— Ты потратил наши накопления на окна на мощную акустику в свою машину? Чтобы слушать басы? Мы мерзнем из-за сквозняков, дети кашляют, а ты будешь ездить и пугать прохожих музыкой? Ты совсем оглох? Продавай этот сабвуфер, пока я не выставила тебя на мороз вместе с ним! — орала жена, увидев огромную колонку, которую муж вытащил из багажника машины, но Вадим уже перетащил тяжелую коробку через порог, тяжело дыша и довольно ухмыляясь.
Он с грохотом опустил груз на линолеум прихожей. Коробка была исполинской, глянцевой, вызывающе нарядной в этом тусклом коридоре с ободранными кошкой обоями. На картонном боку красовался хищный динамик в окружении нарисованных неоновых молний и агрессивных надписей на английском: «Extreme Bass», «Power», «Dominator». Эта вещь казалась здесь инородным телом, космическим кораблем, приземлившимся посреди коммунальной разрухи. Вадим выпрямился, вытирая пот со лба рукавом куртки, и посмотрел на жену не как на партнера, с которым нужно считаться, а как на досадную помеху, жужжащую над ухом в момент его триумфа.
— Ленка, ну хватит зудеть, а? — он расстегнул куртку, от него пахло холодной улицей, табаком и дешевым автомобильным ароматизатором «Елочка». — Ты на характеристики посмотри. Это же «Alpine», серия про-фес-си-о-наль-на-я. Я его урвал за полцены у знакомого, у Сереги, ну, который автозвуком занимается. Такие вещи в магазине не купишь, их с руками отрывают. А окна твои никуда не денутся. Рамы еще крепкие, советские, дерево — оно веками стоит. Подумаешь, дует немного. Скотчем малярным заклеим, поролон проложим — и Ташкент будет.
Елена стояла перед ним, зябко кутаясь в растянутую домашнюю кофту грубой вязки, которую носила еще в декрете. На ногах у неё были толстые, колючие шерстяные носки, поверх которых были надеты резиновые шлепанцы — единственный способ не чувствовать ледяной сквозняк, тянущийся по полу от балконной двери, как невидимая змея. В квартире было плюс восемнадцать, и это при работающих на полную мощность батареях. Ветер с улицы находил любую щель в рассохшемся дереве старых рам, свистел в микроскопические зазоры, выдувая все тепло, которое семья пыталась сохранить.
— Поролон? — тихо переспросила она, глядя на картонного монстра, перегородившего проход в туалет. В её голосе не было истерики, только глухая, свинцовая усталость. — Вадим, мы копили эти деньги четыре месяца. Я отказалась от зимних сапог, хожу в осенних ботинках с теплой стелькой. Мы на продуктах экономили, я курицу по акции через весь район тащила. Замерщик должен был прийти в четверг. Послезавтра. Ты понимаешь, что в четверг нам нечем будет платить? Ты отменил заказ?
Вадим закатил глаза и начал стягивать ботинки. Он делал это демонстративно медленно, показывая всем своим видом, что не намерен оправдываться перед женщиной, которая ничего не смыслит в настоящих мужских ценностях.
— Я перенес заказ. На весну, — бросил он небрежно. — На апрель. Ты головой-то своей экономической подумай. Сейчас сезон, цены взвинтили перед зимой, монтажники борзеют. А в марте-апреле скидки будут, не сезон же. Поставим те же самые окна, тот же профиль, но на тридцатку дешевле. Считай, я нам деньги сэкономил. А пока я буду ездить как человек, а не как лох с штатными пищалками, от которых уши вянут. Звук — это кайф, Лен. Это настроение. Я с работы еду уставший, начальник мозг вынес, пробки, грязь... Врубил басы — и перезагрузился. Я для семьи стараюсь, чтобы домой довольным приезжать, добрым, а не злым как собака.
Он протиснулся мимо нее в кухню, намеренно задев коробку бедром, словно проверяя её на прочность. Картон отозвался гулким, обещающим мощь звуком. Вадим открыл кран, налил стакан ледяной воды и залпом выпил, громко глотая. Он чувствовал себя героем, добытчиком, который принес в пещеру мамонта, пусть даже этот мамонт был сделан из фанеры, магнитов и проводов. Ему было абсолютно плевать, что пещера продувается всеми ветрами, а соплеменники стучат зубами от холода.
Елена прошла следом за ним, шаркая шлепанцами. Она смотрела на его широкую спину и видела перед собой не мужа, не отца двоих детей, а чужого, инфантильного переростка, застрявшего в пубертатном периоде. Ему было тридцать пять, но логика его поступков осталась на уровне пятнадцатилетнего подростка, которому дали карманные деньги на обеды, а он спустил их на сигареты и жвачку.
— На весну? — голос Елены стал жестким, сухим, как тот самый поролон, который он предлагал запихать в щели. — А зиму мы как переживем? Младший только после бронхита, Вадим! Врач сказала — избегать переохлаждения. В детской по полу такой сквозняк, что спичка гаснет, если к плинтусу поднести. Ты предлагаешь мне до апреля детей в шубах укладывать спать, чтобы папа мог в пробке музыку слушать и чувствовать себя крутым?
— Ой, не нагнетай, ради бога, — Вадим поморщился, словно у него заболел зуб, и с стуком поставил стакан в мойку. — Нормально в квартире. Свежо. Проветривать полезно, Комаровского почитай, микробы дохнут в прохладе. Закаливаться надо, а то вырастила тепличных растений. Чуть ветерок дунул — сразу сопли, сразу антибиотики. Я вот в детстве при деревянных окнах жил, щели были с палец толщиной, ватой затыкали — и ничего, вырос здоровый лом.
Он подошел к окну кухни, провел пальцем по подоконнику, где лежал слой серой пыли, смешанной с уличной копотью, которая залетала через щели даже при закрытых створках.
— И вообще, Лен, я устал впахивать и ничего не видеть. Дом — работа, дом — работа, кредит, коммуналка, сапоги, гречка. Имею я право на одну радость? Одну-единственную? Или я должен каждую копейку в этот склеп вкладывать, пока не сдохну? Я мужик, мне нужна отдушина. Техника — это моё хобби. У тебя вон, вышивание твоё, я же молчу, сколько нитки стоят.
— Мое вышивание стоит триста рублей раз в полгода, — отрезала Елена, скрестив руки на груди. — А твоя «отдушина» стоит шестьдесят тысяч. Шестьдесят! Это стоимость двух окон «под ключ» с откосами и подоконниками. Ты не отдушину купил. Ты украл комфорт у своих детей. Ты поменял здоровье семьи на понты перед пацанами на светофоре.
— Да замолчи ты уже про деньги! — он резко развернулся, и его лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. — Заработаю я на твои окна! Премию дадут к Новому году, халтуру возьму в такси по выходным. Нашла трагедию вселенского масштаба. Лучше бы порадовалась за мужа, оценила вещь. Там усилитель такой, моноблок, что волосы на голове шевелятся от давления. А ты только пилить умеешь. Скучная ты, Ленка. Как эта старая рама — скрипишь, ноешь и дуешь холодом.
Он вышел из кухни, демонстративно задев плечом косяк, всем своим видом показывая, что разговор окончен и победитель определен. Елена осталась стоять у холодной батареи, чувствуя, как внутри закипает не слепая ярость, а ледяная решимость. Она слышала, как в прихожей зашуршал картон — Вадим, не раздеваясь, начал распаковывать свою игрушку прямо на полу. Звук раздираемого скотча был резким, визгливым, похожим на звук, с которым рвется что-то важное и невосстановимое внутри самой семьи. По ногам снова потянуло холодом. Малярный скотч на форточке, который она клеила утром, опять отклеился от сырости и теперь безжизненно трепетал на сквозняке, как белый флаг капитуляции перед грядущей зимой.
Вадим втащил коробку в гостиную, сдвинув ногой детский коврик с машинками в сторону, словно это был мусор. Он действовал с одержимостью фанатика, готовящегося к ритуалу. Посреди комнаты, где обычно играли дети, теперь возвышался картонный обелиск его эгоизма. С неприятным, скрипучим звуком, от которого у Елены сводило зубы, он вытащил пенопластовые блоки, и на свет явилось «Оно».
Сабвуфер был огромным. Черный, обтянутый грубым карпетом ящик с блестящим диффузором посередине. Он выглядел чужеродно на фоне потертого дивана и старой стенки с книгами. Вадим нежно, почти интимно, провел ладонью по резиновому подвесу динамика, проверяя его упругость. Его глаза горели тем особым, нездоровым блеском, который появляется у игроманов при виде рулетки.
— Ты только глянь, Лен, — прошептал он, не замечая, как жена морщится от холода. — Это же литой корпус. Корзина алюминиевая, не штамповка какая-нибудь китайская. Двойная катушка. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что бас будет не просто гудеть, он будет бить. Прямо в грудь. Это физика, Лен, чистая энергия.
Елена молча отошла к балконной двери. Там, внизу, у порога, предательски сифонило. Она взяла рулон малярного скотча, который уже стал её постоянным спутником в эти дни, и присела на корточки. Ей хотелось плакать, но слез не было — только сухая злость и ощущение бессилия. Скотч ложился на холодную краску плохо, морщился и тут же отклеивался с краев из-за конденсата.
— Вадим, — сказала она, не оборачиваясь, продолжая разглаживать бесполезную бумажную ленту ледяными пальцами. — У нас в спальне четырнадцать градусов ночью было. Я сегодня спала в колготках. Дети под двумя одеялами потеют, раскрываются, а потом их продувает. А ты мне про алюминиевую корзину рассказываешь?
— Да далась тебе эта температура! — Вадим раздраженно махнул рукой, разматывая толстые, как удавы, силовые кабели. Медные жилы хищно блеснули в свете люстры. — Оденься теплее. Вон, свитер надень. У нас, между прочим, зима на носу, а не курорт. Ты вечно ищешь повод для нытья. То тебе дует, то тебе жарко. Тебе бы только страдать. А я, может, хочу жить, а не выживать.
Он достал из другой коробки усилитель — тяжелый металлический брусок с ребрами охлаждения. Поставил его прямо на журнальный столик, смахнув оттуда детские раскраски.
— Смотри, — он ткнул пальцем в клеммы. — Позолоченные контакты. Чтобы потерь сигнала не было. Я провода взял «нулевку», сечение — палец пролезет. Ток будет течь как река. Ты хоть представляешь, как это заиграет? Я буду ехать, и меня будут не просто слышать, меня будут чувствовать за квартал. Это уважение на дороге, понимаешь? Статус.
Елена поднялась с колен. Ноги затекли, поясницу ломило от сквозняка. Она посмотрела на мужа, который сидел на полу в окружении проводов, предохранителей и клемм, похожий на большого ребенка, дорвавшегося до конструктора. Только этот конструктор стоил их спокойствия и здоровья.
— Статус? — переспросила она, и её голос задрожал от напряжения. — Статус — это когда твоя семья живет в тепле. Статус — это когда у мужика дома порядок, а не руины. А у тебя, Вадим, это не статус. Это диагноз. Ты готов заморозить собственных детей, лишь бы какие-то незнакомые люди на улице обернулись на твою машину. Тебе плевать на нас. Тебе важно, чтобы у тебя «бахало».
— Ой, всё, включила философа, — огрызнулся Вадим, зачищая конец провода ножом. Изоляция упала на ковер. — Ты просто скучная, Лен. Мещанка. Тебе бы только борщи варить да занавески стирать. Ты не понимаешь красоты звука. Ты не понимаешь, что такое качественные низкие частоты. Это искусство, между прочим. Люди на концерты ходят за этим, а у меня концерт будет каждый день в машине.
— Искусство? — Елена подошла к нему и встала так, что её тень упала на усилитель. — Ты называешь искусством то, что заставляет стекла дребезжать и сигнализации у соседей срабатывать? Ты называешь искусством этот гул, от которого голова болит через пять минут? Ты эгоист, Вадим. Законченный, махровый эгоист.
Вадим поднял на неё глаза. В них не было раскаяния. В них было высокомерие человека, который считает, что он выше бытовых мелочей.
— Отойди, свет загораживаешь, — буркнул он. — И не каркай под руку. Я сейчас проверять буду.
— Проверять? — Елена отступила на шаг. — Ты не понесешь это в машину сейчас?
— Нет, конечно. Темно уже, холодно там ковыряться. Я дома все скоммутирую, проверю работоспособность. К музыкальному центру подключу через линейный вход. Надо же динамик «размять», прогреть подвес.
Он начал соединять провода, ловко орудуя отверткой. Елена смотрела на его руки. Те самые руки, которые уже полгода не могли прибить плинтус в коридоре. Те самые руки, которые ленились смазать петли на дверях. Но сейчас эти руки работали с ювелирной точностью, подключая дорогую игрушку.
— Вадим, не надо включать это дома, — попросила она, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Дети в соседней комнате мультики смотрят. Стены тонкие. Соседи снизу полицию вызовут, там бабушка старенькая.
— Ничего с твоей бабушкой не случится, пусть приобщается к культуре, — хмыкнул он, подсоединяя «тюльпаны» к задней панели старенького музыкального центра. — Я не громко. Только проверю, как качает. Мне нужно убедиться, что усилитель в защиту не уходит.
В комнате было холодно. Реально холодно. Термометр на стене показывал девятнадцать градусов, но по полу тянуло так, словно там было не больше десяти. Елена чувствовала этот холод кожей, чувствовала, как он пробирается под одежду, как стынут ноги. А Вадим сидел в футболке, разгоряченный азартом, и ему было тепло. Его грела мысль о том, какой он крутой, какую классную вещь он купил, как он всех перехитрил, сэкономив на окнах.
Он щелкнул тумблером питания. На усилителе загорелся синий светодиод, яркий, ядовитый, прорезавший полумрак комнаты. Сабвуфер тихо гулкнул, словно живое существо, пробуждающееся от спячки. Вадим довольно улыбнулся, потирая руки.
— Ну, с богом, — сказал он и потянулся к ручке громкости. — Сейчас мы узнаем, на что способны эти шестьсот ватт номинала.
Елена хотела выдернуть шнур из розетки, но замерла. Она поняла, что это бесполезно. Он все равно включит. Он найдет способ. Ей оставалось только смотреть, как он, с блаженной улыбкой на лице, готовит очередную пытку для их маленькой, промерзшей квартиры. В этом противостоянии физики и здравого смысла, герцы явно побеждали градусы. Вадим выбрал вибрацию воздуха вместо тепла, и он был абсолютно счастлив в своем безумии.
За окном окончательно стемнело, и вместе с сумерками в квартиру пришел настоящий, пронизывающий холод. Батареи, огненные на ощупь, не справлялись: тепло мгновенно выдувалось через микроскопические, но многочисленные щели в рассохшихся рамах. Елена накинула на плечи плед, чувствуя, как ледяной воздух стелется по полу, огибая мебель и кусая за лодыжки. В детской было тихо — уставшие после школы и садика, с заложенными носами, дети пытались уснуть под двумя одеялами, создавая свой собственный микроклимат в кроватях.
Но тишина в квартире была обманчивой и недолгой. В гостиной Вадим завершил последние приготовления. Он выбрал на телефоне специальный тестовый трек — не музыку, а низкочастотный синус, предназначенный для «разминки» подвеса динамика.
— Ну, держись, — подмигнул он жене, словно они были сообщниками в каком-то веселом деле, и нажал «Play».
Сначала звука не было. Было ощущение, будто в комнате резко изменилось атмосферное давление. Воздух сгустился, стал плотным и вязким. А потом началось. Низкий, утробный гул возник ниоткуда и заполнил собой все пространство. Это не было похоже на работу обычных колонок — звук не шел из одной точки, он рождался прямо в стенах, в полу, в самой структуре панельного дома.
Пол под ногами Елены мелко задрожал. В серванте жалобно звякнули парадные бокалы, которые доставали только на Новый год. Но страшнее всего повели себя окна. Те самые старые деревянные рамы, на замену которых они копили полгода, вдруг ожили. Стекла в них завибрировали с противным, дребезжащим звуком, резонируя в такт басовым волнам. Казалось, что старая замазка сейчас выкрошится окончательно, и стекла просто выпадут наружу, на мокрый асфальт двора.
— Вадим, выключи! — крикнула Елена, но её голос утонул в плотной вате баса.
Он не слышал. Или делал вид, что не слышит. Вадим сидел на корточках перед своим черным алтарем, блаженно прикрыв глаза. Он положил ладонь на корпус сабвуфера, чувствуя, как внутри ящика бьется мощное сердце. Гул нарастал, меняя тональность, опускаясь все ниже, туда, где звук переходит в чистую физическую вибрацию, вызывающую тошноту и тревогу.
Елена подбежала к нему и с силой ударила по плечу.
— Выключи немедленно! Ты стекла выбьешь!
Вадим неохотно, с гримасой досады, чуть убавил громкость. Гул стал тише, но пол продолжал подрагивать, словно квартира стояла на линии метрополитена.
— Ты чего истеришь? — он снял наушники, которые зачем-то надел на шею. — Это же самый сок. Тридцать герц. Ты чувствуешь, как печень вибрирует? Это и есть настоящий глубокий бас. «Alpine» веников не вяжет. Смотри, какой ход диффузора! Сантиметра три, не меньше!
— Вадим, ты посмотри на окно! — Елена ткнула пальцем в сторону балкона. — Стекло ходуном ходит! Оно сейчас лопнет! У нас рамы гнилые, они на честном слове держатся! Ты хочешь, чтобы мы вообще без окон остались в минус пять?
— Да не лопнет оно, не выдумывай, — отмахнулся он, с любовью протирая пыль с глянцевого колпачка динамика. — Стекло — материал упругий. Ну, звенит немного, резонанс поймал. Подумаешь. Зато слышишь, какая мощь? И это я даже на половину «гейна» не выкрутил. Представь, что будет в машине. Это же массаж всего тела!
— Дети спят! — прошипела Елена, наклоняясь к его лицу. — Ты понимаешь, что эта вибрация идет по стенам? У соседей люстра качается, наверное! Младший и так кашляет, ему покой нужен, а ты устроил здесь полигон! У тебя совесть есть?
Вадим медленно поднялся. Теперь он нависал над ней, большой, уверенный в своей правоте мужчина, который купил себе дорогую игрушку и не собирается позволять какой-то женщине портить ему праздник. В его глазах читалось холодное, снисходительное презрение.
— Слушай, Лен, вот честно, ты меня достала, — он говорил спокойно, но в этом спокойствии было больше яда, чем в крике. — Ты вечно всем недовольна. Купил машину — не та. Купил акустику — громко. Хочу окна поменять весной — холодно. Ты скучная. Ты понимаешь это? Ты стала скучной, серой мышью. У тебя нет интересов. Никаких. Только кастрюли, тряпки и сопли детей. Ты завидуешь.
— Я завидую? — Елена задохнулась от возмущения, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я завидую тому, что ты спустил наши деньги на эту коробку? Тому, что я хожу в рваных колготках под джинсами, чтобы не мерзнуть, а ты покупаешь провода по цене золота?
— Да, завидуешь! — перебил он, повышая голос. — Потому что у меня есть страсть. У меня есть хобби. Я развиваюсь, я разбираюсь в технике, я живу! А ты? Что ты видела, кроме своей кухни? Ты меня душишь своей бытовухой. Я мужик, мне нужно пространство, мне нужен звук! Я заработал эти деньги, я имею право потратить их на то, что приносит мне радость. А ты только и умеешь, что считать копейки и ныть про сквозняки. Оденься теплее, если холодно! Вон, плед возьми второй. Проблема на ровном месте.
Он снова наклонился к усилителю и демонстративно крутанул ручку громкости.
— Сейчас еще один трек прогоню, на «неграх», там бас пожирнее будет. И не стой над душой, энергию портишь. Иди к детям, раз так переживаешь.
Сабвуфер рявкнул. На этот раз это был не ровный гул, а жесткий, ритмичный бит, от которого, казалось, штукатурка начала сыпаться за обоями. Удар, еще удар. Каждый бит отдавался в груди Елены болезненным толчком. Она увидела, как малярный скотч на форточке окончательно отклеился и повис, жалко трепеща от звуковой волны. Стекла в серванте задребезжали так, словно просились наружу, подальше от этого безумия.
Елена стояла посреди комнаты, оглушенная не столько звуком, сколько осознанием пропасти, которая разверзлась между ними. Он не просто не слышал её аргументов. Ему было плевать. Он наслаждался своей властью. Он чувствовал себя хозяином положения, повелителем звука, который может заставить вибрировать мир вокруг себя по своему желанию. А она, с её проблемами, холодом и болезнями детей, была для него лишь досадным фоном, помехами в эфире.
Вадим сидел на полу, покачивая головой в такт биту, и улыбался. Улыбался своему отражению в глянцевом диффузоре. Он был счастлив. Здесь и сейчас, в промерзшей квартире, под дребезжание старых рам, он чувствовал себя победителем. И ничто — ни холод, ни мольбы жены — не могло заставить его выключить этот звук. Он был оглушен собственным эгоизмом, и эта глухота была страшнее любых децибелов.
Вадим выключил музыку, но в ушах все еще стоял плотный, давящий гул. Он был доволен собой так, как может быть доволен только человек, убедившийся в правильности своего безумства. Похлопав черный карпет сабвуфера, словно холку верного пса, он потянулся до хруста в суставах.
— Ладно, пусть остывает, — бросил он, не глядя на жену. — Пойду в душ сполоснусь. Пыльный он какой-то, этот бас, растряс меня всего. А ты, Лен, не дуйся. Потом спасибо скажешь, когда я тебя с ветерком и музыкой на дачу повезу.
Он вышел из комнаты, насвистывая мелодию, которую только что прогнал через свои драгоценные шестьсот ватт. Дверь в ванную хлопнула, зашумела вода. Вадим смывал с себя усталость рабочего дня, предвкушая вечер, полный гордости за новую покупку. Он оставил свое сокровище посреди гостиной, совершенно уверенный в своей неприкосновенности и праве сильного.
Елена осталась одна. Тишина, наступившая в комнате, была не облегчением, а зловещим затишьем перед чем-то неотвратимым. Она посмотрела на свои руки — они дрожали. Но не от страха, а от холода и переизбытка адреналина, который наконец-то нашел выход. Слова кончились. Аргументы про здоровье детей, про сквозняки, про экономию — все это разбилось о глухую стену его эгоизма. Он не понимал человеческого языка. Значит, нужно говорить на языке действий. На языке физики, которую он так любил.
Она медленно пошла на кухню. Шаги были тяжелыми, решительными. В мойке стояла его кружка с недопитым чаем — сладким, липким, крепким. Елена взяла её. Затем открыла ящик со столовыми приборами и достала нож. Не большой, не тесак для мяса, а узкий, острый нож для чистки овощей. Его лезвие холодно блеснуло в свете кухонной лампы.
Вернувшись в гостиную, она подошла к «алтарю». Сабвуфер смотрел на неё своим глянцевым глазом, отражая искаженную фигуру женщины в растянутой кофте. Елена не колебалась ни секунды. В её движениях не было истерики, не было рывков. Была только ледяная, хирургическая точность.
Она с силой вонзила нож в мягкий, упругий резиновый подвес динамика. Раздался неприятный, чмокающий звук. Вадим говорил, что подвес сделан из вспененной резины для лучшего хода? Отлично. Нож шел легко. Елена провела лезвием по кругу, вспарывая «губу» динамика, превращая инженерный шедевр в кусок бесполезного мусора. Диффузор бессильно провалился внутрь корзины.
Но этого было мало. Она перевела взгляд на усилитель. Он был еще теплым. Сквозь вентиляционные решетки виднелись платы и конденсаторы. Елена подняла кружку и методично, не пролив ни капли мимо, вылила остатки сладкого чая прямо внутрь металлического корпуса. Жидкость с тихим шипением ушла в недра дорогой электроники, растекаясь по схемам, заливая те самые позолоченные контакты, которыми так гордился муж. Теперь это была просто груда мокрого металла.
— Вот тебе и охлаждение, — тихо, без эмоций произнесла она.
А затем наступил финал. Елена подошла к балконной двери. Той самой, которую она заклеивала скотчем, прокладывала ватой, укрывала одеялами. Она сорвала скотч резким движением, скомкала его и бросила на пол. Повернула ручку и рывком распахнула дверь настежь.
Ноябрьский воздух, сырой и ледяной, ворвался в комнату как хищный зверь. Он мгновенно заполнил пространство, выстужая остатки тепла. Елена пошла в другую комнату, в спальню, на кухню — и везде открывала окна. Настежь. Широко. Шторы взметнулись, танцуя на сквозняке безумный танец. Квартира за пару минут превратилась в улицу. Температура стремительно падала, сравниваясь с забортной.
Елена вернулась в гостиную, села в кресло прямо напротив изуродованной колонки, поплотнее запахнула кофту и стала ждать.
Вода в ванной стихла. Через минуту дверь открылась, и вышел Вадим. Он был в одних трусах, с полотенцем на шее, раскрасневшийся и распаренный.
— Бр-р-р, ну и дубак, — весело крикнул он, вытирая голову. — Ты чего, проветри...
Слова застряли у него в горле. Он вошел в гостиную и замер. Ледяной ветер ударил его в мокрое тело, заставив кожу мгновенно покрыться мурашками. Шторы бились о подоконник с сухим треском. С улицы доносился шум проезжающих машин, теперь ничем не глушимый.
Но смотрел он не на окна. Его взгляд был прикован к центру комнаты. К тому, что осталось от его мечты. Он увидел разрезанный динамик, похожий на разинутый в крике рот. Увидел темную лужу под усилителем, которая медленно капала на ковер.
— Ты... — выдохнул он. Голос сел, превратившись в сип. — Ты что наделала? Ты что натворила, дура?!
Вадим бросился к сабвуферу, упал перед ним на колени, не чувствуя холода. Он трогал разрезанную резину, его пальцы влипли в сладкий чай на корпусе усилителя. Он пытался сложить края разреза, как будто это могло помочь, как будто это была рана на живом теле.
— Это же... Это же шестьдесят тысяч... — бормотал он, поднимая на жену глаза, полные ужаса и непонимания. — Ты совсем больная? Ты психопатка? Зачем?!
Елена сидела неподвижно, как статуя. Ветер шевелил её волосы, но она даже не моргала. В её взгляде было абсолютное, космическое равнодушие.
— Зачем? — спокойно переспросила она, и её голос прозвучал страшнее любого крика в этом ледяном склепе. — Ты же сам сказал, Вадим. Окна нам не нужны. Рамы еще крепкие. А свежий воздух полезен для здоровья. Закаляйся. Ты же мужик, здоровый лом.
— Ты убила технику! — заорал он, вскакивая на ноги. Его трясло — то ли от бешенства, то ли от холода, который уже пробирал до костей. — Я на неё горбатился! Я тебя сейчас...
— Что? — она даже не шелохнулась. — Ударишь? Давай. Только окна я не закрою. И скотч клеить больше не буду. Ты хотел жить без окон? Живи. Ты хотел ездить с басами? Езди. Вон твой бас, забирай. В пакетик сложи и катайся.
— Закрой окна! — взвизгнул Вадим, обнимая себя за плечи. — Дети же заболеют! Ты о них подумала, тварь?!
— О детях? — Елена горько усмехнулась. — Дети сейчас у бабушки. Я позвонила маме, пока ты мылся. Она их забрала десять минут назад. Так что здесь только мы с тобой, Вадим. И твой свежий воздух. Наслаждайся. Это твой статус. Твой выбор.
Она встала, прошла мимо него, задев плечом его ледяную, мокрую руку, и направилась в прихожую. Там она надела куртку, шапку, застегнула молнию до самого подбородка. Вадим стоял посреди выстуженной гостиной, рядом с трупом своей акустики, в одних трусах, синея от холода. Ветер гулял по квартире, хлопая межкомнатными дверьми.
— Ты куда? — растерянно спросил он, стуча зубами. Вся его спесь, вся его «мужицкая» бравада испарилась вместе с теплом.
— Гулять, — бросила Елена, открывая входную дверь. — Домой не жди. Квартира твоя, музыка твоя, климат тоже твой. Живи, радуйся. Никто тебе больше не мешает.
Дверь захлопнулась. Вадим остался один. Он посмотрел на распахнутый балкон, откуда несло мокрым снегом. Посмотрел на залитый чаем усилитель. Он хотел броситься закрывать окна, спасать тепло, но ноги приросли к полу. Он понял, что закрывать окна бесполезно. Холод был уже не снаружи. Холод был теперь внутри, и никакой скотч, никакой поролон и никакие шестьсот ватт мощности не могли его согреть. Это была абсолютная, звенящая пустота, в которой замерзало само время…