Муж избивал меня и приговаривал - Ты обычная никому не нужная баба с тремя хвостами, никуда теперь не уйдёшь! - Чтобы спастись, мне пришлось бежать в мороз с тремя детьми
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с полки в прихожей упала старая фарфоровая кошка — последний подарок мамы. Света даже не вздрогнула. Она стояла, прислонившись к косяку кухни, и смотрела, как по её руке, медленно, почти лениво, стекает тёмно-алая капля. Разбитая тарелка. Обед, который она не успела разогреть. Опять.
Из гостиной доносился его храп — хриплый, захлёбывающийся, победный. Он вырубился сразу, как вломился в квартиру, как выкрикнул своё «Ну чо, сте.рва, жрать давай!», как швырнул в неё тарелкой. Попал. В плечо. Не больно. Уже даже не больно. Просто… точка отсчёта.
Она механически поднесла руку ко рту, слизала каплю. Солёная. Как слёзы. А плакать-то уже и не могла. Всё высохло.
Тихо, на цыпочках, она прошлась по квартире. Проверила детей. Старший, Андрей, лежал, уткнувшись лицом в подушку, но по напряжённым плечам было видно — не спит. Притворяется. Стыдится. Стыдится за неё, за него, за эту жизнь. Средняя, Катя, обнимала плюшевого зайца, мокрого от слёз. Младший, Сёма, шестилетний солнышко, спал, свернувшись калачиком, с пальцем во рту. Он ещё верил, что папа «просто болеет». Скоро и он перестанет верить.
Вернулась на кухню. Села на стул. Посмотрела на часы. Полпервого ночи. Завтра в шесть подъём. На первую подработку — разносить газеты. Потом основная работа — уборщицей в бизнес-центре. Потом вторая подработка — глажка в прачечной. Потом домой, ужин, уроки с детьми, стирка, и… он. Вечный, как проклятие, Виталик.
Она закрыла глаза. В голове, как заевшая пластинка, крутились его слова. Не сегодняшние. Сегодня он почти не говорил, просто орал. А вчерашние. И позавчерашние. И те, что повторялись из года в год.
— Света, ты чё, дура, совсем? Хлеб купила, который я не ем! Деньги на ветер бросаешь!
— Ты в кого нарядилась? На твою тушу ничего нормального не налезет! Ходи в мешке!
— Опять ребёнок ревёт! Ты мать или нет? Не умеешь — не рожала бы троих!
— Работа твоя — гамно! Копейки приносишь! Я один всю семью тяну! (Хотя последние три года не тянул ничего, только пил и проматывал)
— Куда ты денешься от меня, а? У тебя ж трое детей! Ты никому не нужна, старая, кляча заезженная!
Заезженная... Это слово резало особенно. Как будто она вещь. Использованная и выброшенная на свалку.
Из гостиной послышался шум. Он заворочался, закряхтел. Света замерла, вжалась в стул. Может, проспится? Нет.
Шаги. Тяжёлые, неуверенные. Он появился в дверях кухни, косматый, с красными, заплывшими глазами. Пахло от него потом, перегаром и злобой.
— Чё сидишь? — прохрипел он. — Воды нет, что ли?
— Есть, — тихо сказала она, не двигаясь.
— Тащи! Чего встать не можешь? Устала, да? От чего устала-то? Дома сидишь целыми днями на моей шее! Вот баба мне досталась, одно горе с ней.
Она встала, налила ему стакан воды из-под крана. Подала. Он отпил, поморщился, швырнул стакан в раковину. Чудом не разбился.
— Жрать хочу. Что поесть?
— Суп остался. Сейчас разогрею.
— Суп?! — он фыркнул. — Я мужик, я работаю! Мне мяса надо! Где котлеты?
— Денег на фарш не было, Виталь.
— Не было! Не было! — он ударил кулаком по столу. Посуда звякнула. — Вечно у тебя ничего нет! Деньги как вода! Все по подработкам ходишь, а где деньги, налево тратишь, да? Родне своей отдаёшь, что ли? Или любовнику?
Она молчала. Спорить было бесполезно. Это только разжигало его.
— Я тебя спрашиваю! — он подошёл вплотную. Дышал ей в лицо. — Тракаешься с кем-то на стороне? Признавайся!
— Нет. Кого ты придумал. Я с работы прихожу падаю без ног.
— Ага, падаешь! Прям на чужие морковки! — он грубо схватил её за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Ты смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Ты кто? А? Ты кто?
Света смотрела в его мутные глаза. И видела там не человека. Видела болото, которое засасывало её уже пятнадцать лет.
— Я твоя жена, — автоматически выдавила она.
— Жена! — он засмеялся, отпустил её, отшатнулся. — Какая ты жена? Жилетка потрёпанная! Посмотри на себя! Рожа опухшая, синяки под глазами, зад как у коровы! Какая ты жена? Ты — обуза! Я из жалости тебя терплю! И детей твоих!
В дверях кухни мелькнула тень. Катя. Девочка стояла, бледная, вцепившись в косяк, и смотрела на отца огромными, полными ужаса глазами.
— Чё уставилась? — рявкнул Виталик в её сторону. — Иди спать! Нечего тут глазеть, как папу не уважают!
Катя испуганно метнулась за угол. Послышался тихий всхлип.
И тут в Свете что-то дрогнуло. Не ярость. Не отчаяние. Что-то хрустнуло, как лёд на реке перед ледоходом.
— Не кричи на детей, — сказала она тихо, но так, что он обернулся.
— Че-ё?!
— Я сказала, не кричи на детей. Они не виноваты.
— А кто виноват? Я? — он снова наступал, тыча себя в грудь пальцем. — Это ты их избаловала! Ты их ни крена воспитывать не умеешь! Они как дикари! Как ты! Как вся твоя родня!
Он был близко. Очень близко. Света видела каждую пору на его лице, каждый сосудик в глазах. И вдруг её не стало тошнить от этого запаха. Её охватила леденящая, абсолютная ясность.
— Уйди, Виталик, — сказала она. Голос был ровным, чужим. — Ложись спать.
— Ага, щас! Командуешь тут! Я в своём доме буду делать что хочу!
— Это не твой дом. Это муниципальная квартира. И ты здесь не хозяин. Ты — источник вони и шума. Уйди.
Он остолбенел. Он не ожидал такого. Никогда. За все годы она не отвечала. Терпела, плакала, молчала. А тут… такое спокойствие. Его это взбесило сильнее любой истерики.
— Ах ты, гадина! — заорал он и занёс руку для удара.
И в этот миг случилось непоправимое.
Катя, которая, видимо, стояла за дверью, в ужасе бросилась между ними, чтобы защитить маму. Она влетела в кухню, и Виталик, не успев затормозить, со всей дури швырнул её назад, в дверной косяк. Раздался глухой удар, а потом тонкий, пронзительный детский крик.
Катя скользнула по стене на пол, прижимая ладонь к лицу. Из-под пальцев сочилась ... Яркая, алая, живая. Осколок от разбитой раньше тарелки, торчавший из плинтуса, рассек ей щеку.
Время остановилось.
Света увидела это на лице дочери. Увидела шок в глазах Виталика, который вдруг протрезвел на секунду. Увидела, как в дверях, белые как мел, застыли Андрей и Сёма.
И в её голове прозвучал тихий, чёткий щелчок. Как будто в замке, который ржавел пятнадцать лет, вдруг повернулся ключ.
Всё. Точка.
Она не закричала. Не бросилась к дочери. Она медленно, очень медленно опустилась перед Катей на колени, отодвинула её дрожащую руку. Рана была неглубокая, но длинная. Крофь текла по детской щеке.
— Мама… больно… — прошептала Катя, и её губы задрожали.
— Ничего, солнышко. Сейчас всё будет.
Света подняла голову и посмотрела на Виталика. Он стоял, опустив руки, его пьяная самоуверенность испарилась, сменившись растерянностью и страхом.
— Я… я нечаянно… она сама…
— Заткнись, — сказала Света. Тихо. Ледяным тоном, которого он никогда не слышал. — Просто заткнись.
Она поднялась, взяла Катю за руку, повела в ванную. Промыла рану перекисью. Наклеила пластырь. Всё это — в гробовой тишине, нарушаемой только всхлипами девочки.
Потом вышла в коридор. Дети стояли кучкой, глядя на неё.
— Собирайтесь, — сказала она. — Берём только самое нужное. Документы, смену белья, игрушки Сёмы. Быстро и тихо.
— Мам… куда? — спросил Андрей, голос его срывался.
— Прочь. Навсегда.
Она вошла в спальню, достала из-под матраса старую спортивную сумку и книгу — потрёпанный том Ахматовой. Вскрыла ножом корешок. Оттуда выпали пять хрустящих пятисотрублёвых купюр. Вся её заначка. 2500 рублей. И ещё мелочь в кошельке. Всё.
Вернулась на кухню. Виталик сидел за столом, уставившись в пустой стакан. Он выглядел жалким и сдувшимся.
— Свет… прости… я не хотел… — начал он.
— Молчи, — перебила она. — Ты знаешь, что я сейчас подумала? Я подумала: «Господи, хоть бы не зашивать пришлось, денег нет». Понимаешь? У меня нет денег, чтобы зашить лицо своей дочери. Из-за тебя.
Она повернулась, чтобы уйти. Его голос догнал её, снова налитый знакомой, пьяной ухмылкой, попыткой вернуть контроль:
— Да куда ты пойдёшь, а? У тебя трое детей! Ты обычная баба, никому не нужная! Никуда не денешься! Завтра же вернёшься, на коленях прощения просить! Ты без меня — ноль!
Света остановилась на пороге. Обернулась. Посмотрела на него долгим, прощальным взглядом. Взглядом человека, который уже мысленно отсюда ушёл.
— Посмотрим, — тихо сказала она. — Просто посмотрим.
Она вышла в коридор, где её ждали трое напуганных детей с рюкзаками. Взяла свою старенькую, потрёпанную сумку.
— Пошли.
Дверь в старую жизнь закрылась за ними с тихим щелчком. Они спустились по тёмной лестнице и вышли в спящий, холодный двор. Было три часа ночи. Куда идти? Неизвестно. Но это был шаг. Первый шаг за пятнадцать лет, который она делала сама. Не от него. К чему-то другому
Холод пробирал до костей. Ночной мартовский ветер гулял по пустым улицам спального района, забираясь под тонкие куртки детей. Сёма всхлипывал, уткнувшись в мамин бок. Катя молчала, прижимая ладонь к пластырю на щеке. Андрей шёл впереди, сжав кулаки, оглядываясь по сторонам — то ли ища опасность, то ли не веря, что они на самом деле вышли.
— Мам, куда мы? — спросил он, наконец, обернувшись. Его голос звучал сдавленно.
— На вокзал, — ответила Света. Голос её был удивительно спокоен, будто это решение созревало годами. А может, так и было. — Там тепло. Там подумаем.
«Подумаем». Это слово повисло в воздухе. О чём думать? У неё в кармане две с половиной тысячи рублей. На руках трое детей. Ни друзей, к которым можно поехать (Виталик годами ревновал и ссорил её со всеми), ни родни поблизости. Родители в другом городе, да и с ними отношения давно испорчены его бесконечными скандалами и её унизительным молчанием.
Вокзал встретил их ярким, почти болезненным светом и запахом дешёвого кофе, пота и отчаяния. Здесь, в три часа ночи, кипела своя, странная жизнь: бомжи на скамейках, дальнобойщики в ожидании рейса, такие же потерянные, как они, люди с узлами.
Они нашли свободную скамью в углу зала. Света усадила детей, поставила сумки.
— Сидите тут. Никуда не отходите. Я… я посмотрю расписание.
Она отошла на пару шагов, к стене, прислонилась к холодной плитке и закрыла глаза. Паника, которую она сдерживала, накрыла её с новой силой. Внутри всё дрожало. Колени подкашивались.
«Господи, что я наделала? Что я НАДЕЛАЛА?»
Мысли метались, как перепуганные птицы. Дети. Школа. Деньги. Ночь. Где спать? Чем кормить? Её работа… она же сегодня на смену в семь! Если не выйдет — уволят. Это единственный стабильный, хоть и крошечный, доход.
«Может… может, вернуться? Извиниться… сказать, что с горя…»
Но тут она вспомнила крофь на лице Кати. Его ухмылку. Его слова: «Обычная баба, никому не нужная».
Нет. Не вернусь. Лучше на улице. Лучше умру.
Слёзы, которых не было дома, хлынули сейчас, горячие и беззвучные. Она плакала, уткнувшись лицом в ладони, стараясь не издавать ни звука, чтобы не пугать детей.
— Мама?
Она вздрогнула, резко вытерла лицо. Перед ней стояла Катя.
— Мама, ты плачешь?
— Нет, солнышко, просто устала. Иди, посиди с братьями.
Но Катя не уходила. Она смотрела на маму своими большими, умными глазами, в которых был не детский испуг, а какая-то древняя печаль.
— Мы не вернёмся к нему, да?
— Нет, — твёрдо сказала Света, гладя её по волосам. — Никогда.
Она заставила себя подойти к табло. Поезда. Билеты. Цены. Даже на электричку в ближайший городок — по пятьсот с человека. Две тысячи только на дорогу в никуда. Безумие.
Она вернулась к детям. Сёма уже дремал, положив голову Андрею на колени. Андрей сидел, уставившись в пол, его лицо было каменным.
— Мам, — сказал он, не поднимая головы. — А если… если он найдёт нас здесь?
— Не найдёт.
— А если найдёт? Он же будет злой. Он…
— Он ничего нам больше не сделает, — перебила Света, и в её голосе прозвучала та самая сталь, что родилась час назад на кухне. — Я не позволю.
Но как не позволишь? Она физически слабее. У неё нет прав (он же отец, он имеет право знать, где дети!). У неё нет денег на адвоката. Полная беспомощность.
«Обычная баба. Никому не нужная».
От этих слов стало физически тошно. Она схватилась за край скамейки.
— Простите, — раздался голос рядом.
Света подняла голову. Рядом стояла пожилая женщина. Очень странная. Не похожая на бомжа или путешественницу. На ней было дорогое, но не броское пальто, элегантный шарф. Волосы седые, уложенные в строгую, но мягкую причёску. В руках — кожаный портфель и бумажный стаканчик кофе. Она смотрела на них внимательно, без навязчивости, но и без обычного для вокзальной суеты равнодушия.
— Вы… вы здесь давно сидите? — спросила женщина. Голос у неё был низким, приятным, без следов сюсюканья или жалости.
— Не очень, — настороженно ответила Света, инстинктивно придвигаясь к детям.
— Трое детей. Ночью. На вокзале, — женщина констатировала факты. — Проблемы?
Света молчала. Доверять незнакомцам — последнее дело.
— Я не соцработница и не полиция, — как будто прочитав её мысли, сказала женщина. — Меня зовут Элеонора Викторовна. Я жду свою племянницу, её поезд задерживается. И я наблюдаю за вами минут сорок. Вы плачете. Девочка с пластырем на лице. Мальчик выглядит так, будто готов убить любого, кто подойдёт ближе. Вы либо бежите от кого-то, либо вам просто некуда идти.
Света сглотнула ком в горле. Эта женщина говорила так спокойно и уверенно, что противостоять её проницательности было невозможно.
— Нам… просто нужно переночевать, — выдохнула она.
— Где? В зале ожидания? С этими типами? — Элеонора Викторовна кивнула в сторону группы подозрительных мужчин в углу. — Не думаю, что это безопасно для детей.
— У меня нет выбора, — резко сказала Света, и в голосе её прозвучала вся накопленная горечь.
— Выбор есть всегда, — парировала женщина. — Просто иногда он страшный. Или непривычный. У меня есть предложение.
Света насторожилась ещё больше.
— Какое?
— У меня большая квартира. Одна. Одна комната пустует. Вы можете пожить там месяц. Бесплатно.
Света от неожиданности даже засмеялась — коротким, истеричным смешком.
— Что? Почему? Вы нас не знаете! Мы можем вас ограбить, испортить вещи…
— Вы не ограбите, — сказала Элеонора Викторовна с лёгкой усмешкой. — У вас в глазах не воровской блеск. Там — пустота и пыль. А испортить старые вещи… — она пожала плечами, — вещи и есть вещи. Они не стоят того, чтобы из-за них ребёнок ночевал на вокзале.
— Зачем вам это? — спросила Света, почти крича от непонимания. — Что вы хотите взамен? Я денег не дам! У меня их и нет.
— Я не прошу денег, — женщина сделала паузу. — Я прошу выполнения одного условия.
«Вот оно, — с горечью подумала Света. — Начинается. Сейчас предложит что-то ужасное».
— Какое? — её голос стал ледяным.
— Дети — в школу. С понедельника. Без прогулов. А вы — будете выполнять для меня одно небольшое поручение в день. Не криминальное. Чаще всего — абсурдное. Иногда унизительное. Но необходимое.
Света смотрела на неё, не веря своим ушам.
— Вы с ума сошли? Какие поручения? Я должна вам прислуживать?
— Нет, — Элеонора Викторовна покачала головой. — Вы должны научиться делать то, что вам говорят, когда это идёт вам же на пользу. Слепое доверие на месяц. Взамен — крыша над головой, горячая еда и время, чтобы прийти в себя и придумать, что делать дальше. Ну что? Идёте или остаётесь ждать, пока к вам подойдут те ребята? — она снова кивнула в угол.
Света оглянулась. Один из мужчин действительно смотрел на них с нескрываемым интересом. Страх сковал её сильнее любой подозрительности.
— Мам, — тихо позвал Андрей. — Мам, давай уйдём отсюда.
Он тоже видел этот взгляд.
Света посмотрела на спящего Сёму, на Катю, вжимающуюся в скамейку, на Андрея, который в свои тринадцать пытался быть взрослым и не мог скрыть дрожи.
- Ненормальная какая-то баба. Но никуда не денешься... - Подумала Светлана.
— Хорошо, — выдохнула она, обращаясь к Элеоноре Викторовне. — Месяц. Но если ваши поручения будут хоть как-то касаться детей…
— Не коснутся, — твёрдо сказала та. — Дети — это святое. Ну что, пошли? Моя машина у выхода.
Квартира Элеоноры Викторовны поразила их до глубины души. Это был не дом, а музей. Книги от пола до потолка. Странные старинные приборы на полках. Картины, которые даже Света, далёкая от искусства, чувствовала, что они дорогие. Тишина. Чистота. Покой.
Она показала им комнату — просторную, с двумя кроватями и раскладушкой. Чистое бельё. Свой санузел.
— Утром разберёмся. Сейчас спите.
И она ушла, оставив их в полной растерянности.
Дети, обессиленные, почти сразу свалились в кровати. Света сидела на краю, не в силах лечь. Что это было? Кто эта женщина? Психопатка? Сектантка? Богатая маньячка?
Она вышла в коридор. В гостиной горел свет. Элеонора Викторовна сидела в кресле, читала.
— Не спится? — спросила она, не поднимая глаз от книги.
— Я не понимаю, — честно сказала Света. — Зачем вам это? Вся эта… благотворительность?
— Это не благотворительность, — отложила книгу женщина. — Это инвестиция.
— В меня? — Света горько рассмеялась. — Я — плохая инвестиция. Я сломана.
— Сломанное можно починить. А можно собрать заново, из тех же деталей, но уже по-другому. Получится новая вещь. Иногда — лучше прежней.
Она встала, подошла к окну.
— Много лет назад мне сказали то же самое: «Куда ты денешься, старая дура?». Я ушла с двумя чемоданами и сломанной челюстью. Мне помог случайный человек в парке. Дал денег на билет и адрес приюта. Этот долг я возвращаю вселенной. Теперь твоя очередь.
Она обернулась, её взгляд стал острым, почти жёстким.
— Но мой метод помощи — не жалость. Жалость развращает. Мой метод — дисциплина и абсурд. Ты готова?
— А если нет?
— Тогда утром можешь уйти. Дверь не заперта.
Света смотрела на эту странную, сильную женщину и чувствовала, как внутри у неё борются страх и крошечная, едва теплящаяся надежда. Страх кричал: «Это ловушка!». Надежда шептала: «А что, если…»
— Я готова, — прошептала она.
Элеонора кивнула.
— Отлично. Первое поручение на завтра. Иди спать. Завтра будет тяжело.
Света вернулась в комнату, прилегла рядом с Сёмой. Слушала, как посапывают дети. За стеной — тишина чужого, но безопасного дома. Она не понимала, что её ждёт. Но впервые за долгие годы она легла спать, не боясь, что дверь распахнётся и в комнату ворвётся пьяный крик и побои. И это было уже что-то
Продолжение ниже
Вы всегда можете отблагодарить автора донатом перейдя по ссылке ниже или по красной кнопке поддержать, поднимите себе карму)) Спасибо
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Викуська - красивуська будет вне себя от счастья и внимания!