— Всё, Ира, хватит упрямиться! — Владимир хлопнул ладонью по столу, и ложка подпрыгнула в миске с остывшим борщом. — Мы тонем, понимаешь? Если сейчас не продадим дачу, нас просто раздавят.
— “Нас”? — Ирина медленно вытерла руки о кухонное полотенце. — Это твои долги, Володя. Твои идеи, твои кредиты. Родителей моих туда не приплетай.
Он вскочил, задел стул. В кухне стало душно, хотя за окном — серое февральское небо и холод. Вода в чайнике вот‑вот закипит, гул нарастает, как перед взрывом.
— Ты всегда всё ставишь на весы, — с нажимом проговорил он. — Дом, дача, шкафы... Всё копишь, прячешь. Ты хоть понимаешь, что бизнес — не игрушка?
— А ты понимаешь, что память — не валюта? — сказала она ровно и повернулась к плите. — Я в тот дом босиком бегала. Отец сарай своими руками строил. Мама стёкла вставляла. Я не продам это за твои аферы.
Он засмеялся коротко, зло.
— Аферы? Спасибо. Приятно слышать от жены. — Он нагнулся, заглядывая ей в лицо. — Я просто хочу выйти из ямы, а ты держишь нас за ногу. Из‑за твоей сентиментальности.
Ирина молчала. Только щёлкнула выключателем — чайник стих. Сквозняк качнул занавеску, скрипнула дверь в коридоре.
— Где документы? — спросил он тихо. — Я вчера искал в шкафу, их нет.
Она обернулась. Глаза сухие, усталые.
— А тебе зачем документы? — спросила так спокойно, что он насторожился.
— Продать через риелтора, — сказал он. — Чего тянуть.
— Через кого? — Ирина чуть усмехнулась. — У тебя даже риелторов больше, чем друзей. И все куда‑то исчезают, как деньги.
Он отвернулся, взял пиджак, достал сигарету, потом убрал — нельзя, в квартире. Нервно застучал пальцами по раковине. Кран пропускал воду, кап‑кап‑кап.
— Я не шучу, Ира. Нам нужно закрыть кредит.
— А мне нужно спать спокойно.
Она пошла в комнату, вернулась с сумкой. На плечо повесила, молча.
— Куда?
— К Светке, дня на два. Ты остынь.
— Опять бежать? — он горько хмыкнул. — Удобно, да? Как только надо решение принять — "я к Светке".
— Удобно, — сказала она. — Там тише.
Он шагнул к ней.
— Верни документы.
— Не помню, где они. — Плечи её вздёрнулись. — Может, сама спрячу.
Он смотрел на неё долго. Потом тихо произнёс:
— Знаешь, иногда кажется, что я женился на чужой. На женщине, которой только бы упираться.
— А мне кажется, что я давно живу с чужим. — Ирина поправила ремень сумки. — Тем, кто давно ушёл из нашей жизни, но всё ещё требует долю.
Дача стояла в пятидесяти километрах от города. Деревня Троицкое, дорога разбита, крыша подлатана отцом ещё лет десять назад. Каждый июнь Ирина ехала туда на неделю, будто к себе в прошлое.
Сейчас был февраль — гололёд, мокрый снег на ветках. Она добралась на автобусе, ключ нашла в секретном кармашке сумки. Дверь открылась со скрипом, холод дохнул в лицо. За пару часов натопила печь, отогрела руки.
Села за старый стол. Достала металлическую коробку из‑под печенья. Внутри — квитанции, записки в клетку, потрёпанные фотографии. Внизу — документы. Она перебрала их, перевязала новой резинкой, аккуратно положила под стопку журналов.
В дом тянуло прошлым — вареньем, краской и какой‑то тоской.
Тут она впервые позволила себе заплакать.
Через день он позвонил.
— Я всё понял, Ира. Не надо прятаться.
— Я не прячусь. Сегодня на работу.
— У нас всё рухнет, ты хоть осознаёшь?
Голос был не злой, а уставший. Такой, каким он когда‑то рассказывал ей о своих первых проектах: верил, мечтал, падал, поднимался. Когда она его ещё жалела.
— Продавай машину, — сказала она негромко. — Или тот телевизор, что покупал "для офиса".
— Ты из принципа?
— Из боли.
Он промолчал. Потом:
— Я приеду завтра на дачу.
Она ждала. Вечером снег превратился в дождь. Светлая полоса неба растаяла, и всё стало серым. На плите грелся суп — пересоленный, но тёплый. Она села у окна, слушая, как ветер хлопает форточкой.
Когда во дворе залаяла собака, Ирина вздрогнула. Свет фар прорезал сугробы, машина остановилась.
Он вошёл почти без звука, только сапоги гулко отстукивали по половицам.
— Ну? — спросил. — Играть будем до конца?
— Это не игра, Володя.
— Тогда что? Месть?
Она усмехнулась.
— Это моё право. Хочу — сохраню. Хочу — продам. Но не ты решаешь.
Он устало опустился на стул.
— Я не ради себя…
— А ради кого? — перебила. — Ради нас? Ради “дела жизни”? Или ради того, чтобы не выглядеть лузером перед друзьями?
Он замолчал. В доме было слышно, как капает вода из крана. Как огонь щёлкает в печке.
Она медленно подошла, подала ему миску.
— Ешь. Всё остынет.
Он взял ложку, попробовал.
— Пересолено.
— Верно, — сказала она. — Привыкай.
Утром он ушёл. Она снова осталась одна, у печи, в шале и старых валенках. Прибирала, складывала вещи. Под периной нашла старый конверт. Пожёлтевший, с неровным почерком отца.
На конверте — «Ирине».
Внутри — только одна бумажка: «Не отдавай дом. Это твой берег, когда жизнь понесёт в шторм».
Руки дрожали. Она села на кровать, перечитала. Потом долго смотрела в окно — снег снова пошёл, мелко и густо.
Телефон завибрировал. Владимир писал коротко:
"Когда вернёшься — поговорим. Я был не прав."
Ирина ещё некоторое время сидела, потом аккуратно сложила письмо обратно в конверт...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...