— Где мясо, Юр? — Олеся стоит у холодильника, рука в дверце, холод тянет по пальцам. — Вчера целый кусок лежал. Сегодня пусто.
— Мама брала, — отвечает Юрий, не отрываясь от телевизора. — Сказала, вам суп сварить.
— Мне?! — у Олеси смешно поднимается голос. — Я этот суп даже не собиралась варить. Я вообще работала целый день!
— Ну, ей тяжело, — тихо говорит Юрий. — Она же не станет просто так.
Олеся смеётся — коротко, сухо, будто кашлянула.
— Конечно. Маме тяжело. А мне что, фейерверки легко? Каждый выходной — твоя родня. То племянник с новой женой, то крестница с детьми. Я — кухарка, так выходит?
Юрий молчит. Плечи чуть сутулятся. На экране крутят рекламу стирального порошка — женщина улыбается над тазиком с пеной.
— Вот так, — говорит Олеся. — А потом ты удивляешься, что я взрываюсь.
Она захлопывает дверцу холодильника. Скрип. Стук. Банка с огурцами подпрыгивает и тонко звенит.
В кухне запах жареного лука и усталости. На плите стоит пустая сковородка. Олеся машинально протирает её тряпкой — не потому, что хочет, а чтобы занять руки.
Из комнаты выходит свекровь. Маленькая, сутулая, в халате с вытертым бантиком у воротника.
— А что ты, Олесенька, опять недовольна? — голос тихий, но с уколом. — Мы же семья, все свои.
— Своих у меня тут что-то не осталось, — отвечает Олеся. — Одни гости.
Свекровь вздыхает, присаживается на табурет. Руки лежат на коленях, узкие, как у ребёнка.
— Я только чуть-чуть. Юра любит мои котлеты, а ты всё торопишься. У тебя свои дела.
Юрий отворачивается от телевизора:
— Мам, не начинай.
— А я и не начинаю, — говорит она. — Я просто хочу, чтобы сын не голодал, когда я не смогу.
Олеся замечает, как в словах звенит странная нотка — то ли тоска, то ли прощание. Но злость глушит всё.
— Так ты заранее решила холодильник опустошить? — холодно спрашивает она. — Заботливая… прямо мимоза.
— Хватит! — Юрий встаёт, наконец смотрит прямо. — Она старый человек! Что ты к ней прицепилась?
— Потому что я устала быть дежурной поварихой! — резко бросает Олеся. — Устала объяснять, что еда не растет в холодильнике!
Свекровь тихо поднимается и уходит в комнату. Только шуршит её халат и скрипят половицы.
Молчание.
Олеся смотрит в окно — мокрый асфальт блестит под фонарём, моросит дождь. В стекле отражаются две фигуры: мужчина у стола и женщина, перекрестившая руки.
— Юр, я больше не могу. — Голос у неё тихий, но не дрожит. — Пусть заказывает пиццу. На свой счёт.
Он что-то хочет возразить, но она уже идёт в свою комнату. За дверью — шаги, потом гул стиральной машины, будто сердце гудит под полом.
На следующий день она уходит рано. В магазине берёт молоко, хлеб, скромно — как для одного. Продавщица спрашивает:
— А чего вы без мужа, Олеся Павловна?
— Так, — отвечает она. — У всех свои дела.
Дома тихо. Из кухни пахнет остывшим кофе. На табуретке стоит кастрюля, в ней кости от вчерашнего супа. Олеся долго смотрит на них, потом выливает в раковину. Шипит вода, будто спорит.
Телефон молчит. Юрий не звонит. И она не звонит ему — гордость сильнее привычки.
Проходит несколько дней.
Соседка Людмила Павловна из третьего этажа постукивает утром в дверь:
— Олесь, ты не знаешь, свекровь-то твоя в больницу попала. На скорой, ночью.
Олеся будто оступается.
— Как в больницу? Что случилось?
— Сердце, говорят. Давно таскала ношу, всё молчала.
Вот оно слово — «молчала». От него внутри что-то крошится.
Вечером она стоит у подъезда. Ледяной ветер, лопнувший зонт трепыхается в руке. Решает — зайдёт. Не к свекрови, а в её квартиру. Проверит, наведёт порядок. Там же, может, лекарства, документы.
Ключ у неё есть — когда-то свекровь сама дала: «Мало ли что, Олесенька, ты ж своя».
Квартира встречает запахом хлорки и старости. В прихожей — стоптанные тапки, пустая сахарница на тумбочке. Скрип половиц — будто дом недоволен.
Она идёт на кухню. Холодильник жужжит. У Олеси кольнуло в груди — странное чувство, будто чужой дом ревнует.
Открывает дверцу.
Полки заставлены аккуратно: контейнеры, подписанные фломастером. На каждом — наклейка.
«Котлеты Юрины. Разогреть, когда меня не будет».
«Суп-пюре. Не солить, Юрка любит так».
«Олеся — курица с картошкой. Если всё наладится».
Рука дрожит. Воздух густеет, будто весь мир замер.
Она берёт один контейнер, другой — везде надписи. Везде забота, смешанная с предчувствием. Те самые пропавшие продукты.
И только теперь при свете тусклой лампы она видит этот почерк — дрожащий, детский.
Олеся стоит, держит пластиковый пакет в руках. Мир невесомый, зыбкий. Кажется, пол под ногами качнулся.
Она садится прямо на пол.
Рядом кот сидит — чужой, серый, из соседнего балкона, забрёл. Молча смотрит. В его глазах — та же тишина, что внутри неё.
Губы шевелятся, но слов нет. Только воздух и вкус соли на губах.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...