Моя одиссея по съемным углам закончилась неожиданным предложением: переехать в квартиру прабабушки. Бабушка забрала её, лежачую и почти лишившуюся рассудка, к себе, и жилье пустовало. На тот момент мне это казалось спасением, но старый дом встретил нас с сыном странным, глухим молчанием.
Квартира была пропитана сумерками. Знаете, бывает такой эффект: ты включаешь все люстры, меняешь лампочки на самые мощные, переделываешь проводку, а в комнатах всё равно темно. Свет словно вяз в воздухе, не долетая до углов. Стены впитывали его, оставляя лишь тусклое, болезненно-желтое марево.
Первую ночь мы не спали. Не было ни шорохов, ни скрипов — просто тяжелое, физическое ощущение чужого взгляда в затылок. На вторую ночь я позвала сестру.
Среди ночи она растолкала меня, бледная как полотно:
— Там… у кроватки малого… кто-то стоит и матерится.
— В смысле? — переспросила я, цепенея.
— Грубый, хриплый шепот. Сплошной мат, злой такой, — прошептала она.
Я не поверила, списала на её бурную фантазию, но на утро на всякий случай оставила на кухонном шкафу блюдце с молоком и кусок колбасы. «Задобрить домового», — подумала я. Но еда за день не просто заветрилась, она будто почернела.
По совету бабушки я решила освятить квартиру сама — со свечой и молитвой. Лучше бы я этого не трогала. Едва я зажгла фитиль и сделала первый шаг, реальность начала сопротивляться.
Это было похоже на ходьбу в густом сиропе. Я толкала пространство плечом, делала шаг вперед, а меня невидимой силой отбрасывало назад, словно я шла против ураганного ветра. Когда я, обливаясь потом, дошла до кухни, на меня нахлынуло полное беспамятство. Я замерла посреди комнаты с догорающей свечой, не понимая, кто я, где я и зачем здесь нахожусь. Пять минут абсолютной пустоты в голове. Лишь когда свеча обожгла пальцы, сознание вернулось. Второй и третий круги прошли подозрительно легко, словно квартира затаилась, выжидая.
Я вышла на балкон покурить, чтобы унять дрожь. Когда я вернулась в комнату, сердце пропустило удар.
Их было четверо.
Посреди зала, залитого тем самым «несветящим» светом, замерли фигуры. Один — огромный, черный, безликий сгусток тьмы, в котором не угадывалось ничего человеческого. Рядом с ним стояли трое: мужчина, женщина и ребенок. Они не двигались, не дышали и не смотрели на меня. Их пустые взгляды были прикованы к одной точке в окне.
Я не помню, как схватила телефон. Трясущимися губами что-то кричала подруге в трубку, просто чтобы слышать живой голос, и бежала. Пока я неслась к родительскому дому, в голове набатом бил чужой голос:
«Вернись! Ты не выключила газ! Вода течет! Ты всё сожжешь, вернись!»
Хотя я точно знала: перед уходом я перепроверила всё пять раз. Квартира не хотела меня отпускать.
Последнюю попытку мы предприняли вместе с подругой. Решили действовать по всем правилам: завесили зеркала плотной тканью, затянули шторы, чтобы ни один луч извне не мешал. Мы начали ритуал, идя плечом к плечу.
Когда мы дошли до кухни, подруга, шедшая за моей спиной, вдруг вскрикнула и схватила меня за руку. Я проследила за её взглядом и похолодела.
В дальнем конце зала, возле зашторенного окна, стояла… она. Вторая «подруга». Тот же рост, та же одежда, та же поза. Двойник стоял абсолютно неподвижно, глядя в стену.
Мы довели обряд до конца на негнущихся ногах, шепча слова молитвы сорванными голосами. Едва закончив, мы вылетели из квартиры, не оборачиваясь.
Теперь это место пустует. Вещи остались там, за запертой дверью. Иногда мне кажется, что те четверо так и стоят в темноте, смотрят в окно и ждут, когда кто-нибудь снова зажжет свечу, которая не дает света.