Утро начиналось как идеальный день. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель между плотными шторами, медленно полз по одеялу, обещая тепло и покой. Алина потянулась, улыбаясь. Рядом на подушке еще хранилось легкое углубление — Вадим уже встал, старался не будить ее. Так он делал всегда.
Она лежала, слушая привычные утренние звуки их квартиры: скрипнула дверь ванной, щелкнул выключатель на кухне, зашипела кофеварка. Три года брака, а это ощущение тихого, прочного счастья все еще казалось ей небольшим чудом. Они встретились, когда ей было тридцать пять, а ему — пятьдесят семь. Для его взрослых дочерей, Лены и Марины, этот союз был непростительной ошибкой отца. Для Алины же — вторым дыханием.
Проведя ладонью по его стороне кровати, она встала и накинула шелковый халат. На кухне ждал сюрприз: на столе стояла ее любимая кружка, а рядом — смятая салфетка и крошки. Вадим, вечный аккуратист, видимо, торопился. Улыбка Алины стала шире. Она подошла к окну, отодвинула штору и увидела, что его машины нет на привычном месте под балконом. Уехал по делам, видимо. Не сказал. Странно.
Она прибрала на кухне, загрузила посудомойку. Ее собственный телефон мирно молчал, а черный смартфон Вадима, который он всегда забывал, лежал на тумбочке в прихожей, рядом с ключами. Вот чудак, подумала она, поехал без связи. Наверное, в гараж или за запчастями. Он мог пропадать так на полдня, увлеченный своим хобби.
Когда раздался резкий, настойчивый звонок в дверь, Алина вздрнула. Взглянула на часы — было всего десять утра. В дверной глазок она увидела взволнованное лицо соседки сверху, Тамары Ивановны. Тамара Ивановна знала все обо всех, но редко спускалась с своего этажа просто так.
— Тамара Ивановна? Что случилось? — открыв дверь, спросила Алина.
Соседка не заходила, переминалась с ноги на ногу, сжимая в руках тряпичную сумку. Ее глаза бегали, избегая прямого взгляда.
— Алина, милая… Ты одна?
— Одна. Вадим уехал. А что?
— Уехал… — Тамара Ивановна тяжело сглотнула. — Я, значит, вчера поздно с внучкой возвращалась, с той самой продленки. Ну, ты знаешь, за углом. Иду мимо старого кирпичного дома, того, пятиэтажного. А там…
Она замолчала, будто собираясь с духом.
— Что там, Тамара Ивановна? Вы меня пугаете.
— Там машина Вадима Николаевича стояла. Та самая, темная иномарка. Номер я запомнила, твой же номер дома. Стояла под окнами.
Алина почувствовала, как в животе холодеет.
— Ну и что? Может, у него там знакомые, дела.
— В том-то и дело, дела… — соседка понизила голос почти до шепота. — Я сначала мимо прошла, а потом оглянулась. В машине свет был. И… там Вадик твой… за рулем. А рядом, на пассажирском… Лена сидела. Дочь его, старшая.
Воздух словно вышел из легких. Лена? Они почти не общались. Зачем им было вместе сидеть в машине ночью у какого-то чужого дома?
— Может, что-то случилось? Может, он ее встретил, они разговаривали? — голос Алины прозвучал слабо, даже в ее собственных ушах.
Тамара Ивановна покачала головой, и в ее глазах мелькнуло настоящее, неподдельное сострадание.
— Они не разговаривали, Алина. Они просто сидели. Минут десять, может больше. Потом свет погас, и они вышли. Вместе. И зашли в подъезд того дома. Я знаю, кто в том подъезде живет. Там его бывшая, Ольга, квартира. Первая жена.
Удары сердца стали тяжелыми и гулкими, отдаваясь в висках. Бывшая жена. Дочь. Ночной визит. Все сложилось в уродливую, пугающую картину.
— Зачем? — выдохнула Алина, больше спрашивая себя, чем соседку.
Тамара Ивановна вздохнула, положила свою жилистую руку на косяк двери.
— Я думала, думала… Мне спать не давалось. Решила предупредить. Мне мать твоя, покойница, добро всегда делала. Береги себя, дочка. Быть беде… Такое неспроста.
Сказав это, она развернулась и зашуршала тапочками по лестнице вверх.
Алина закрыла дверь, медленно, как в замедленной съемке. Прислонилась к холодному дереву спиной. «Быть беде…» Эти слова висели в тишине прихожей, гудели в ушах.
Она встряхнула головой. Нет. Это недоразумение. У них с Вадимом все честно, все открыто. Он не стал бы ничего скрывать. Наверняка есть простое объяснение. Может, у Ольги что-то случилось? Но почему Лена? И почему он не сказал ни слова?
Резким движением она схватила свой телефон со стола. Набрала номер Вадима. Длинные гудки. Десять. Двенадцать. Автоответчик. Она сбросила. Набрала снова. Тот же результат.
Тишина в квартире стала иной. Она больше не была уютной. Она была звенящей, давящей, полной вопросов без ответов. Солнечный луч теперь освещал лишь пылинки, танцующие в воздухе, будто отмечая начало какого-то нового, тревожного дня.
Алина опустилась на стул в прихожей, не выпуская телефон из руки. Она смотрела на черный экран смартфона Вадима, лежащего рядом. Ключи были на месте. А его не было. И не было его голоса в трубке.
И где-то в глубине, под слоем рациональных доводов и надежд, начало шевелиться ледяное, липкое чувство, имя которому было страх.
Солнечный луч сместился, попал в глаза. Алина моргнула, словно вынырнув из оцепенения. Телефон в ее руке был теплым и липким от ладони. Она посмотрела на экран — прошло всего двадцать минут с того момента, как захлопнулась дверь за Тамарой Ивановной. Время текло густо и медленно, как патока.
«Нельзя сидеть сложа руки», — сказала она себе вслух. Звук собственного голоса в пустой квартире показался ей чужим. Она встала, поправила халат и пошла на кухню, будто рутинные действия могли вернуть все на свои места. Поставила чайник. Убрала в шкаф чашку Вадима. Ее руки двигались автоматически, а мысли лихорадочно скакали, цепляясь за любые соломинки.
Может, у Ольги правда случилась беда? Соседка могла что-то перепутать или домыслить. Вадим мог просто помочь своей бывшей жене — он был ответственным человеком, особенно если речь шла о Лене. Но почему тогда он не взял телефон? Почему не предупредил?
Чайник закипел, резкий свисток заставил ее вздрогнуть. Алина налила кипятка в чашку и снова взяла телефон. Нужен был план. Сначала — его друзья. Наиболее вероятный — Сергей, его бывший однокурсник и партнер по гаражным делам.
Сергей поднял трубку после третьего гудка.
— Алло?
— Сергей, здравствуйте, это Алина.
— Алина, привет! Что скажешь?
Голос был доброжелательным, обычным. Значит, ничего экстраординарного он не знал.
— Вы не видели сегодня Вадима? Он с утра куда-то уехал, телефон дома забыл. Я беспокоюсь.
В трубке послышалась короткая пауза.
— Нет, не видел. Мы вчера вечером созванивались, договаривались на субботу по поводу двигателя. Он тогда был дома, вроде как обычно. А что случилось-то?
— Да ничего… просто не на связи. Может, к вам в гараж?
— Неа, я с самого утра тут. Его машины нет. Ты к его дочкам звонила? Может, к ним заскочил?
— Позвоню. Спасибо, Сергей.
— Да ладно, обращайся. Наверняка за делами где-то. Обязательно отзовется.
«Обязательно отзовется», — мысленно повторила она, заканчивая разговор. Но уверенности в голосе Сергея не было. Была обычная мужская отмашка.
Следующим был звонок в отдел кадров на его работе. Секретарь, девушка с безразличным голосом, сообщила, что Вадим Николаевич сегодня на работу не выходил и не предупреждал об отсутствии. Больничный лист не предоставлял.
Тревога, сжавшаяся в холодный комок под ребрами, начала разворачиваться, выпуская щупальца паники. Не предупредил работу. Это было совершенно не в его характере. Педантичный, ответственный Вадим, который всегда предупреждал даже о десятиминутном опоздании.
Алина отпила глоток остывающего чая. Пальцы сами потянулись к общему чату в мессенджере. Он так и назывался: «Семья». Там было четверо: она, Вадим, Лена и Марина. Последнее сообщение было двухнедельной давности, короткое поздравление Марины с каким-то праздником. Алина набрала сообщение, стараясь, чтобы слог был спокойным, не обвиняющим.
«Добрый день. Девочки, вы не в курсе, где ваш папа? Он с утра уехал, телефон дома. Если у вас на связи, скажите, чтобы позвонил домой. Очень волнуюсь».
Она отправила и уставилась в экран. Три серых галочки — сообщение доставлено. Минута. Две. Пять. Галочки не синели. Ее прочитали, но не отвечали. Это молчание было красноречивее любых слов. Они видели сообщение. Игнорировали.
Тогда она решила действовать. Быстро переоделась в джинсы и свитер, собрала волосы в хвост. Надо было ехать в его офис. Мало ли что. Возможно, он заехал туда по срочному делу, а рабочий телефон тоже разрядился.
Дорога заняла сорок минут. Небольшой деловой центр на окраине города. Его компания, занимавшаяся поставками оборудования, арендовала тут два кабинета. Дверь в приемную была открыта. За столом сидела та самая секретарь, что говорила с ней по телефону, и пила кофе.
— Здравствуйте, я Алина, жена Вадима Николаевича. Я звонила.
— А, да, — девушка кивнула, без особого интереса. — Он не появлялся.
— Можно к нему в кабинет? Может, он оставил какую-то записку, что-то…
Секретарь пожала плечами.
— Кабинет не закрывался. Заходите.
Алина зашла в небольшое, строго обставленное помещение. Все было на своих местах: аккуратный стол, компьютер, папки в стеллаже. Но что-то было не так. Она окинула комнату взглядом и поняла — слишком пусто. С подставки для ручек исчез его любимая дорогая авторучка, подарок партнеров. Со стола пропала фоторамка с их совместным фото, сделанным в отпуске. Она подошла к шкафу. На верхней полке, где он обычно хранил свой запасной свитер и аптечку, было пусто.
Она повернулась к секретарше, которая с любопытством наблюдала из doorway.
— Он… он вчера забирал отсюда какие-то свои вещи?
Девушка нахмурилась, вспоминая.
— Да, вчера под вечер заезжал. Сказал, что заберет кое-что личное. Мы не стали препятствовать. Он же хозяин кабинета.
Алина поблагодарила, словно издалека услышав собственный голос, и вышла. Ноги были ватными. Он забирал личные вещи с работы. Заранее. Целенаправленно.
Обратная дорога домой слилась в одно пятно серого цвета. Она почти не помнила, как вела машину. В голове стучала одна мысль: «Зачем? Куда?»
Вернувшись в квартиру, она первым делом зашла в их спальню. Все лежало на своих местах. Она открыла шкаф. Его одежда висела ровными рядами. Но взгляд сразу выхватил пустоту. В дальнем углу, на верхней полке, где хранился старый потертый чемодан, с которым он когда-то ездил в командировки, теперь было пусто. Чемодана не было.
Алина опустилась на колени перед шкафом и потянула к себе небольшую коробку для документов. Она стояла на своем месте, но была легче, чем обычно. Она открыла ее. Папки с их общими документами, ее паспорт, свидетельства — все было там. Не хватало одной — толстой синей папки с его личными документами: старого завещания, договора на покупку этой самой квартиры, документов на машину, военного билета. Этой папки тоже не было.
Она сидела на полу, прижав к груди пустую коробку, и не могла сдержать дрожь. Чемодан. Папка. Пропажа с работы. Ночной визит к бывшей жене с дочерью. Глухое молчание дочерей в чате. Все эти факты, как острые осколки, начинали складываться в картину, но картина эта была настолько чудовищной, что мозг отказывался ее принимать.
В этот момент телефон на полу коротко и деловито вибрировал. Сообщение. Не от Вадима. От Марины. В том самом чате.
Алина схватила телефон. На экране горели несколько сухих, отточенных строчек.
«Папа устал от постоянного контроля и выяснения отношений. Ему нужен покой. Он отдыхает. Не мешай ему. И не втягивай в это посторонних».
Она перечитала сообщение раз, другой, третий. Каждое слово било по сознанию, как молоток. «Контроль». «Выяснения отношений». «Отдыхает». И это страшное, окончательное — «Не мешай ему».
Она не контролировала его. Они не выясняли отношений. Вчера вечером они смотрели фильм и смеялись. Он гладил ее по волосам. Какая ложь?
Ее пальцы затряслись уже от гнева, от беспомощности, от нарастающего ужаса. Она попыталась набрать ответ, но буквы расплывались.
Вместо этого она нажала на значок звонка рядом с именем Марины. Длинные гудки. Потом отказ. Она позвонила Лене. Та же история — гудки, а затем женский голос автоответчика: «Абонент временно недоступен».
Они блокировали ее. Они взяли его куда-то, забрали его документы и чемодан, и теперь отрезали все пути к связи, выставив ее виноватой, назойливой, причиной его бегства.
Алина опустила голову на колени. Тишина в квартире была теперь иной. Она была не просто пустой. Она была враждебной. Она была наполнена эхом этих слов: «Не мешай ему». И где-то в этой звенящей тишине, окончательно и бесповоротно, треснуло что-то очень важное — хрупкое стекло ее прежней, еще утренней уверенности в завтрашнем дне.
Прошло три дня.
Семьдесят два часа звенящей тишины, прерываемой лишь навязчивым звонком будильника и гулом холодильника. Алина почти не спала. Каждое утро она просыпалась с одной мыслью: «Сегодня он позвонит. Сегодня все объяснится». Но день за днем приносил только пустоту.
Она превратилась в тень, блуждающую по квартире. Казалось, его отсутствие материализовалось в каждом углу: недопитая чашка кофе, которую она все не решалась помыть, небрежно брошенный на спинку кресла его свитер, его тапочки у кровати. Она не прибирала, как будто любое движение могло стереть последние следы его присутствия, сделать его исчезновение окончательным.
Она звонила ему каждый час. Сначала с надеждой, потом с отчаянием, потом — с тупой, автоматической настойчивостью. «Абонент временно недоступен». Она писала сообщения. Длинные, полные боли и вопросов, короткие, с мольбой: «Позвони. Просто дай знать, что ты жив». Галочки оставались серыми. Он не читал. Или телефон был выключен. Или…
Она гнала от себя самые страшные мысли, но они лезли в голову, как назойливые осы. Несчастный случай. Болезнь. Что-то, что помешало ему позвонить. Но тогда почему молчали дочери? Почему то сухое, отточенное сообщение Марины было последним? Почему они, зная, где он, не передали от него ни слова?
Рациональная часть ее сознания, та, что еще не была отравлена страхом, настойчиво шептала: они что-то скрывают. Они забрали его документы. Они увезли его. Но зачем? Чтобы отдохнуть от нее? Это было абсурдно и чудовищно.
На четвертое утро она сидела на кухне, уставившись в стену, и пила воду. Чай и кофе вызывали тошноту. Вдруг ее взгляд упал на связку ключей, валявшуюся на столе. Среди них был ключ от гаража, который они снимали вместе с Сергеем. Мысль ударила, как ток. Гараж. Его святилище. Если он что-то планировал, прятал — он мог оставить там записку, намек.
Она схватила ключи и, почти не думая, накинула куртку. Любое действие было лучше этой парализующей неопределенности.
Гаражный кооператив находился на окраине, в запущенном промышленном районе. Дул холодный, пронизывающий ветер. Подъехав к их боксу, она с трудом открыла ржавую роллету. Внутри пахло маслом, пылью и старым железом. На столе был беспорядок: разобранный карбюратор, инструменты. Все как всегда. Но в воздухе висело ощущение заброшенности.
Она осмотрела полки, залезла в старый сейф, где они хранили какие-то бумаги. Ничего. Только квитанции и старые техпаспорта. Разочарование, тяжелое и липкое, снова накатило на нее. Она уже хотела уходить, как ее нога наткнулась на мусорное ведро у стола. Внутри, поверх обрывков тряпок и упаковок, лежал смятый листок в клеточку. Что-то знакомое. Она подняла его и разгладила на столе.
Это был список. Написанный его размашистым, узнаваемым почерком. Недавно. Чернила еще не выцвели. Список дел.
1. Забрать док-ты из офиса.
2. Чемодан, синяя папка.
3. Встреча с О. и Л. 20:00.
4. Решить вопрос с А.
Она замерла, вцепившись пальцами в край стола. Пункты один и два были ясны. Пункт три — та самая роковая встреча с Ольгой и Леной. А вот пункт четыре… «Решить вопрос с А.» С ней. Он планировал «решить вопрос». Как предмет, как неудобную задачу. И планировал это до своего исчезновения. Холодный, расчетливый ужас этой записи проник глубже любой эмоциональной вспышки.
Она судорожно сунула листок в карман, как улику, и выбежала из гаража, не закрывая за собой роллету до конца. Ей нужно было воздуха. Она стояла, прислонившись к холодному металлу двери, и глотала ледяной ветер, пытаясь не свалиться в черную яму паники, зиявшую у нее под ногами.
Когда она вернулась домой, было уже темно. В подъезде пахло жареной картошкой и старостью. Она медленно поднималась по ступенькам, чувствуя себя выжатой и пустой. Подойдя к своей двери, она замерла. Из-под нее струилась тонкая полоска света. Она не оставляла свет.
Сердце бешено заколотилось. Ключ дрожал в ее руке, она с трудом попала в замочную скважину. Дверь открылась.
В прихожей, прислонившись к вешалке, стояла Лена.
Она была такой, какой Алина видела ее в последний раз на каком-то вымученном семейном ужине полгода назад: дорогое кашемировое пальто, идеальный макияж, холодные, оценивающие глаза. Но сейчас в этих глазах не было даже привычной презрительной вежливости. Там горела открытая, не прикрытая никакими манерами враждебность.
— Ты где пропадаешь? — спросила Лена без предисловий, как будто она была здесь хозяйкой, а Алина — опаздывающей гостьей.
— Я… — голос Алины сорвался. Она сделала усилие, чтобы взять себя в руки. — Что ты здесь делаешь? Как ты вошла?
Лена пренебрежительно махнула рукой.
— У папы был запасной ключ. В старом месте лежал. Ничего не меняется, если не знать привычек человека.
Это был удар ниже пояса, и он попал точно в цель. Алина почувствовала, как красные пятна выступили у нее на шее.
— Где Вадим? — спросила она прямо, отбрасывая все церемонии. — Что с ним? Он жив?
— Жив-здоров, — отрезала Лена, проходя в гостиную и осматриваясь, будто оценивая обстановку конфискации. — И будет жить еще долго. Особенно когда избавится от нахлебников и истерик.
— Что ты несешь? Как ты смеешь…
— Я смею потому, что я его дочь! — Лена резко обернулась к ней. Ее лицо исказила гримаса гнева. — Его кровь. А ты кто? Проходящий момент. Три года против всей жизни. Ты думала, мы позволим тебе обобрать его до нитки?
— Я ничего не обобрала! Я его жена!
— Жена? — Лена фыркнула. — Красивая обложка для банальной аферы. Ты думала, мы не узнаем? Про папину «щедрость»?
Алина онемела.
— О чем ты?
— О квартире, Алина! — выкрикнула Лена, подходя к ней вплотную. — Об этой самой квартире! Которую он, в припадке старческого слабоумия или под твоим гипнозом, переоформил на тебя! Дарственная. Очень романтично. Юбилейный подарок. Мы узнали об этом неделю назад.
У Алины перехватило дыхание. Да, полгода назад, на свой юбилей, он подарил ей эту квартиру. Сказал: «Чтобы ты была уверена в завтрашнем дне. Чтобы это был наш общий дом, по-настоящему». Она отказывалась, говорила, что это не нужно. Но он настоял. Она увидела в этом жест любви и доверия.
— Это был его подарок. Его решение, — тихо сказала она.
— Его решение, когда ты висела у него на шее и шептала ему на ушко сказки про вечную любовь? — язвительно спросила Лена. — Он купил эту квартиру, когда мы с Маринкой были еще школьницами! На деньги, которые зарабатывал, пока мы росли без матери! Это наше наследство! Наше с сестрой! А ты пришла и просто забрала ее, как кошелек из кармана!
— Я ничего не забирала! Он сам…
— Сам ничего бы не сделал, если бы ты не обработала его! — перебила Лена. Ее голос стал холодным и опасным. — Но это теперь неважно. Важно, что мы эту ситуацию исправим. Он уже понял свою ошибку. Понял, кто его настоящая семья. И мы сделаем все, чтобы эта дарственная была аннулирована. У нас уже есть юрист. Очень хороший.
Алина отступила на шаг, натыкаясь на прихожую тумбу. Все вдруг сложилось в чудовищную, но ясную картину. Пропажа документов. Встреча с бывшей женой. Молчание. Они не просто забрали его. Они повели на него атаку, чтобы отобрать квартиру. А его… его использовали как рычаг. Или он… он был с ними заодно?
— Он… он согласен на это? — выдохнула она.
Лена усмехнулась, и в этой усмешке было столько яда, что Алине стало физически плохо.
— Папа устал от этой жизни. От твоего контроля. Ему нужен покой. А мы позаботимся о его интересах. И о своих. Так что готовься, Алина. Готовься к тому, чтобы освободить нашу квартиру. Суд любит таких, как ты. Молодых жен при пожилых мужьях. Но в этот раз ты облажалась. Захотела слишком много и слишком быстро.
Сказав это, Лена направилась к выходу. На пороге она обернулась.
— И не пытайся его искать. Ты ему только навредишь. И себе. Это уже не твоя семья. Запомни.
Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
Алина медленно сползла на пол в прихожей. В ушах гудело. «Наша квартира». «Суд». «Нахлебники». Слова Лены, острые и отравленные, впивались в сознание, разрывая на куски последние остатки иллюзий.
Она сидела на холодном полу, глядя в пустоту, и понимала, что война, о которой она даже не подозревала, уже началась. И первая атака была выиграна противником. Теперь она знала правила этой игры. Правила были просты: никакой жалости, никакой чести. Только вопрос собственности. И она осталась на поле боя одна, без союзников, без понимания, где же находится человек, ради которого, как она думала, все это и затевалось.х
После ухода Лены в квартире воцарилась мертвая, густая тишина. Слова дочери висели в воздухе, как ядовитый туман: «суд», «дарственная», «нахлебники». Алина сидела на полу в прихожей, прижавшись спиной к стене, и не могла пошевелиться. Казалось, тело отказывалось служить, закованное в ледяной панцирь шока.
Мысли метались, не находя выхода. Они хотят отобрать квартиру. Они увезли Вадима, чтобы изолировать, чтобы надавить на него. Или… Или он и правда с ними заодно? Этот вопрос жалил больнее всего. Пункт из списка — «Решить вопрос с А.» — теперь горел в ее сознании раскаленным железом.
Но сидеть и ждать удара она больше не могла. Страх постепенно начал превращаться в другое чувство — в холодную, сосредоточенную ярость. Если они начали войну, значит, надо искать союзников или, на худой конец, информацию. Ключ ко всему этому был не только в Вадиме. Он был в той самой женщине, в дом которой он приезжал с Леной. В Ольге.
Найти ее номер оказалось проще, чем она думала. В старом бумажном блокноте Вадима, который он вроде бы никогда не использовал, на предпоследней странице, аккуратным почерком был выписан номер телефона и лаконичная пометка: «Ольга (мобильный)». Он не стирал его. Это что-то значило. Или не значило ничего.
Алина набрала номер, прежде чем страх перед неизвестным успел ее парализовать. Трубку взяли на четвертый гудок.
— Алло? — голос был низким, спокойным, без тени вопроса или любопытства.
— Ольга? Это Алина. Жена Вадима.
На том конце провода воцарилась пауза. Не короткая, от неожиданности, а длинная, обдумывающая.
— Алина… Да, конечно. Я вас узнаю по голосу. Мы встречались пару раз.
Они виделись мельком, на каких-то семейных мероприятиях в первые месяцы их брака. Ольга всегда держалась с холодной, безупречной вежливостью, которая была страшнее любой открытой неприязни.
— Ольга, мне очень нужна ваша помощь. Или хотя бы информация. Вы знаете, где Вадим?
Еще одна пауза. Алина слышала ровное дыхание в трубку.
— Почему вы решили, что я могу это знать?
— Потому что я знаю, что он был у вас четыре дня назад. Поздно вечером. С Леной. Соседка видела. И после этого он пропал.
— Он не пропал, Алина. Он просто не с вами.
Эти слова, сказанные тихо и без эмоций, ударили с новой силой.
— Что это значит? Что с ним? Почему он не выходит на связь? Его дочери… они говорят какие-то ужасные вещи, грозятся судом из-за квартиры!
— Про квартиру я наслышана, — в голосе Ольги послышалась едва уловимая усталость. — Лена очень… эмоциональна на эту тему. Но вы звоните не из-за квартиры, верно? Вы хотите знать про него.
— Да! — вырвалось у Алины, и голос ее наконец дрогнул, выдав все накопленное отчаяние. — Я с ума схожу. Я не знаю, жив ли он, здоров… Они его забрали, они не дают ему связаться со мной! Или он… он сам не хочет?
Она не смогла до конца выговорить эту мысль.
Послышался глубокий вдох. Казалось, Ольга что-то взвешивала.
— Встретиться нельзя. Но поговорить… Могу дать вам пятнадцать минут. Сегодня, в пять. Кафе «Вернисаж» на Литейном, знаете? Угловой столик у окна.
— Я буду. Спасибо.
— Не благодарите. Я делаю это не для вас.
Связь прервалась.
До пяти часов оставалось четыре часа. Они тянулись мучительно долго. Алина пыталась собраться с мыслями, прогнать из головы самые страшные сценарии. Ольга говорила: «Он не пропал. Он просто не с вами». Что это могло значить? Добровольная изоляция? Или его удерживают?
Ровно в пять она сидела в затемненном углу кафе «Вернисаж». Запах кофе и сладкой выпечки казался ей чужеродным, назойливым. Ольга вошла без пяти минут пять. Она почти не изменилась за эти годы: строгая стрижка, дорогое, но сдержанное пальто, прямой, несуетливый взгляд. Она увидела Алину, кивнула и подошла.
— Я буду пить эспрессо. Вам что-нибудь? — спросила она, снимая перчатки.
— Нет, спасибо.
Ольга сделала заказ официанту и устроилась поудобнее, положив сумочку на колени. Ее взгляд изучал Алину без стеснения.
— Вы плохо выглядите.
— Четыре дня в неизвестности не красят, — сухо ответила Алина, стараясь держаться в том же тоне. — Где Вадим?
— В безопасном месте. Не в моей квартире, если вы об этом. Там он был только в тот вечер.
— Зачем?
Ольга помолчала, пока официант ставил перед ней маленькую чашку.
— У него проблемы со здоровьем. Серьезные. О которых он, как я понимаю, вам не рассказывал.
Воздух снова вышибло из легких. Здоровье?
— Что с ним? Что случилось?
— Гипертония, ишемия… Список длинный. В последнее время стало хуже. Он паниковал. Боялся, что станет обузой. Или что им будут манипулировать через его слабость.
— Кто? Я? — Алина не поверила своим ушам.
— Не только вы. Вообще все. Его дети, вы, ситуация с этой квартирой… Он чувствовал, что теряет контроль. И принял решение — составить новое завещание. Чтобы все было четко, ясно и бесповоротно. И чтобы его не могли заставить что-то менять под давлением.
Алина смотрела на Ольгу, стараясь понять подтекст каждого слова.
— При чем здесь вы? И Лена?
— Лена… Лена, по его мнению, человек решительный. Слишком. Но он знал, что она на его стороне в главном — в том, что семья и кровь важнее всего. Он привез ей проект завещания, чтобы показать. И попросил меня быть… своеобразным депозитарием. Хранителем финального, подписанного экземпляра. Потому что я — нейтральная сторона. У меня нет интереса ни в его деньгах, ни в его квартире. Только в спокойствии нашей дочери.
— Он… он оставил вам свое завещание? — ахнула Алина.
— Не мне. Он оставил его на хранение у меня. В запечатанном конверте. Я не знаю, что в нем написано. И знать не хочу. Он сказал, что когда придет время, или когда ситуация станет критической, я должна передать его нотариусу и вам с детьми. Всем одновременно.
Голова у Алины пошла кругом. Вадим, больной, напуганный, втайне от всех, переписывает завещание и прячет его у бывшей жены. Потом исчезает.
— Но почему он не сказал мне? Почему убежал? Лена говорит, что я его достала, что он устал…
Ольга отпила крохотный глоток кофе, ее лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.
— Алина, он не убежал от вас. Он убежал от ситуации. От необходимости делать выбор, объяснять, оправдываться, видеть боль в ваших глазах или злость в глазах дочерей. Он всегда был таким. Его способ решать сложные проблемы — сделать все тихо, втихаря, а потом предъявить результат. Или просто исчезнуть, пока все не уляжется. Так было и со мной, в конце наших отношений. Он не умеет быть «плохим парнем» в чьих-то глазах. Лучше просто выйти из игры.
Это было как удар обухом. Все эти дни она винила себя, думала, что сделала что-то не так, что он разлюбил. А он… он просто испугался. Испугался конфликта, давления, ответственности за свои решения. И спрятался.
— И где он теперь? У Лены?
— Не знаю. Искренне. После того вечера я с ним не общалась. Он сказал, что ему нужно побыть одному, все обдумать. Возможно, он в санатории или на даче у друзей. Лена, скорее всего, знает. Но она вам не скажет.
— Они хотят оспорить дарственную на квартиру. Грозятся судом. Говорят, что я его обманула.
Ольга медленно покачала головой.
— Я в ваши финансовые дела не вникаю и вникать не буду. Но Лена считает эту квартиру своей. И она будет драться за нее. До конца. Она умеет быть безжалостной. Вадим… Вадим, к сожалению, своей попыткой всех «по-тихому» обеспечить и всем угодить, подложил всем свинью. Вам в первую очередь.
Она допила кофе и отодвинула чашку.
— Мои пятнадца минут истекли. Я сказала вам все, что считала нужным. Больше я ничем не могу помочь.
— Но что мне делать? — спросила Алина, чувствуя, как ее хрупкая решимость тает, сменяясь новой волной беспомощности.
Ольга надела перчатки и встала.
— Что делает любой нормальный человек, когда на него идут с войной? Защищается. Ищет своего адвоката. И перестает искать там, где его быть не может. Вы ищете Вадима, чтобы он все исправил и всех примирил. Он на это не способен. Теперь ваша война. Ваша и Лены. Решайте ее. Но без него.
Она кивнула на прощание и вышла из кафе, растворившись в вечерней толпе.
Алина осталась сидеть одна. Слова Ольги, жесткие и безрадостные, тем не менее, внесли чудовищную ясность. Он не предатель. Он — беглец. Его дети используют его слабость в своей игре. А она осталась одна на поле боя с дарственной в руках, с угрозами Лены и с новым, страшным знанием о его болезни.
Она больше не была просто брошенной женой. Она была стороной в тяжелом, грязном конфликте, центром которого стал человек, который сбежал от собственной жизни. И теперь ей предстояло либо сдаться, либо научиться воевать. Самостоятельно.
Она вышла на улицу. Вечерний холод обжег щеки. В кармане ее куртки лежал тот самый смятый листок из гаража. «Решить вопрос с А.» Он так и не решил его. Он просто переложил его на ее плечи. И впервые за эти дни, сквозь страх и боль, пробилось новое чувство — горькое, холодное разочарование в человеке, которого она любила.
Офис адвоката Александры Петровны находился в старом, но солидном здании в центре города. Вывеска была скромной, без помпезных золотых букв. Алина выбрала ее по рекомендации из юридического форума — специализация на семейных и наследственных спорах, отзывы были сдержанно-положительными. Теперь она сидела в приемной, нервно теребя край сумки, в которую сложила все документы, какие только смогла найти: свой паспорт, свидетельство о браке, копию дарственной на квартиру, распечатку переписки с дочерьми и то самое смятое записку из гаража.
Из кабинета вышла предыдущая клиентка — пожилая женщина с красными, опухшими от слез глазами. Алину бросило в холод. Она подумала: «Через полчаса я буду выглядеть так же».
— Алина Сергеевна? Проходите, пожалуйста.
Адвокат оказалась женщиной лет пятидесяти, с внимательным, уставшим взглядом и собранными в тугой узел седыми волосами. В кабинете пахло бумагой, кофе и старой древесиной. Порядок был идеальным.
— Расскажите, с чем пришли. По порядку, — сказала Александра Петровна, открыв блокнот.
Алина начала рассказывать. Сначала сбивчиво, путаясь в деталях, потом все более связно. Про исчезновение мужа, про визит Лены, про разговор с Ольгой и тайное завещание. Про угрозы судом. Юрист слушала, не перебивая, лишь изредка делая короткие пометки. Когда Алина закончила, она молчала почти минуту, изучая копию дарственной.
— Давайте структурируем ситуацию, — наконец сказала она, откладывая ручку. — У нас есть несколько взаимосвязанных проблем. Первая и главная: статус вашего супруга. Он жив, но местонахождение неизвестно. Вы не можете его найти, его дочери вам не сообщают. Это создает правовой вакуум.
— Что это значит?
— Это значит, что все дальнейшие действия упираются в этот вопрос. Пока Вадим Николаевич не объявится, он, с точки зрения закона, является дееспособным гражданином, который просто где-то находится. Его дочери могут давить на вас, угрожать, но они не могут совершать юридически значимые действия от его имени без доверенности или решения суда о недееспособности, чего у них, я полагаю, нет.
Алина кивнула, смутно уловив проблеск надежды.
— Однако, — продолжила адвокат, — они могут действовать в другом направлении. Вы упомянули, что они хотят оспорить дарственную. Это их законное право. Дарение между супругами — такая же сделка, и ее можно пытаться признать недействительной по ряду оснований. Самые вероятные в вашем случае: что ваш муж действовал под давлением, в состоянии, не позволяющем понимать значение своих действий, или что эта сделка нарушает права его наследников, то есть дочерей. Последнее — спорно, но активно используется.
— Но он был абсолютно вменяем! Он сам все организовал!
— Это придется доказывать. В суде. А главного свидетеля — дарителя — нет. Его показания были бы решающими. Его отсутствие играет против вас. Суд может счесть это подозрительным обстоятельством. Мол, куда же он подевался, если все было честно?
Холодная логика этих слов заставила Алину сжаться.
— Что же мне делать?
— У вас есть стратегический выбор. Пассивный: ждать, когда он объявится или когда дочери подадут иск, и защищаться в суде, доказывая добровольность дарения. Риски высоки, особенно с учетом агрессии второй стороны и отсутствия мужа.
— А активный?
Александра Петровна взглянула на нее прямо.
— Активный — это попытаться изменить эту ситуацию с правовой точки зрения. Если человек пропал и его местонахождение неизвестно, можно инициировать процедуру признания его безвестно отсутствующим в судебном порядке.
В ушах у Алины зазвенело. Эти слова — «безвестно отсутствующим» — звучали как приговор.
— Но… он же не пропал без вести. Он… он с дочерьми. Они знают, где он.
— А вы это можете доказать? У вас есть свидетельские показания, фото, видео, официальные заявления от них? Нет. У вас есть только ваши предположения. А у суда будут факты: человек исчез из дома, не выходит на связь, не появляется на работе, его розыск родственниками (вами) не дал результатов. Для суда это и есть признаки безвестного отсутствия.
— И что это даст? — прошептала Алина.
— Это даст правовую определенность. Если суд признает его безвестно отсутствующим, вы сможете стать его законным представителем в вопросах управления имуществом. Это серьезно укрепит вашу позицию в споре о дарственной. Более того, это может вынудить его дочерей пойти на контакт или даже раскрыть его местонахождение, чтобы не доводить дело до следующей стадии.
— До какой? — спросила Алина, хотя интуитивно уже чувствовала ответ.
Адвокат немного помолчала, давая ей подготовиться.
— Через год после признания безвестно отсутствующим, если человек не объявится, можно ходатайствовать о признании его умершим. В этом случае в силу вступает наследование. По закону или по завещанию, если оно найдется и будет действительным.
Комната поплыла перед глазами. Алина ухватилась за край стола. Признать мужа… умершим. Мысленно похоронить его, чтобы выиграть войну за квартиру. Цена победы оказалась чудовищной.
— Я… я не могу этого делать. Это же…
— Это не значит, что вы верите в его смерть, — спокойно, почти жестко пояснила адвокат. — Это юридический механизм. Защитная мера для тех, кто остался в подвешенном состоянии, как вы. Это может быть единственным способом заставить другую сторону играть по правилам, а не вести партизанскую войну. И это, что немаловажно, официально зафиксирует факт его исчезновения. Если с ним что-то случилось по вине третьих лиц… у вас будет основание для других заявлений.
В голове у Алины возник образ Вадима — больного, напуганного, спрятавшегося где-то по воле своих дочерей. Что, если с ним действительно что-то не так? Что, если его здоровье резко ухудшилось, а они скрывают это, чтобы сначала решить вопрос с квартирой? Холодный ужас сковал ее.
— С чего… с чего нужно начать?
— С заявления в полицию об исчезновении. Не телефонного звонка, а официального, письменного заявления. Чтобы был зарегистрирован факт и начаты розыскные мероприятия. Затем, если в течение месяца розыск не даст результатов, можно готовить исковое заявление в суд о признании безвестно отсутствующим. Я могу помочь с оформлением всех документов.
Александра Петровна назвала сумму гонорара. Цифра была ощутимой, но не запредельной. Деньги, отложенные на ремонт ванной. Теперь они станут платой за вход в эту юридическую битву.
— Подумайте, — сказала адвокат, видя ее смятение. — Но думайте не сердцем, а головой. Его дочери думают именно головой. И их цель — не благополучие отца, а конкретное имущество. Вы должны выбрать: защищать себя или надеяться на чудо и его совесть. Судя по тому, что вы рассказали, на совесть и чувство ответственности Вадима Николаевича надежды мало.
Этот вывод, высказанный вслух посторонним человеком, был горьким, но отрезвляющим. Ольга говорила то же самое: он беглец. Он переложил на нее груз решения.
— Я… я подам заявление в полицию, — тихо, но четко сказала Алина. — И начну готовить документы для суда.
— Правильное решение, — кивнула адвокат без тени одобрения или осуждения. Это была просто констатация. — Приносите паспорт, свидетельство о браке. И постарайтесь вспомнить и записать все-все детали его исчезновения, вплоть до того, во что он был одет. Каждая мелочь может быть важна.
Алина вышла из кабинета. В руках она сжимала визитку адвоката и список необходимых документов. Солнечный свет, падавший из высокого окна холла, казался теперь каким-то чужим, нереальным. Всего час назад она была брошенной женой, охваченной эмоциями. Теперь у нее был план. Холодный, безжалостный, тяжелый, как камень, но план.
Она шла по улице, и в голове стучала одна фраза, отливающая железной юридической логикой: «Безвестное отсутствие». Чтобы спасти то, что осталось от ее жизни, ей предстояло совершить акт символического похорон. И первый шаг — пойти в отдел полиции и официально объявить о пропаже человека, которого она любила, но который не нашел в себе сил остаться и решить проблему лицом к лицу. Война переходила в официальную плоскость, и правила этой войны были лишены всякой жалости.
Процесс подачи заявления в полицию оказался утомительным и унизительным. Допрос в сером кабинете, равнодушный взгляд лейтенанта, однотипные вопросы: «Когда видели последний раз?», «Мотивы для исчезновения?», «Конфликты в семье?». Алина говорила о внезапной пропаже, о забранных документах, о болезни. Полицейский делал заметки, но в его глазах читалась привычная скука — ещё одна семейная история, взрослый мужчина, скорее всего, сам ушёл. Заявление приняли, присвоили номер, но предупредили: «Если человек ушёл по своей воле и не совершил преступления, наши возможности ограничены. Будем проверять лечебницы, морги. Розыск объявим, но активно искать начнём только если появятся признаки криминала».
Эти слова — «проверять морги» — преследовали её потом весь день. Она возвращалась домой с тяжёлым чувством, что сделала что-то необратимое, публично переведя личную драму в правовое поле. Но отступать было нельзя. Адвокат, Александра Петровна, начала готовить документы для суда. Каждый шаг теперь требовал денег, нервов и времени.
Именно в этот момент, когда она чувствовала себя максимально измотанной и одинокой, пришло сообщение. Не в общий чат, а личное. От Марины.
«Алина, здравствуйте. Мне нужно с вами поговорить. Не как с противником, а как с человеком, который тоже волнуется за папу. Можем встретиться? Тихо, без скандалов. Я одна».
Алина перечитала сообщение несколько раз. Тон был совершенно иным, нежели у Лены. Не было агрессии, были слова «волнуюсь», «без скандалов». Сердце ёкнуло слабой, опасливой надеждой. А вдруг? Вдруг младшая дочь не разделяет жёсткой линии сестры? Вдруг она хочет найти выход?
Разум, уже подкованный горьким опытом, кричал: «Не верь! Ловушка!». Но одиночество и усталость от войны были сильнее. Ей до смерти хотелось хоть какого-то человеческого контакта, связанного с Вадимом, хоть клочка информации, который не был бы окрашен ненавистью.
Она ответила: «Хорошо. Где?»
Марина предложила нейтральное место — недорогое кафе в торговом центре, шумное, безличное. «Здесь нас никто не знает и не услышит», — написала она.
Когда Алина вошла, Марина уже сидела за столиком у стены с двумя чашками капучино. Она улыбнулась — сдержанно, не так ярко и холодно, как Лена. Выглядела она утомлённой.
— Спасибо, что пришли, — сказала Марина, отодвигая одну чашку. — Я взяла вам с корицей, вы, кажется, так любите. Папа как-то говорил.
Этот маленький штрих — помнить, как она любит кофе — растрогал Алину сильнее, чем следовало. Она кивнула и села.
— Ты говорила, что волнуешься за отца. Ты знаешь, где он? Как он?
Марина вздохнула, покрутила ложкой в своей чашке.
— Он… он неважно себя чувствует. Не физически, морально. Он в полнейшей прострации. Лена пытается его «взять в ежовые рукавицы», навести порядок в его жизни, как она это понимает. А он… он просто закрылся. Молчит. Я его видела два дня назад. Он постарел на десять лет за неделю.
Голос Марины дрогнул. Это не казалось наигранным. Алина почувствовала, как сжимается сердце.
— Почему он не позвонит? Хотя бы чтобы сказать, что жив! Я с ума схожу! Я уже в полицию заявление подала!
Лицо Марины исказилось от искреннего испуга.
— В полицию? Ой, Алина, что же вы… Теперь Лена точно взбесится. Она кричит, что вы хотите его «объявить мёртвым», чтобы быстрее завладеть всем.
— Я не хочу объявлять его мёртвым! Я хочу его найти! Или хотя бы понять, что происходит! — голос Алины сорвался на шёпот, чтобы не привлекать внимания. — Ты же видишь, это ненормально! Его увезли, изолировали…
— Я знаю, — тихо перебила Марина. — И я не одобряю методов Лены. Она слишком прямолинейна. Она думает, что если давить, то все сломается в нужную сторону. Но папа — не железный. И вы — тоже не каменная. Я вижу, вам тяжело.
Эти слова сочувствия, первые за все эти дни, прозвучали как бальзам. Алина с трудом сдержала слёзы.
— Что же нам делать, Марина? Мы же можем найти какой-то выход? Не через суды и скандалы.
— Я хочу попробовать, — девушка наклонилась вперед. — Но мне нужна ваша помощь. И… ваше доверие. Лена не должна ничего знать. Она меня просто не поймёт.
— Что нужно?
Марина помялась, словно подбирая слова.
— Вы знаете, вся эта война из-за квартиры… она началась не на пустом месте. У папы, оказывается, было старое завещание. Ещё до вашей свадьбы. Там всё было просто: квартира — нам с Леной, дача и машина — ему, а потом тоже нам. А потом появились вы, и он всё запутал. Сделал эту дарственную. Лена уверена, что вы его на это настроили. Я… я не знаю. Но чтобы понять, как нам всё это разрулить, мне нужно увидеть то старое завещание. Чтобы сравнить, чтобы понять его волю. У вас не осталось случайно копии? Или он не хранил второй экземпляр дома? Может, в той самой синей папке?
Мысль Алины работала медленно, скованная усталостью и жаждой мира. Старое завещание… Да, в той самой синей папке, которую он забрал, возможно, оно и было. Но копия? Она припоминала, что несколько лет назад, ещё в начале их отношений, Вадим что-то показывал нотариусу, приносил домой стопку бумаг. Возможно, тогда копия и могла остаться.
— Я… не уверена. Возможно, где-то в бумагах. Но я всё перерыла, когда искала хоть какую-то clue.
— Давайте я помогу, — мягко предложила Марина. — Я могу прийти, когда Лена на работе. Мы спокойно поищем. Папа любил делать копии важных документов и класть их в книги. Помните его старую библиотеку в кабинете? Он мог туда что-то подложить. Если мы найдём старый документ, мы хотя бы поймём, с чего всё началось. А дальше… дальше можно будет поговорить с папой, имея на руках факты, а не эмоции Лены. Возможно, нам удастся уговорить его всё объяснить и принять решение, которое устроит всех. Хотя бы отчасти.
Это звучало так разумно. Так логично. Найти корень проблемы, поговорить с Вадимом на основе документов, а не криков. Марина казалась искренней. И её страх перед Леной выглядел настоящим.
— Хорошо, — сдавленно сказала Алина. — Приходи завтра, в одиннадцать. Лена, говоришь, на работе?
— Да, у неё совещание до трёх. У нас будет время.
Они допили кофе. Разговор перешёл на нейтральные темы — о самочувствии Вадима, о том, что ему нельзя волноваться. Марина снова выглядела заботливой, человечной. Прощаясь, она даже слегка коснулась Алиной руки.
— Мы всё уладим. Главное — без Лены. Она только всё испортит.
Алина шла домой с противоречивыми чувствами. Груз одиночества немного уменьшился — появился если не союзник, то хотя бы переговорщик. Но где-то в глубине, под слоем усталости и надежды, шевелился червячок сомнения. Слишком уж гладко всё складывалось. Слишком вовремя Марина пошла на контакт — именно после заявления в полицию. Слишком точно она попросила то, чего у Алины, возможно, и не было, — старое завещание.
Дома она снова подошла к шкафу с книгами в бывшем кабинете Вадима. Массивные томики классиков, технические справочники, собрания сочинений. Она провела рукой по корешкам. Если он что-то и прятал, найти это за один день было нереально. Нужна была помощь. И желание верить в то, что помощь эта искренняя, пересиливало тихий голос осторожности.
Она слишком хотела мира. Слишком боялась остаться одной в этой войне. И именно это, как позже поняла Алина, было её самой большой слабостью, которую так точно вычислила Марина — не агрессивная, не прямолинейная, а тихая, думающая, играющая на тонких струнах усталости и надежды. Ловушка захлопывалась без единого звука.
Марина пришла ровно в одиннадцать. Она была в простых джинсах и свитере, без намёка на вызывающий лоск Лены. В руках — коробка дорогих конфет.
— На случай, если нервы, — сказала она, смущённо улыбаясь.
Алина впустила её, и странное чувство стыда охватило её. Всего несколько дней назад старшая сестра этой девушки грозила ей судом, а теперь она сама впускает её в дом, предлагает чай.
Они прошли в кабинет. Марина оглядела полки с книгами, тяжёлые тома в потёртых переплётах.
— Он всегда любил прятать тут что-то важное, — тихо сказала она. — Помню, в детстве, он засунул мою зачётку за «Войну и мир», чтобы мама не нашла двойку. Искала неделю.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной. Алина почувствовала неожиданный укол жалости. Марина казалась более живой, более ранимой, чем её железная сестра.
— С чего начнём? — спросила Алина.
— Давайте с верхних полок. Там он реже бывал, значит, там что-то понадёжнее спрятано.
Они вынимали книги, встряхивали их, проверяли промежутки на полках. Работа шла молча, лишь изредка прерываемая короткими репликами. Алина ловила себя на мысли, что этот странный, почти интимный процесс поиска в тишине кабинета сближает её с Мариной больше, чем любые разговоры. Это была иллюзия союза, и она цеплялась за неё.
Через час Марина осторожно вынула толстый том Джека Лондона.
— Кажется, тут что-то есть, — она потрясла книгу. Послышался лёгкий шорох. Из-за переплёта выскользнул сложенный в несколько раз лист бумаги.
Сердце Алины забилось чаще. Они развернули лист. Это была не копия завещания, а что-то другое — распечатка переписки по электронной почте. Небольшой фрагмент. Алина быстро пробежала глазами. Это была переписка Вадима с его старым другом-адвокатом, датированная примерно год назад. Обсуждались вопросы «защиты активов» и «минимизации рисков в свете нового брака». Фраза адвоката: «Вадим, дарственная — это радикально, но действенно. Наследники по закону будут шокированы, будьте готовы к давлению». И ответ Вадима: «Я понимаю. Но Алина не должна чувствовать себя временщиком. Это её дом».
— Вот видите, — тихо сказала Марина, указывая на экранный ответ отца. — Он сам это задумал. Не вы его уговорили.
В её голосе звучало не торжество, а скорее облегчение. Алина смотрела на знакомый почерк в распечатке. Это было доказательство. Доказательство его доброй воли.
— Это важно, — прошептала Алина. — Это нужно показать юристу. Это доказывает, что дарственная была его решением.
Марина кивнула, но её лицо стало серьёзным.
— Да, но это лишь переписка. Самого старого завещания мы так и не нашли. Без него картина неполная. Лена будет настаивать, что это лишь часть истории. — Она положила лист на стол и взглянула на Алину. — Вы сказали, что подали заявление в полицию. Это, конечно, ваше право. Но Лена восприняла это как объявление войны. Она… она не остановится.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что теперь она будет действовать жёстче. Она может попытаться доказать, что вы, пользуясь его отсутствием, действуете в ущерб его интересам. Например, что вы хотите признать его недееспособным или умершим, чтобы завладеть имуществом. Она ищет любые рычаги.
— Но это же неправда! Я хочу его найти!
— Я знаю, — Марина вздохнула. — Но в правовом поле важны не намерения, а действия. Ваше заявление в полицию — это действие. Если бы вы знали, что он жив и просто отдыхает, зачем это заявление? Вот так она это преподнесёт.
Ледяная тревога сковала Алину. Она снова почувствовала себя глупой, неподготовленной, играющей в игре, правила которой ей диктуют другие.
— Что же мне делать? — в её голосе снова прозвучала беспомощность, которую она ненавидела.
Марина на мгновение задумалась.
— Мне нужно время, чтобы поговорить с папой. Убедить его связаться с вами. Хотя бы письменно. Но пока… пока вам нужно быть осторожной в формулировках. Если с вами будут говорить официальные лица, не говорите, что вы считаете его «пропавшим». Говорите, что он временно не выходит на связь, и вы волнуетесь за его здоровье, учитывая его болезнь. Акцент на здоровье, а не на имуществе. Это звучит человечнее и лишает Лену козыря про вашу корысть.
Это звучало как искренний, хороший совет. Совет союзника. Алина благодарно кивнула.
— Хорошо. Я постараюсь.
— И ещё… — Марина немного помялась. — Если Лена или кто-то ещё будет спрашивать, говорите, что понятия не имеете о каких-то старых документах. Что вы искали, но ничего не нашли. Чем меньше они знают о том, что мы здесь делали, тем лучше. Для вашей же безопасности.
Они попрощались у дверей. Марина снова коснулась её руки.
— Держитесь. Я свяжусь, как только что-то узнаю.
Дверь закрылась. Алина осталась с распечаткой в руках. Доказательство. Маленький клочок бумаги, который вселял надежду. И совет, который казался разумным. Она убрала лист в свою папку с документами, чувствуя призрачную уверенность, что теперь у неё есть хоть что-то.
Эта уверенность продержалась два дня.
На третий день утром раздался резкий, официальный звонок в дверь. Не в звонок, а в саму дверь — гулко, настойчиво.
Алина посмотрела в глазок. На площадке стоял немолодой мужчина в тёмной куртке и форменных брюках, а за его спиной — Лена и Марина. У Лены было каменное, торжествующее лицо. Марина смотрела в пол, избегая встречи взглядом.
Сердце Алины упало в пятки. Она открыла дверь.
— Алина Сергеевна? — спросил мужчина, показывая удостоверение. — Участковый уполномоченный, майор Соболев. Можем пройти?
Он вошёл, не дожидаясь ответа. Лена последовала за ним. Марина задержалась на пороге, но затем тоже вошла, закрыв за собой дверь.
— В чём дело? — спросила Алина, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Участковый осмотрел прихожую, его взгляд был профессионально-бесстрастным.
— К вам поступило заявление. От гражданки Елены Викторовны Крыловой, — он кивнул на Лену. — О злоупотреблении доверием и возможных противоправных действиях в отношении её отца, Вадима Николаевича Крылова, который, как я понимаю, временно отсутствует.
— Каких противоправных действиях? Это абсурд!
— В заявлении указано, — участковый говорил медленно, как бы читая с листа, — что вы, пользуясь доверием пожилого человека, страдающего хроническими заболеваниями, оказали на него давление с целью переоформления жилой площади на себя. А также, что после его добровольного ухода для отдыха и лечения, вы предпринимаете попытки признать его безвестно отсутствующим, возможно, с целью дальнейшего признания умершим и быстрого вступления в права наследования. Это серьёзные заявления.
Алина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она посмотрела на Марину. Та по-прежнему не поднимала глаз. Всё стало ясно с ужасающей, кричащей ясностью. Всё, что она сказала Марине — и про полицию, и про акцент на здоровье, и про поиск документов — всё было использовано против неё. Из её собственных слов сплели верёвку.
— Это ложь! — вырвалось у неё. — Она сама… — она бросила взгляд на Марину, но та лишь сжалась.
— У нас есть основания для проверки, — перебил участковый. — В частности, информация, что вы активно искали в квартире какие-то старые юридические документы, возможно, с целью их сокрытия или уничтожения. А также ваши собственные слова о намерении начать процедуру признания безвестно отсутствующим, что при живом и недееспособном гражданине может быть расценено как злоупотребление правом.
Кровь отхлынула от лица Алины. Они всё знали. Каждое слово. Марина всё передала. Подлый, тихий, точно рассчитанный удар в спину.
Лена наконец заговорила, её голос звучал ледяно и победоносно:
— Мы не позволим тебе довести дело до конца, Алина. Мы уже подали ходатайство о наложении ареста на эту квартиру как на спорное имущество до выяснения всех обстоятельств. Чтобы ты её просто не продала, пока папа «отсутствует». Майор здесь как раз для того, чтобы составить акт осмотра и описать имущество.
Участковый кивнул, достав блокнот.
— Вынужден провести осмотр жилого помещения, составить опись ценного имущества, которое может быть подвергнуто обеспечительному аресту по решению суда. Вы имеете право присутствовать.
Алина отступила к стене, не в силах пошевелиться. Она смотрела, как чужой человек в форме методично ходит по её квартире, её дому, записывая в блокнот «диван кожаный, один», «телевизор LED, один», «столовый сервиз…». Это было унизительно, как обыск. Лена наблюдала с холодным удовлетворением. Марина стояла у окна, отвернувшись, будто её тошнило от этого зрелища, но она не сделала ни шага, чтобы остановить его.
В этот момент Алина поняла окончательно и бесповоротно. Это была не просто семейная ссора. Это была война на уничтожение. И противник использовал самое грязное оружие — её собственную усталость, её жажду мира, её доверие. Марина сыграла свою роль идеально. А теперь ловушка, приготовленная с таким расчётом, захлопнулась. И первая битва была проиграна. Теперь над её домом, её единственным клочком безопасности, нависла реальная угроза ареста. А где-то там, в неизвестности, был человек, из-за которого всё началось, и который, возможно, даже не подозревал, в какую жерновую мельницу он её бросил.
После ухода участкового и дочерей в квартире воцарилась гробовая тишина, но теперь это была тишина после погрома. Ощущение дома, убежища — окончательно рухнуло. Каждый предмет, описанный в акте осмотра, словно покрылся невидимой печатью чужого владения. Алина стояла посреди гостиной, не в силах сдвинуться с места. В ушах гудел голос майора Соболева, перечислявшего её же вещи, и ледяной, победный тон Лены. Но сильнее всего жгло предательство Марины. Эта тихая, разыгранная с таким мастерством ложь о сочувствии и поиске мира.
Она медленно опустилась на диван, тот самый, который теперь фигурировал в полицейском отчёте. Бессилие и ярость сменяли друг друга, оставляя после себя леденящую пустоту. Мысль о том, чтобы сдаться, отдать всё и уйти, была соблазнительной. Но куда? И главное — зачем? Чтобы они праздновали победу? Чтобы Вадим, где бы он ни был, узнал, что она не стала бороться?
Нет. Сейчас отступать было поздно. Александра Петровна, её адвокат, предупреждала, что война будет грязной. Но даже она, вероятно, не ожидала такого изощрённого удара. Нужно было звонить ей, срочно. Обжаловать ходатайство об аресте, требовать признать заявление Лены клеветническим. Но для этого нужны были железные нервы и… доказательства её добросовестности. А их, по сути, не было. Были только её слова против слов двух «обеспокоенных дочерей».
Внезапно зазвонил телефон. Незнакомый номер. Городской. Алина машинально ответила, ожидая нового удара.
— Алина Сергеевна? — голос был женским, официальным и усталым. — Говорит дежурная медсестра приемного отделения Центральной городской больницы № 1. У вас супруг — Вадим Николаевич Крылов?
Мир сузился до точки. В глазах потемнело. Она вцепилась в спинку дивана.
— Да… Да, я его жена. Что с ним?
— Пациент доставлен к нам час назад машиной «скорой помощи» из частного санатория «Сосновый бор» в области. Диагноз — острое нарушение мозгового кровообращения. Инсульт. Состояние тяжёлое, но стабильное. Он в реанимации. При нём нашли записку с вашим номером телефона как контактным для экстренной связи.
Слова «инсульт», «реанимация» бились в висках, как молотки. Санаторий. Значит, они его туда спрятали. И его здоровье, о котором она так боялась, не выдержало.
— Жив… — выдохнула она, и слёзы наконец хлынули, смывая на мгновение и гнев, и обиду. — Я… я сейчас. Я приеду.
— Пациент без сознания, посещения в реанимации строго ограничены. Но вы можете приехать. Вам нужны будут документы.
Алина бросила трубку. Действовала на автомате. Документы. Паспорт, свидетельство о браке. Она собрала всё в сумку дрожащими руками. Мысли путались. Он жив. Он в больнице. Всё остальное — квартиры, суды, аресты — мгновенно отступило на самый дальний план, стало ничтожным.
Дорога до больницы превратилась в сплошное ожидание. Она молилась, чтобы он был жив, чтобы он выкарабкался. Даже если он больше никогда не скажет ей ни слова. Лишь бы жил.
В приёмном покое её направили в блок интенсивной терапии. У тяжёлой двери с табличкой «Реанимация» сидела та самая медсестра, с которой она говорила по телефону. Рядом, на пластиковом стуле, сидела Ольга. Бывшая жена. Она подняла на Алину усталые, покрасневшие глаза. В них не было ни враждебности, ни торжества. Только глубокая, вымотавшая усталость.
— Это вы его нашли? — тихо спросила Алина.
— Мне позвонили из санатория, — так же тихо ответила Ольга. — Когда стало плохо. Они нашли в его вещах и мой номер тоже. Видимо, на всякий случай. Я приехала первой. Позвонила вам.
— Почему? — Алина не смогла сдержать вопрос. — Почему не Лене?
Ольга тяжело вздохнула.
— Потому что Лена и Марина уже знали, что он в санатории. Они его туда и поместили. «Чтобы отдохнул от стресса». А когда стало плохо, они… они сначала вызвали своего знакомого врача, пытались что-то решить на месте, теряли время. Санаторий испугался ответственности и сам вызвал «скорую». А мне… мне позвонили, когда «скорая» была уже в пути. Видимо, у него в бумагах я всё ещё числюсь как ближайший родственник. Старая привычка.
Это было чудовищно. Они скрывали его, а когда ему стало плохо, пытались скрыть и это, рискуя его жизнью.
— Где они сейчас? — спросила Алина, оглядывая пустой коридор.
— Не знаю. Возможно, совещаются с юристами. Теперь, когда он здесь, история с «безвестным отсутствием» закончилась. Начинается новая. Им нужно продумать следующий шаг.
Дверь в реанимацию открылась, вышел врач — молодой, с утомлённым лицом.
— Родственники Крылова?
— Я его жена, — шагнула вперёд Алина.
— Я… его бывшая жена, — сказала Ольга, оставаясь на месте.
Врач кивнул, не выражая удивления. Он, наверное, видел разное.
— Состояние крайне тяжёлое. Обширное ишемическое поражение. Провели тромболизис, сейчас он на аппарате ИВЛ, в медикаментозной коме. Прогноз осторожный, в лучшем случае — тяжёлая инвалидизация. Но борется. Шансы есть.
— Я могу его увидеть? — голос Алины дрогнул.
— На минуту. Только вы. Одна. Не трогать, не разговаривать. Просто посмотреть.
Он провёл её через шлюз в холодное, наполненное мерцанием мониторов и тихими шипениями аппаратов помещение. В глубине, за стеклянной перегородкой, лежал Вадим. Его было почти не узнать. Лицо осунулось и перекосилось, тело было опутано трубками и проводами. Рот занимала трубка аппарата, который с равномерным, пугающим шипением дышал за него.
Алина подошла ближе, прижав ладонь к холодному стеклу. Всё — и гнев на его бегство, и боль от предательства дочерей, и страх за будущее — смялось в один тугой комок в горле. Перед ней был не владелец квартиры, не объект судебной тяжбы, а просто человек. Слабый, сломанный, беспомощный. Её муж.
— Вадим… — прошептала она, зная, что он не слышит.
И тут произошло то, чего не предсказывал ни один врач. Веко Вадима дрогнуло. Потом ещё раз. С неимоверным усилием, будто сквозь толщу воды и бессознания, он приоткрыл глаз. Всего один. Второй остался закрытым парализованным веком. Мутный, невидящий взгляд блуждал по потолку, потом медленно, с титаническим усилием, сместился. Он увидел её.
Взгляд задержался. В нём не было осознанности, не было мысли. Но была какая-то первобытная, животная узнаваемость. Из уголка его глаза, того самого, что смог приоткрыться, медленно, по морщине, скатилась тяжёлая, единственная слеза.
Это была не просьба о прощении. Не признание вины. Это была просто человеческая слеза боли, страха и, возможно, того самого последнего узнавания. Цена, которую он заплатил за своё бегство, за свою нерешительность, за попытку угодить всем и спрятаться от выбора.
Алина не могла сдержать рыданий. Она стояла, прижав ко лбу кулак, и плакала. Плакала о нём, о их сломанной жизни, о той страшной ясности, которая пришла слишком поздно.
Врач мягко коснулся её плеча.
— Всё. Вам нужно выйти.
Она кивнула, последний раз взглянув на Вадима. Его глаз уже закрылся. Слеза засохла на щеке.
В коридоре Ольга всё так же сидела на стуле. Увидев Алину, она ничего не спросила. Просто протянула ей бумажную салфетку.
— Спасибо, что позвонили, — вытерла лицо Алина. — Не им.
— Я сделала это не для вас, — повторила Ольга свою старую фразу, но на этот раз в её голосе не было прежней холодной отстранённости. — Я сделала это для него. Чтобы хоть кто-то пришёл к нему не с расчётом, а просто потому, что… потому что должен быть рядом.
Она замолчала, затем добавила, глядя в пустой коридор:
— Теперь он никому не нужен. Точнее, нужен только как больной старик, от которого зависит исход дележа. Лена и Марина скоро приедут. С документами, с претензиями, с требованиями признать его недееспособным и назначить их опекунами. Чтобы контролировать всё. В том числе и то самое новое завещание, которое у меня.
Алина подняла на неё глаза. Война не закончилась. Она лишь вступила в новую, ещё более циничную фазу.
— Что в нём? — спросила она. — В завещании?
Ольга покачала головой.
— Я не знаю. Конверт запечатан. Но я могу предположить. Думаю, он попытался всё разделить. Часть — вам, как обещал. Часть — им, как должно. Но в его положении любое деление покажется кому-то несправедливым. И пока он здесь, они будут пытаться оспорить и это. И дарственную. И всё, что можно.
Она встала.
— Мой долг перед ним — передать завещание нотариусу в присутствии всех сторон, когда его состояние позволит или… или когда наступит иной исход. До тех пор я его никому не отдам. Даже под давлением. Но вам, Алина, нужно решить: вы будете бороться за этого человека? Или за то, что от него осталось?
Ольга взяла свою сумку и, не дожидаясь ответа, медленно пошла по коридору, скрываясь за поворотом.
Алина осталась одна перед тяжёлой дверью реанимации. За этой дверью лежал человек, подаривший ей дом и затем своим бегством разрушивший его. Человек, чья слеза стала для неё самой страшной и самой дорогой ценой правды.
Шаги в конце коридора заставили её обернуться. Быстрые, уверенные, стучащие каблуками по линолеуму. Лена. За ней, чуть поотстав, шла Марина, не поднимая глаз.
Битва за Вадима, за его волю, за их общую и такую одинокую жизнь, только начиналась. И на этот раз Алина знала — отступать некуда. Она выпрямила спину и приготовилась встретить их. Не как жертва, а как жена. Единственный человек в этом коридоре, чьи слёзы были пролиты не над имуществом, а над живым, сломанным человеком по ту сторону двери. Это было её оружие. И её самое тяжёлое бремя.