— Где мясо, Серёжа? Я же вчера купила килограмм свиного! — голос Нины сорвался на визг, когда она рванула дверцу холодильника. Пустая полка уставилась в ответ, как насмешка.
Серёжа, развалившись на табуретке у кухонного стола, даже не поднял глаз от телефона. Пальцы его бегали по экрану, жуя чипсы из пачки, которую Нина не покупала.
— Ну, маме отнесли. Она позвонила, сказала, голодная. У неё же давление, Нин. Ты что, свекровь свою голодом морить собралась? — он хмыкнул, не отрываясь от игры.
Нина замерла. Руки в перчатках — она только с работы, смена в поликлинике вымотала до костей — сжались в кулаки. Перчатки были старые, резиновые, воняли хлоркой. Она сорвала их, швырнула в раковину.
— Маме? Опять? Это уже третий раз на неделе! Я вкалываю, как проклятая, а твоя мамаша мои продукты таскает, будто я ей пенсию плачу! — Нина шагнула к столу, выхватила пачку чипсов. — А это что? Мои последние триста рублей!
Серёжа наконец оторвался. Лицо его покраснело — то ли от злости, то ли от проигрыша в игрушке.
— Верни! Ты чего озверела? Мама права была — ты с жиру бесишься. Она мне вчера сказала: «Сынок, Нина твоя зарплату на фигню тратит, а нас с тобой морить хочет». Я ей фарш и передал. И что?
Нина рассмеялась. Истерично, сквозь зубы. Два года терпения — и вот оно, вырвалось.
— И что? А то, что я сегодня в аптеке очередь занимала два часа за твои таблетки от головы, а ты своей мамашке мои котлеты носишь! Завтра пусть сама идёт, если такая голодная!
Дверь подъезда хлопнула внизу — знакомый скрип. Свекровь. Нина выглянула в окно. Там, у лавочки, Тамара Григорьевна разговаривала с соседками, размахивая пакетом. Пакетом из Нининого холодильника.
— Она здесь. Иди, скажи ей, Серёжа. Чтобы не смела больше.
Серёжа встал. Медленно, как слон. Подошёл к жене вплотную.
— Ты мне не указывай, как с матерью разговаривать. Она одна осталась, после отца. А ты... ты просто завидуешь, что у меня родня есть. Завтра же извинишься.
Нина оттолкнула его. Ладонь встретила мягкий живот — годы пива и маминых пирогов.
— Извиняться? За что? За то, что кормлю вас обоих, как глупец?
Дверь квартиры открылась с той стороны. Голос свекрови прорезал тишину подъезда:
— Серёженька! Это я! Открывай, сынок, пакеты тяжёлые!
Серёжа метнулся к двери. Нина осталась стоять, глядя на пустой холодильник.
Кухня пропахла жареной картошкой — Нининой картошкой, которую она всё-таки пожарила для себя. Свекровь сидела за столом, ковыряя вилкой в тарелке. Серёжа жевал молча, уставившись в телевизор. Бабушка Тамара Григорьевна — маленькая, седая, с хитрым прищуром — разливала чай.
— Нинушка, ты чего такая хмурая? — свекровь подмигнула. — Обиделась на фарш? Я ж не со зла. Давление подскочило, есть захотелось. А Серёженька у меня сын золотой, принёс.
Нина налила себе чай. Рука дрожала. Она села напротив.
— Тамара Григорьевна, давайте договоримся. У меня зарплата не резиновая. Поликлиника платит копейки, а я ещё ипотеку тяну. Продукты — наши. Если голодная — пенсию тратьте.
Свекровь всплеснула руками. Театрально.
— Пенсию? На неё три дня не проживёшь! А Серёжа мой без мяса не может, у него желудок. Ты ж жена, мать родная должна быть. Или как?
Серёжа кивнул, не отрываясь от экрана.
— Мама права. Нин, не выделывайся.
Нина стукнула чашкой о стол. Чай плеснул.
— Выделываюсь? Я две недели не была в театре, потому что ваши котлеты ем! Завтра я продукты спрячу. И дверь вам не открою.
Свекровь поджала губы. Глаза её блеснули.
— Ой, посмотрим. Серёжа, сынок, пошли ко мне ночевать. А то жена чокнутая стала.
Серёжа встал. Взял куртку.
— Ладно, мам. Нин, остынь.
Они ушли. Дверь хлопнула. Нина осталась одна. С картошкой и пустым холодильником.
Нина проснулась от звона телефона. Семь утра. Поликлиника — отгул брала, сил не было.
— Алло?
— Нина Сергеевна? Это из банка. По ипотеке просрочка. Платёж вчера не прошёл.
Серёжа. Ночью перевёл деньги? На пиво с мамой?
Она оделась. Слякоть за окном — осень, мокрый снег. Вышла в магазин. Очередь огромная. Купила хлеба, молока. На кассе — сто рублей сдачи. Всё.
Дома — записка на столе. Почерк Серёжи: "У мамы останусь. Ты перегибаешь".
Нина села. Сжала записку. Хватит.
В обед позвонила в ЖЭК — поменять замок. Днём курьер привёз новый. Сама вбила шурупы — молоток из гаража Серёжи.
Вечером — стук в дверь. Серёжа. Бородащ два дня, глаза красные.
— Открывай, Нин! Мама болеет, а ты замок сменила?!
Нина через глазок:
— Иди к маме. Я устала.
— Ты с ума сошла! Развод? После десяти лет?
— После десяти лет твоих "мам правых". Уходи.
Он бился в дверь полчаса. Потом ушёл. Крича.
Нина жила одна. Ела гречку. Спала лучше. На работе — уважали. "Молодец, Нин, что поставила на место".
Но вечером пятницы — звонок. Неизвестный номер.
— Нина Сергеевна? Это Тамара Григорьевна. Срочно приезжайте. Серёжа... он в больнице.
Серёжа? Что?
— Что случилось?
— Приезжайте. Адрес скину.
Нина схватила сумку. Слякоть хлюпала под ногами. Автобус опоздал. В больнице — реанимация. Свекровь в коридоре, лицо белое.
— Что с ним?
— Аритмия. От нервов. Врачи сказали — стресс. Из-за тебя.
Нина покачнулась.
— Из-за меня? Он сам...
Свекровь схватила её за руку. Сильно.
— Ты его убила, Нина. Десять лет — и вот. Иди. Но знай: это не конец.
Нина ушла. Шатаясь. Дома — разложила вещи Серёжи в коробки. Хватит терпеть. Завтра — адвокат. Развод.
Прошла неделя. Нина вернулась к рутине. Поликлиника, гречка, тишина в квартире. Даже уютно.
Утро субботы. Почтальон в дверь. Конверт. Без обратного адреса. Почерк незнакомый.
Нина вскрыла. Внутри — фото. Старое, пожелтевшее. Она с Серёжей. Молодые. Но за ними — женщина. Свекровь? Нет. Лицо... её собственное? Нет.
Читает текст. Рукописный:
"Нина, это не то, что ты думаешь. Твоя дочь... она жива. И она знает правду о том, что ты сделала 20 лет назад. Серёжа скрывал. Но теперь... всё всплывёт."
Дочь? Какая дочь? Они не могли... У Серёжи не было детей. От первого брака? Нет.
Руки задрожали. Конверт выпал. "Мы совершили страшную ошибку..."
Этого не может быть. Дочь? Тайна? Что она сделала?
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...