«Он переведёт. Просто подожди». Эта фраза у Кати уже звучала как анекдот.
Она повторяла её себе, глядя на телефон: пусто. Ни уведомления, ни «перевод выполнен», ни даже привычного: «Я занят. Потом».
А на кухонном столе лежали два листка: квитанция за садик и чек из аптеки. И рядом — детский носок с единорогом, который Машка сняла и бросила там, где мама пыталась быть взрослой.
Катя вдохнула, выдохнула и набрала номер.
— Алло, — отозвался Антон лениво.
— Антон, сегодня десятое. Ты обещал до пятого.
— Катя, не начинай. Я тебе и так помогаю.
— Ты не «помогаешь». Это твоя обязанность.
— У меня задержка. Не нравится — подавай в суд. Только учти: официально у меня копейки.
Катя закрыла глаза. Их любимое танго: «плати или молчи». И ощущение, будто она не мать его ребёнка, а сотрудница, выпрашивающая премию.
С Антоном всё всегда было «по настроению». В понедельник он мог написать: «Я скучаю по Машке», — и прислать сердечко. В среду — исчезнуть. В пятницу — устроить спектакль: приехать к садику с огромным пакетом «подарков» (две киндер-шоколадки и носки), сделать фото на телефон, чтобы потом выложить в сторис «встреча с дочкой», и уехать на «срочную встречу», оставив Катю на морозе с ребёнком и вопросом: «Мам, а папа куда?»
Алименты он тоже превращал в рычаг. То переводил в два часа ночи с припиской: «Чтобы ты понимала, я не обязан». То присылал тысячу рублей и писал: «На подгузники хватит, остальное сама». То требовал отчётов: «Скинь чек. Скинь фото. Я должен знать, что ты не на мужиков тратишь, а на ребёнка». Как будто Катя сидит в ресторане с шампанским, а Машка дома сама себя укачивает.
— Переведи хотя бы часть. Я купила Маше лекарства. Нам за садик платить.
— Лекарства? — Антон оживился. — А отчёт мне дай. Чеки. А то я на твои новые ногти должен работать.
Катя посмотрела на свои ногти — короткие, без лака.
— У меня нет «новых ногтей», Антон.
— Ну конечно. Ладно. Подумаю.
И сбросил.
Катя аккуратно положила телефон рядом с квитанциями и единорожьим носком. Рядом с жизнью, которая не ждёт, пока бывший «подумает».
* * *
Вечером заехал Лёша — её новый мужчина. Ему было тридцать два, он работал инженером, носил смешные вязаные шапки и умел простое: быть надёжным без показухи.
Он пришёл с мандаринами и пластилином — Машка обожала лепить «пирожки» и кормить ими всех подряд.
— Привет, мои девочки, — улыбнулся Лёша. — Как день?
— Нормально, — сказала Катя автоматически.
«Нормально» у неё означало: «я держусь, но не трогай — а то расплачусь».
Машка подлетела и повисла у него на руке:
— Лёш! Я слепила котика!
Лёша присел, рассмотрел пластилиновое нечто с одним ухом и сообщил серьёзно:
— Это самый убедительный котик, которого я видел сегодня.
Машка захохотала. Катя тоже улыбнулась — на секунду. И тут же вспомнила пустой экран и «подумаю».
Лёша заметил.
— Катюш… Антон опять? — тихо спросил он, когда Машка убежала за альбомом.
Катя вздрогнула.
— Не надо про него, — резко сказала она.
— Окей. Я просто спросил.
Но её уже понесло: внутри сидела злость — не на Лёшу даже, а на себя и прошлое.
— Он переведёт. Это между мной и им.
— Я не лезу, — спокойно ответил Лёша. — Я хочу помочь. Забрать Машу. Отвезти к врачу. Чтобы тебе было легче.
Катя услышала это как упрёк: «ты не справляешься». Хотя он сказал так же просто, как «я вынесу мусор».
— Я справляюсь, — отрезала она. — Это я виновата, что выбрала Антона. Мне и разгребать.
Лёша замолчал на секунду, подбирая слова.
— Ты хороший. Нормальный. А я притащила в свою жизнь вот это, — вырвалось у Кати. — И Машке. И тебе. Эти звонки, эти унижения. Я не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо.
Лёша подошёл ближе.
— Я думаю о тебе хорошо, — сказал он. — И не считаю, что ты «притащила». Ты живёшь и вытаскиваешь себя и ребёнка.
Катя поморщилась.
— Я не героиня. Я просто… дура.
— Нет, — твёрдо сказал Лёша. — Ты не дура.
Он сел рядом и крепко сжал ее в объятиях.
— Ты не могла заранее знать, что Антон окажется таким. Люди бывают разными, и бывает, что они сначала одни, а потом... Ты выбирала человека, который тогда казался нормальным. А потом он решил вести себя по-другому. Это его ответственность.
Катя хотела возразить, но внутри что-то дрогнуло: её наконец не обвиняли.
— Он не всегда был таким, — тихо сказала она.
— Вот. Значит, это не про твою «ошибку». Это про него.
Из комнаты донёсся Машкин голос:
— Мам! Лёш! Идите! Я нарисовала дом!
На листе был дом, солнце и три фигурки: маленькая и две большие.
— Это мы! — радостно сообщила Машка. — Я, мама и Лёша!
Катя замерла. Отчего-то было страшно. Что, если она все испортит? Что, если Леша окажется таким же, как Антон? Или испугается?
Лёша присел рядом с Машкой:
— Красивый дом. А где кухня?
— Тут! И тут картошка! — Машка ткнула пальцем.
Катя невольно рассмеялась, и напряжение чуть отпустило.
***
На следующий день Антон вдруг стал «вменяемым». Написал: «Заберу Машу после садика, погуляем. Ты отдохнёшь». И Катя — как дура, опять поверила. Потому что очень хотелось верить. Потому что мать цепляется за любую надежду, что у ребёнка будет хоть какая-то нормальность.
Она даже предупредила воспитательницу, положила Машке в шкафчик шапку потеплее, переживала — как там они будут вдвоём.
В шесть вечера Катя стояла у ворот садика. Антона не было.
В шесть десять тоже.
В шесть двадцать пришло сообщение: «Не успеваю. Пробки. Забери ты. Я на выходных компенсирую».
«Компенсирую» у него означало: прислать гифку с котиком и сделать вид, что всё нормально. Иногда присылал пятьсот рублей с припиской «купи ей что-нибудь».
Катя почувствовала, как у неё дрожат руки. Она набрала Антона — он не взял. Набрала снова — сбросил. И прислал: «Не истери. Машка маленькая, ей всё равно».
Ей — всё равно. А Кате, значит, не всё равно. Кате — опять держать лицо перед воспитательницей, снова объяснять ребёнку, почему папа не пришёл. Кате — опять глотать унижение, чтобы дома не сорваться на Машку.
Она вывела дочь из группы. Машка шла рядом, держась за её ладонь, и спросила буднично:
— Мам, папа опять занят?
Катя не нашла в себе сил ответить.
У подъезда, как назло, встретила соседку тётю Лиду, которая любила говорить «со знанием жизни»:
— Ну что, отец-то помогает? — спросила она громко.
Катя улыбнулась натянуто:
— Да… конечно.
А вечером Лёша написал: «Я свободен. Забрать вас?»
Катя хотела сказать «не надо». И сказала бы, если бы не усталость, которая уже звенела в костях.
«Да, — написала она. — Если можешь».
Лёша приехал быстро. Помог донести пакет с картошкой, забрал Машкин рюкзачок, разговаривал с Машкой о котиках, будто в мире нет ни пробок, ни алиментов, ни бывших мужей.
И именно от этой простоты Кате стало ещё больнее. Потому что рядом — нормальный взрослый мужчина. А в её прошлом — вот это.
* * *
Через пару дней Антон снова написал. Не перевёл — написал.
«Скинь чеки. Фото лекарств. И вообще, я хочу знать, куда уходят мои деньги».
Катя читала и чувствовала привычное: злость, стыд, тревога. Как будто она ворует. Как будто оправдывается за жизнь.
Она собиралась ответить резко, потом мягко, потом не отвечать. И в этот момент на кухню вышел Лёша.
— Ты чего такая? — спросил он.
Катя показала экран.
Лёша прочитал, нахмурился.
— Я могу завтра Машу из садика забрать, — сказал он. — А ты сходишь к юристу. Просто консультация. Чтобы знать права.
Катя мгновенно вскинулась:
— Я не хочу войны. И не хочу, чтобы ты в это лез.
— Это не война, — спокойно сказал Лёша. — Это предосторожность. Ты не обязана ему отчёты сдавать. Он отец. Он обязан помогать. Точка.
Катя вспыхнула:
— Ты опять говоришь, что он плохой!
Лёша медленно поставил стакан.
— Я не пытаюсь сделать из себя хорошего на его фоне, — сказал он ровно. — Мне это не нужно. Я вижу, что тебе больно. И хочу, чтобы стало легче.
Катя сжала телефон.
— Я не хочу быть жалкой, — прошептала она. — С ребёнком, с бывшим, который шантажирует… Я боюсь, что ты устанешь.
Лёша подошёл ближе и накрыл её ладонь своей.
— Ты не жалкая. Ты в сложной ситуации. И ты из неё выходишь. И тебе не надо выходить одной.
Катя сглотнула.
— А если он начнёт… — начала она.
— Начнёт — разберёмся. По-взрослому. Спокойно. И без того, чтобы ты одна это тащила.
Катя вдруг поняла, на кого злится: на стыд, который сидит внутри и шепчет: «сама виновата».
— Прости, — сказала она глухо. — Я иногда как ёж. Мне кажется, если кто-то тронет эту тему, я развалюсь.
Лёша усмехнулся:
— Ёж — нормальный зверь. Главное, чтобы иногда позволял себя обнять.
И обнял — крепко и просто.
Катя расплакалась не от обиды, а от усталости: оттого, что ей наконец не надо быть железной.
Из комнаты высунулась Машка:
— Мам, ты плачешь?
Катя быстро вытерла лицо:
— Нет, солнышко. У мамы глаза устали.
Машка подбежала и обняла Катю за ногу.
— Тогда я тебя полечу.
Лёша присел рядом и протянул Машке ладонь:
— И я тоже.
Телефон пикнул: Антон прислал ещё одно.
«Ну что? Чеки будут?»
Катя посмотрела на экран — и впервые ей не стало страшно.
Она набрала: «Переводи сумму по решению суда. Общение — через юриста».
И отправила.
Лёша ничего не сказал. Только крепче сжал её руку.
А Машка весело сообщила из кухни:
— Мам! Можно я нарисую ещё один дом? Там будет кошка!
Катя улыбнулась сквозь остатки слёз:
— Рисуй, малыш.
И вдруг поняла: да, ей пришлось дорого заплатить. Но возможность снова строить дом, где тебя не шантажируют и не унижают, — это не роскошь. Это нормальная жизнь. И она имеет на неё право.
Автор: Инга
----
----
Соседушка
Деревенька Красновка была совсем маленькая, всего на четыре улицы, да и те были такие узкие, что по ним едва мог проехать автобус. Дома на этих улочках стояли тесно, словно деревья в лесу, соединяясь друг с другом низенькими заборами. Некоторые, оставленные навеки хозяевами избенки были приземисты и кособоки, и на их покрытых мхом крышах росли травы и деревья. Жилые же дома, наоборот, были крепкими и ладными, с выкрашенными яркой краской наличниками, высокими воротами и вычищенными до зеркального блеска окнами. Но было в Красновке еще одно строение, выделявшееся среди остальных – огромный домина, сложенный из красного кирпича, с высоким крыльцом посередине. Он стоял в конце одной из улиц, почти у самой речки, через которую был перекинут старый деревянный мост. Сразу за мостом начинался лес, и окна задней части дома смотрели прямо на его опушку.
Некогда этот дом принадлежал Петру Алексеевичу Соловьеву, председателю колхоза, а ныне - его внучке Екатерине. Сложно сказать, что заставило ее, выросшую и проведшую большую часть своей жизни в городе, кардинально поменять образ жизни и перебраться в маленькую деревню. Екатерине было ближе к сорока; детей она не имела, как и супруга. Муж Екатерины, Андрей, спустя три года после свадьбы внезапно и тяжело заболел, и, так и не сумев выкарабкаться, оставил Екатерину вдовой. Еще через полгода Екатерина потеряла и маму. Получив наследство в деревне, Екатерина долго размышляла над тем, что с ним делать, и в конечном итоге приняла неожиданное для всех решение. В начале июля, она, собрав свои вещи и распрощавшись с немногочисленными друзьями, оставила раскаленный душный город и отправилась в Красновку.
Поначалу Екатерине было трудно управляться с деревенским хозяйством. Дом требовал ремонта, большой огород давно не возделывался и был сильно запущен. С работой в Красновке - тоже туго - единственная вакансия, которую предложили Екатерине по приезду, была должность продавщицы в маленьком деревенском магазине.
Несмотря на все эти трудности, Екатерина не жаловалась. За лето она привела свой участок в порядок, завела кур и козу. Деревенская рутина больше не казалась ей такой уж тяжелой, как раньше, тем паче, что разделить ее, на помощь Екатерине участливо вызвались все соседи.
Особенно Екатерина сдружилась с бабой Шурой - бойкой старушкой, жившей на переулке, наискосок от дома Екатерины. Несмотря на свой почтенный возраст, баба Шура была чрезвычайно легка на подъем и, казалось, никогда не знала усталости.
Ее потемневшие от старости руки без труда доводили до конца любое дело. Баба Шура вязала, шила готовила, доила козу, пекла пироги в русской печи. Екатерина помнила бабу Шуру еще с детства, с тех пор, когда она, совсем еще маленькой девочкой приезжала погостить к бабушке. . .
. . . дочитать >>