — она попыталась обнять меня, но я отстранилась. — Нам повестка пришла. И письмо это... Какие два миллиона за комнату? Где мы такие деньги возьмем?
— Не возьмете — я продам долю чужим людям. Риелтор уже нашел покупателей. Семья из ближнего зарубежья, пять человек. Им как раз прописка нужна и жилье подешевле.
— Да они же нас выживут! — закричала мама. — Вадика в полицию затаскали из-за этого твоего иска! Ему работать запрещают, пока долг не отдаст!
— Ему не работать запрещают, а счета арестовали. Пусть идет на завод, там всегда люди нужны. Или компьютер продаст. Как раз на первый взнос по долгам хватит.
— Ты змея, Вера. На груди пригрели... — мама выплюнула эти слова с такой ненавистью, что я невольно вздрогнула.
— Нет, мама. Я просто человек, который перестал быть вашей кормушкой. Уходите.
Я закрыла дверь и долго стояла, прислонившись к ней лбом. Сердце ныло, но разум твердил: «Правильно. Всё правильно». Если я дам слабину сейчас — они сожрут меня до костей.
* * *
Суд я выиграла. Вадика обязали выплатить долг. Конечно, денег у него не было. Пришли приставы и описали тот самый новенький компьютер, из-за которого всё началось.
Брат рыдал, как девчонка, когда технику выносили из комнаты. Мама кляла меня на каждом углу, рассказывая соседям, какую монструозную дочь она воспитала.
А потом нашлись покупатели на долю. Не семья с рынка, а профессиональный инвестор, который специализировался на проблемных квартирах. Он выкупил мою часть за полтора миллиона — чуть ниже рынка, но мне было плевать.
В день сделки я в последний раз зашла в ту квартиру.
Там стоял запах запустения. Вадик лежал на диване, тупо уставившись в потолок. Мама сидела на кухне среди грязной посуды.
— Вот ключи, — я положила их на стол. — Новый собственник придет завтра. Со своими жильцами. Советую вам начать паковать вещи или искать общий язык с новыми соседями. Они ребята суровые.
— Будь ты проклята, — тихо сказала мама, не поднимая глаз.
Я вышла в подъезд и почувствовала, как по щеке катится слеза. Одна-единственная. Это была слеза по той маленькой девочке Вере, которая так хотела, чтобы мама её просто любила, а не использовала.
* * *
Прошло полгода.
Я сижу в своей собственной студии. Да, она крохотная, всего девятнадцать метров. Да, это окраина города, и до завода мне теперь добираться полтора часа. Но здесь всё моё.
Здесь пахнет ванилью и чистым бельем. На окне стоят фиалки, а на полке — книги, которые я наконец-то могу читать в тишине.
Недавно я узнала, что Вадик и мама продали свою долю тому же инвестору за бесценок — не выдержали соседства с новыми жильцами. Теперь они живут в деревне, в старом доме бабушки. Мама иногда звонит с незнакомых номеров, пытаясь разжалобить, но я вешаю трубку.
Я больше не «ломовая лошадь». Я больше не «двужильная».
Я просто Вера. Женщина, которая узнала цену себе и своей свободе. И эта цена оказалась выше, чем любые родственные узы, построенные на лжи и паразитизме.
Вечером я иду в магазин. Покупаю себе самое дорогое пирожное и хороший кофе. Теперь я могу себе это позволить. Не потому, что я богата, а потому, что мои деньги больше не утекают в бездонную яму чужой наглости.
Свою карту я больше никому не даю. И дело не в жадности.
Просто я наконец-то поняла: если ты не ценишь свой труд, его не оценит никто. А бисер... бисер нужно беречь для тех, кто способен оценить его красоту, а не просто затоптать в грязь.
Я открываю окно, впуская в комнату прохладный вечерний воздух. Впереди — вся жизнь. Моя собственная, тихая и честная жизнь.
Друзья, если вам понравился рассказ, подписывайтесь на мой канал, не забывайте ставить лайки и делитесь своим мнением в комментариях❤️